things i forgot to tell you

Не то чтобы он лишился сна из-за этого. Это просто... всплывает в его голове. Временами. Все отлично, правда. Все прекрасно. Мама Луки поднимает трубку каждый раз, когда он звонит, после двух дней молчания, и уверяет его, что она в порядке. Сейчас ее голос кажется беззаботным через динамик, но иногда он звучит хрипло, как будто она сорвала его, но Лука не знает, связано ли это с ее здоровьем или это просто дерьмовая связь, и тот факт, что он не может сказать ей об этом, вызывает чувство вины в животе. Его папа, о чудо, высылает ему деньги. Меньше, чем обычно, и уведомление, которое он получает, когда приходит перевод, оставляет его недовольным и напряженным, даже когда он пытается подавить чувства, даже когда он говорит себе, что должен быть благодарен за любую сумму денег, отправленную ему. Он больше не в старшей школе. У него есть работа. Он сможет принять это. Так он и принимает это. Что касается Элиотта, они идут пить кофе в среду и бродят по кампусу, когда у них в пятницу появляется свободное время, как обычно, и это нормально. Лука по-доброму оскорбляет отвратительно сладкий кофе Элиотта, который тот заказывает, а Элиотт высмеивает то, как Лука гримасничает, делая первый глоток своего собственного американо. Он называет это претенциозным. Широко улыбаясь при этом. — Это ты здесь начинающий художник, — говорит ему Лука, делая еще один глоток. При этом немного обжигая свой язык: — Как я могу быть претенциозен, если это ты ходишь с самокруткой за ухом? Элиотт только проводит рукой по волосам Луки в попытке в шутку оттолкнуть его, не прикладывая никаких усилий для этого. Он смеется: — Да, как скажешь, — и упускает взгляд Луки, направленный на него, пока тот исправляет беспорядок на своей голове. В пятницу они лежат на траве перед зданием общественных наук, среди десятка других студентов, и Элиотт рассказывает ему о своем новом художественном проекте, над которым он начинает работать для одного из своих курсов, а затем начинает играть в ”это облако похоже на”— в основном с самим собой, потому что его идеи настолько нелепы, что Лука слишком часто смеется, чтобы найти достойный ответ. Все хорошо. Элиотт выглядит лучше, немного. Его глаза выглядят менее пустыми, и блеск в них вернулся, даже если он все еще значительно притуплен. Он держит спину прямо, при этом сильно отталкиваясь при ходьбе. Лука не смеет спрашивать, идя так, Элиотт чувствует себя лучше, или это было что-то совершенно другое. Он не уверен, что хочет знать. И если он слишком долго смотрит на пальцы Элиотта, обвивающие бумажный стаканчик, когда они выходят из кофейни, никто не должен знать. Никто не должен знать о том, как его взгляд падает на губы Элиотта, когда он улыбается на полуденном солнце, или о том, как, Лука думает, это произошло. Это случилось. Что за черт. С каждым днем мысли все менее мучительны. Они в порядке. Они друзья. Элиотта весело дразнить, с ним весело тусоваться, с ним весело общаться. Возможно, они переспали, но это было только один раз, они оба были пьяны и эмоционально истощены, и что бы между ними не было — это было хорошо, конечно же, но это было одноразово. Элиотт явно выбросил это из головы, как только все произошло. Луке просто нужно найти способ сделать то же самое. Они друзья, как и в последние несколько месяцев, и если Луке придется каким-то образом справляться с этой странной смесью облегчения и растерянности, которые он сейчас чувствует то, это его личное дело. Как будто ничего не случилось.

*

То есть, пока это не случится снова.

*

Лука погружается в это снова. Он может признать это, хорошо. В свою защиту, когда Элиотт сказал, что у него есть травка, которой он не против поделиться, пока они шли к автобусной остановке возле кампуса, Лука ничего насчет такого не думал. Все хорошо. Они делали так много раз и до этого. Элиотт как всегда посылает свои ”я крутой и высокий и расслабленный” сигналы, его плечи слегка согнуты, и это также заставляет Луку расслабиться. Он обнаружил, что ему очень легко расслабиться рядом с Элиоттом. Поэтому он говорит: — Да, конечно, — и пожимает плечами, добавляя: — Бесплатная травка не повредит. Элиотт улыбается. — Конечно же, нет, — таков его ответ. К этому времени, воспоминание о том, что произошло между ними, больше похоже на то, что Лука по какой-то причине придумал себе, чем на то, что это произошло на самом деле. Прошло более двух недель. Лука пытается не думать об этом и может с гордостью объявить, что, в основном, он добился успеха в этом. Время от времени по его телу пробегает дрожь, когда Элиотт делает что-то, и это застает его врасплох, но это глупо, и Лука просто отмахивается от этого, как от незначительного. Мы оба вернулись к нормальной жизни, думает он. Это его первая ошибка. У Элиотта они снимают обувь и вешают куртки у входной двери, а затем Элиотт идет на кухню, чтобы посмотреть, есть ли в холодильнике что-нибудь, что они могли бы съесть, пока Лука зависает в гостиной. У окна на стене прикреплен новый рисунок, и Лука некоторое время смотрит на него, но, судя по всему, не может понять, что тот означает, потому что это что-то вроде современного искусства, что-то непонятное и беспорядочное, смесь резких линий и темных цветов, и, вообще, он не хорош в этом. Элиотт же здесь художник. Ему нравятся рисунки Элиотта. Раньше он насмехался над ними, дразня, но быстро прекратил, когда понял, насколько Элиотт старательно защищал их, и как глупая шутка заставила того чувствовать себя плохо, когда это совсем не то, чего добивался Лука. Он смотрит на маленькую художественную выставку на стене Элиотта почти каждый раз, когда приходит к нему, замечая, как рисунки меняются или как Элиотт прикрепляет на стенку новые, рядом с уже известными Луке. Иногда, он с восхищением смотрит на них. А иногда, это порождает странное чувство иррациональной ревности в его груди. Иногда он хочет быть увлечен чем-то, как Элиотт своим искусством. В чем-то, в чем он может потерять себя, если не хочет думать о чем-либо. Что-то, что он мог бы создать сам. Интересно, каково это, сделать что-то из ничего и иметь достаточно смелости, чтобы показать это миру. И затем Элиотт входит в комнату, момент упущен, и Лука отрывается от просмотра. После этого время останавливается, но в хорошем смысле. Они немного курят, тусуются, смеются и разговаривают. Элиотт в какой-то момент включает музыку, а затем притворяется обиженным, когда Лука говорит, что дабстеп ужасен, и, усмехаясь, просит его выключить музыку. Элиотт вместо этого увеличивает громкость и улыбается в ответ. Лука бросает в него подушку, промахиваясь, а затем едва успевает среагировать, когда Элиотт поднимает ее с пола и бросается ему ответ, пока тот возвращается к дивану. Она ударяет Луку по лицу, и он издает пронзительный крик, заставляя Элиотта разразиться смехом. Лука пытается скрыть свою улыбку, хмурясь, но терпит неудачу. — Здорово, что тебе нравится издеваться надо мной, — бормочет он, и в его фразе просачиваются нотки веселья. Элиотт пожимает плечами, все еще улыбаясь. — Ты начал это, — говорит он, снова посмеиваясь, а затем поднимает свой косяк с пепельницы и затягивается. Лука наблюдает за дымом, когда тот выдыхает, смотрит, как он рассеивается и исчезает в воздухе между ними. Он может чувствовать, что атмосфера меняется, превращаясь в нечто иное. Затем он говорит: — Ты выглядишь лучше. Это заявление просто вырывается из него, прежде чем Лука успевает подумать об этом. Легко говорить об этом, когда Элиотт широко улыбается, как будто это то, что он готов всегда делать, когда он расслаблен и весел. Хорошо когда, он такой. Элиотт поворачивается, чтобы взглянуть на него, и его глаза светятся. — Я? — Разве это не так? Вопрос растворяется между ними. Элиотт снова закуривает свой косяк вместо ответа, и Лука наблюдает, как дым снова рассеивается, становясь все прозрачнее и прозрачнее, пока не исчезает, а затем, он снова смотрит на Элиотта, а Элиотт уже смотрит на него. Все идет под откос с этого момента. Он не знает, на этот раз, кто кого целует первым. Он лишь знает, что когда это происходит, он ощущает жар до кончиков пальцев от сильного давления к его губам. Лука, на мгновение, понимает, что сейчас, когда он трезвый, все ощущается по-другому, и у него перехватывает дыхание. Руки Элиотта лежат на его челюсти, затем поднимаются к волосам, и Лука чувствует, как сжимаются его пальцы, когда он открывает рот, позволяя Элиотту углубить поцелуй. Он сжимает футболку Элиотта, чувствуя, как тот кусает его нижнюю губу и осторожно тянет ее на себя, затем снова лижет рот Луки, и настолько абсурдно то, что все это посылает дрожь по его спине. Он прижимается ближе, выдыхает, когда Элиотт наклоняет голову и сильнее прижимает Луку к дивану, толкаясь и надвигаясь, как волна. Кажется простым то, как Элиотт схватил его за талию и как Лука позволил себе переместиться на колени Элиотта, и как они продолжают обмениваться глубокими, обжигающими поцелуями, которые заставляют воздух в комнате нагреться за считанные минуты. — Черт, — произносит Элиотт себе под нос, когда они отстраняются друг от друга, — Черт, Лука. — Ага, — соглашается он, а затем снова целует Элиотта, скорее инстинктивно, чем по своему желанию, потому что это так хорошо, и он не под сильным кайфом от травы, но уже чувствует себя слегка опьяненным от этого, и, блять, блять. Вот они и ”вернулись к нормальной жизни”. Когда Элиотт сдвигается и прижимает бедро к ногам Луки, он такой твердый под ним, сильный, когда хватает его за талию одной рукой, а другой скользит к бедру Луку, оставляя ее там. Рука Луки отпускает футболку Элиотта и движется вверх, вверх по его груди и шее и вверх до волос, проводит пальцами по ним, хватает их и наклоняет голову Элиотта туда, где он этого хочет, а затем Лука дрожит, когда чувствует, как у Элиотта перехватывает дыхание напротив его собственных губ. Это головокружительно. Разум Луки уплывает. Он на пробу прижимает бедра, снова повинуясь инстинкту, потому что, блять, он уже наполовину тверд, лишь от поцелуя, а затем повторяет движение, когда Элиотт начинает задыхаться. Лука ощущает контроль, что бывает довольно редко, над тем, что делает, но также он немного нестабилен, словно все его тело стало жидким. Он снова опускается вниз, а затем Элиотт тянет его вверх на своих коленях, положив руку на бедро Луки, и это создает такое давление, которое заставляет Луку прервать поцелуй и выпустить из себя гортанный стон. Элиотт оставляет дорожку поцелуев вдоль линии челюсти Луки, перед тем как горячо пробормотать в его кожу: — Могу ли я — немного подвинуть тебя, лишь…, — и Лука кивает, прежде чем он осознает это, проводя пальцами сквозь волосы Элиотта. Элиотт опускает руки к заднице Луки, а его рот опускает вниз, к шее Луки, решительнее и сильнее, прижимая их еще ближе друг к другу, и Лука ощущает даже через четыре слоя ткани, насколько они тверды. Иисус, думает он. Господи, блять. Маленькими круговыми движениями он начинает двигать бедрами, беспомощно ища трения, когда другой задыхающийся стон вырывается из него. — Черт, Лука, — он замечает, как Элиотт, произнося это, подчеркивает каждое слово укусом в основания шеи Луки. Лука наклоняет голову, пытаясь предоставить ему больше места: — Это так горячо ... Что горячо, хочет сказать он, но вместо этого затаивает дыхание. Он слабо думает о, что же мы делаем, но это развеивается, когда Элиотт слегка приподнимает бедра, и Лука немного падает вперед, обхватив рукой шею Элиотта. Может быть, он под кайфом, в конце концов. Он не знает. Сложно сказать, в этот момент, когда Элиотт под ним источает тепло, оставляет кусачие и обжигающие поцелуи в шею Луки и играет с поясом его джинсов там, где задралась футболка. — Элиотт, — говорит он в волосы Элиотта с закрытыми глазами. Он знает, что покраснел. Он ощущает жар, тягучесть и тяжесть, как будто он состоит из патоки. Он снова опускается, более резко на этот раз, заставляя теплу внутри него накапливаться: — Пожалуйста, прикоснись ко мне. И Элиотт стонет: — О, Боже, — а затем: — Хорошо, — его речь с медленного ритма перетекает в более резкий и быстрый, а затем его пальцы царапают голову Луки и он толкает Луку, немного задевая его бедра, в то время как руками пробираясь под нижнее белье Луки и — Элиотт обхватывает его пальцами, и Лука хрипло и пронзительно стонет, прижимаясь губами к виску Элиотта, сопровождая стон хныканьем, повторяющимися ох, ох звуками, когда Элиотт начинает резко двигать рукой, заставляя Луку крепче держаться за него и невольно шевелить бедрами. Лука должен быть смущен, может быть, звуками, которые он издает, или тем, как недолго он готов продержаться с того момента, как Элиотт обхватил его пальцами. Сейчас ему все равно. Он кладет руку под футболку Элиотта, скользит ладонью по ребрам, не понимая, его пульс настолько же быстр, как и у него, или нет. Рука Элиотта продолжает двигаться. Лука теряет счет времени. Все сужается до прикосновения Элиотта, тепло начинает накапливаться в животе Луки, все больше и больше с каждым движением. Больше не беспокоясь о том, какие звуки он издает, он погружается в это, прижимая губы к виску Элиотта, затем к его волосам. Элиотт сжимает его, притягивая, затем снова возвращается к тому ритму, который вызывает у Луки головокружение, и это хорошо, это очень хорошо. Это охуительно хорошо. — Лука, могу я… — начинает Элиотт, и Лука настолько не сосредоточен, что упускает то, что Элиотт произносит дальше, только замечая неуклюжий жест, который тот показывает между ними, и то, как его щеки слегка покраснели, и затем он кивает, не уверенный в том, на что он согласен, но все равно едва заботясь об этом, черт возьми, он просто хочет, чтобы Элиотт продолжал двигаться, заставляя чувствовать себя — А затем Элиотт возясь, неуклюже расстегивает молнию на своих штанах, спускает свои боксеры вниз и перемещается, слегка толкая бедра Луки вниз, потом еще немного, а затем крепко обхватывает их двоих руками, скользя по ним, и Лука наклоняется вперед, затаив дыхание, толкается к нему, чувствуя головокружение и жар из-за всего этого. После этого Элиотт не тратит время впустую, быстро и резко двигая своим запястьем, слегка подмахивая бедрами, чтобы создать еще большее трение, наклоняется, и Лука чувствует язык и зубы у основания своей шеи, и из-за этого он начинает, через некоторое время, толкаться к прикосновению, задыхаясь напротив виска Элиотта, и содрогается, беспомощно впиваясь ногтями в голову Элиотта. Когда он кончает, следуя прямо за ним, Элиотт втягивает его в грязный поцелуй, и Лука позволяет переместить себя, немного задыхаясь, его голова качается, ощущаясь свободно на плечах.

*

Ему требуется несколько минут, чтобы прийти в себя, и он проводит их с закрытыми глазами, опустив лицо вниз, в то время как Элиотт пытается отдышаться под ним. Туман в его голове рассеивается медленно, но верно. Лука дрожащими руками натягивает джинсы и чувствует, как Элиотт смотрит на него. Когда Лука смотрит на него в ответ, первое, что Элиотт говорит: — Блять. Его глаза темные. Его волосы в беспорядке, а губы красные от поцелуев. Лука думает, я сделал это. Он отвечает: — Да, — больше похоже на выдох, чем ответ, затем снова закрывает глаза — Да, знаю. Они отстраняются друг от друга, и Лука соскальзывает с колен Элиотта, а Элиотт тяжело опускается поодаль от него на диване. Лука не сводит глаз с потолка, затем смотрит на тени, наблюдая, как они движутся, когда солнечный свет проникает в комнату, а затем снова исчезает через некоторое время. Он слышит свое дыхание и кровь, стучащую в его голове, шепчущую, как море. Он ждет, когда буря утихнет. Затем он говорит: — Элиотт, — и когда парень смотрит на него, Лука спрашивает, будучи все еще немного не в себе: — Это все будет продолжаться? Элиотт моргает, затем неуверенно облизывает губы. Лука старается не следить за этим движением слишком внимательно. — Я… я не знаю. И да. Лука тоже не знает. Он не думает, что смог бы справиться с очередным циклом они не говорят об этом — это сводит Луку с ума — все вернулось к норме — это происходит снова, но в то же время он не уверен, какой ответ он ожидает получить. Если он вообще ожидает ответа. Потому что, окей, они смогли проигнорировать одно пьяное недоразумение поздней ночью, в те часы было легче списать это на что-то другое. Но это? Среди бела дня они были под кайфом. Какое бы состояние ”вернуться к норме” им не удалось установить после первого раза, оно рухнуло в ту секунду, когда Лука позволил Элиотту притянуть его на свои колени и вылизать ему рот. — Ты хотел бы повторить? Лука поворачивает голову так быстро, что его зрение на секунду плывет, и он почти уверен, что он что-то не так понял. Но нет — Элиотт выжидающе смотрит на него с другой стороны дивана, хотя и немного застенчиво. Он выглядит нерешительным и смущенным, когда вытягивает руки над спинкой дивана, как будто в странной попытке рассеять атмосферу между ними. — Что? — Не хочешь ли ты, — повторяет Элиотт, снова нервно облизывая губы, — хочешь, чтобы это повторилось? Лука расслышал вопрос и в первый раз, но это не меняет того факта, что когда Элиотт повторяет его, его мыслительный процесс как бы просто замирает. — Я имею в виду — я не…, — начинает он, а затем затихает, почти запинаясь в словах, чтобы продолжить, — знаю. Элиотт глубоко вздохнул и еще больше облокотился на диван. Ни один из них ничего не говорит. Лука все время возвращается к вопросу, но не может найти приличного ответа, ничего существенного не приходит. Он борется с желанием спрятать лицо в руках. Затем Элиотт тихо говорит: — Это хорошо. С тобой. Это застает Луку врасплох — достаточно, чтобы он повернулся и посмотрел на Элиотта, временно забывая о том, насколько ему неловко. Элиотт откинул голову назад и закрыл глаза, кусая губу, словно не осознавая, что вообще делает это. Он хорошо выглядит, когда солнце, проникая через окно, освещает его профиль. Лука глупо удивляется, осознавая, почему он так и не понял, насколько привлекателен Элиотт, пока они не стали спать. — Я не знаю, как насчет тебя, но… — продолжает Элиотт, но затем резко останавливается, словно борется с тем, что хочет сказать. Лука продолжает смотреть на него. После слов Элиотта в его груди застенчиво прорастает странная храбрость. По какой-то прихоти он выпаливает: — Похоже, что я хорошая замена кому-то. Это должна была быть шутка, но прозвучало совсем иначе. Он наблюдает за складкой между бровей Элиотта, когда тот хмурится, а затем парень поворачивает голову и наконец, смотрит на него. — Не говори о себе так. — Ну, это правда. Это клево, — Лука пожимает плечами, прежде чем Элиотт может сказать что-то еще, потому что на самом деле — это не имеет большого значения. Во всяком случае, не такое большое. Это было поводом для всего этого, не так ли? Тот факт, что они позволяют всему выйти из-под контроля, становится проблемой: — Без шуток. Я имею в виду — ты спросил, хочу ли я, чтобы это повторилось, и я, — он пытается успокоить свои нервы, не совсем уверенный в том, что говорит, цепляясь за отголоски храбрости в своей груди, — не знаю, но в последнее время много дерьма на меня навалилось: — Лука резко жестикулирует между ними: — это было неплохим отвлечением. В любом случае. Это так. Элиотт вздыхает, выглядя при этом более задумчивым, чем уставшим. — Да, — тихо отвечает он. Его плечи двигаются, когда он вдыхает и выдыхает: — Это тоже отвлекает меня. Слова повисли в воздухе между ними на мгновение. Лука отводит взгляд от глаз Элиотта, когда он, наконец, спустя некоторое время говорит: — Кроме того, я не думаю, что смогу опять просто проигнорировать это, — затем румянец начинает пробираться обратно к лицу Луки: — Мне тоже было хорошо. — Да, у меня были подозрения, — говорит ему Элиотт. Его голос становится немного мягче: — В любом случае, ты не вел себя тихо в… — и тогда Лука не может не повернуться и не ударить его в бедро, потому что теперь его лицо пылает, пока тот тихо бормочет в ответ: — О, черт тебя подери, Ох, дерьмо, больно, Лука, какого черта ... — а потом он смеется, его глаза сужаются, а звук его смеха снимает все напряжение между ними. Лука выдыхает, затем наклоняет голову, чтобы скрыть улыбку от странного, внезапного и легкого облегчения.

*

— Чувак, — говорит Идрисс перед тем, как засунуть картошку в рот, — что у тебя на шее? Лука растерянно смотрит на него. — Что? Он знает, что это некультурно, но на самом деле он не обращал внимания на то, о чем Идрисс говорил последние несколько минут. Люди в его групповом чате по генетике спорили об ответах на свой последний тест, из-за чего бомбило Луку, и он не мог не взглянуть на некоторые сообщения, потому что он пытался сохранить надежду на прохождение этого теста насколько это возможно. Это в основном безнадежное дело, но все же. Идрисс кидает на него взгляд. Лука откладывает телефон. — У тебя что-то на шее, — с улыбкой повторяет Идрисс своим невинным голосом, с которым Лука слишком хорошо знаком: — Это пробудило мое любопытство, вот и все. Лука хочет, чтобы тот никогда не спрашивал его об этом. — У меня ничего нет на шее, — говорит он слишком быстро, отводя взгляд от того, как глаза Идрисса загораются в тот момент, когда он слышит, как нейтрально пытается звучать Лука. Это такая слабая ложь, что он чувствует себя плохо на секунду: — Почему бы тебе не сосредоточиться на еде, а не пялиться на меня? Они в Макдональдсе недалеко от кампуса, потому что Лука на самом деле не может позволить себе ничего более изворотливого, а Макдональдс также всегда был любимым местом Идрисса, и после того, как Лука встретил его на одной из вечеринок, все пришло к тому, что теперь они вдвоем ходят сюда. Элиотт однажды сказал ему, что Идрисс обычно приглашал девушек на свидания сюда. Идрисс продолжает отрицать этот факт. Здесь, в углу стоит группа школьников из средней школы, спорящих о чем-то и пихающих свои телефоны друг другу в лицо, мать с плачущим ребенком через несколько столов перед ними, и девушка за кассовым аппаратом, которая посылает Луке странный взгляд, с тех пор он вошел в это место. Он понятия не имеет, почему Идрисс решил обсудить есть ли у него что-то на шее прямо здесь и сейчас. — Но у тебя есть кое-что, — продолжает Идрисс, улыбаясь, и Лука, черт возьми, думает, почему он всегда оказывается в таких ситуациях? Он должен был просто вернуться к чтению сообщений группового чата, черт возьми. Софьян прав, когда говорит, что Лука серьезно делает Идрисса слишком навязчивым: — Это выглядит подозрительно похоже на за — — Это синяк, — перебивает он и старается не вздрагивать от того, насколько ужасно это звучит: — Ничего такого нет, это просто синяк. — Лука, только ради своего же блага, — говорит Идрисс, выглядя так, словно он наслаждается жизнью, — ты думаешь, я настолько глуп? И у Луки нет другого выбора, кроме как вздохнуть, и позволить Идриссу украсть две его картошки фри; ему приходится бороться с желанием прикрыть след на шее рукой, как какая-то девушка в романтической комедии с плохим сценарием. Все это между ним и Элиоттом... продолжает происходить. Похоже, что теперь, когда они это признали, оно продолжает действовать само по себе. И это не часто, это случалось только дважды, после того случая на этом богом забытом диване, но все еще достаточно часто, чтобы следы от Элиотта на шее Луки не успевали исчезать во время перерывов. Следовательно, там, в Макдональдсе, он борется с глупым предположением друга, даже если тот, в некотором смысле, и прав. Это чертовски странно. Это не вина Луки, что у Элиотта настолько умелый рот, или что у него, походу, пунктик на шею Луки, или что Лука позволяет ему делать то, что он хочет, большую часть времени, потому что то, что делает Элиотт, действительно чертовски круто. Однако, Лука также той частью своего разума понимает, которая не сосредоточена на звуках в Макдональдсе или пытается разобраться с Идриссом, что, возможно, они, он и Элиотт, ведут себя слегка глупо. Немного туповато и недостаточно осторожно, даже не смотря на то, что он удивительно легко позволяет Элиотту крепко обнять и поцеловать себя глубоким и обжигающим поцелуем, и наносить отметины на его кожу, на те места, где Лука не может прикрыть или спрятать их. Он делает вдох. — Идрисс, ты можешь просто забыть об этом, — бормочет Лука. Он делает все возможное, чтобы игнорировать то, как девушка за кассой продолжает смотреть на него. Идрисс крадет еще одну картошку фри, хотя он до сих пор не доел свою: — Я думаю, мы оба знаем, что это такое, Господи. Идрисс смеется. И этот звук отдает теплом. — Ну что, расскажешь, тогда? — Ты уверен, что хочешь, чтобы я, — говорит Лука вместо нет, потому что Идрисс все равно уже знает ответ, — потому что я могу, но у меня сложилось впечатление, что ты играешь за другую команду, а детали — — Хорошо, хорошо, я просто подшучиваю над тобой, — усмехается Идрисс, поднимая руки вверх. Лука закатывает глаза, не в силах совладать с собой, и Идрисс поднимает на него брови: — Хэй, это же хорошо для тебя. Ты думаешь, что-нибудь из этого получится? На этот раз Лука действительно поднимает руку до отметины, как будто он запросто сможет стереть ее. В его разуме всплывает Элиотт, который прижимается губами к шее и плечу, кусая его, а затем успокаивающе проводит языком. Лука отодвигает эту мысль в уголок своего разума, где ей и место. — Нет, — он качает головой, пытаясь избавиться от этой мысли, а затем шлепает Идрисса по руке, когда тот снова пытается украсть еду. Идрисс, должно быть, издевается: — Нет, ничего.

*

В следующий раз, после того, как Элиотт прижимает Луку к входной двери своей квартиры и целует глубоко, а затем заставляет его задыхаться и дрожать прямо перед тем, как двинуться дальше в квартиру, после того, как Лука возвращает услугу и отсасывает Элиотту под его вздохи и случайные тихие блять, Лука или, о Боже, и после того, как они отстраняются друг от друга, Лука говорит: — Я думаю, что мы должны установить некоторые правила. Элиотт, все еще дыша немного быстрее, чем обычно, бормочет через некоторое время: — Какие правила? — Правила, — повторяет Лука, указывая между ними, где он сидит на кровати, скрестив ноги, и где Элиотт вытянулся в нескольких дюймах от него, с низко сидящими боксерами на бедрах: — Об этом. — Ох, — Элиотт поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. Его глаза темные — Ладно, наверное. Если ты хочешь. Потому что, видите, Лука думал об этом. С тех пор, как Идрисс спросил его об этом глупом засосе, который выглядывал из-за воротника его футболки, и позже, когда Лука прижал к нему пальцы, чувствуя свой пульс прямо. Он и Элиотт, возможно, согласились бы, что они оба извлекли из этого что-то хорошее для них обоих, и это здорово, но дело в том, что иногда такие вещи становятся размытыми. Они перешли черту. А поскольку они друзья, и Лука хотел бы остаться друзьями с Элиоттом в будущем, и не разрушать их дружбу, потому что они были слишком возбуждены или недостаточно осторожны, правила были бы хорошей идеей. Вот о чем он думает. Он рассказывает об этом Элиотту, на что тот неожиданно смеется, говоря: — Похоже, у тебя есть какой-то опыт с этими ограничениями, — а затем: — Есть ли что-то, о чем я не знаю? Лука толкает его безо всякой силы. — Заткнись, — говорит он, звуча позабавлено и застенчиво: — Есть много вещей, о которых ты не знаешь. Элиотт садится. Это движение заставляет его нижнее белье опуститься на его бедрах еще на дюйм ниже. — Уверен, так и есть, — смеется он, проводя рукой по волосам: — Но, конечно, если ты хочешь правила, мы можем установить некоторые. Поэтому Лука начинает копаться в содержимом своего рюкзака, пока не находит лист бумаги, который можно использовать — это его задание по биологии, которое было несколько недель назад, — и вытаскивает ручку, и пишет "правила" большими буквами наверху страницы, подчеркивая это дважды. Они начинают думать о них. Лука записывает "никому не рассказывать об этом", а Элиотт предлагает "не оставлять видимых следов друг на друге", смеясь, после того, как Лука рассказал ему о тонких комментариях Идрисса. Они добавляют "оба свободны для свиданий в любое время, когда они не пожелали бы" и "оба могут свободно спать с другими людьми", также потому, что, в некотором смысле, это кажется справедливым. Затем Лука пишет "не спать в одной постели", на что Элиотт ухмыляется: — Я знал, что тебе все-таки понравился мой диван. В конце они пишут ”без чувств”. Резкими движениями Лука и это подчеркивает дважды, чувствуя себя при этом немного глупо. Элиотт откидывается на кровать, когда все готово, и говорит, немного удивляясь: — Это как в ”Всем парням, которых я любила раньше”, — и Лука не может сдержать смех, потому что ну серьезно. — Нет, это не так, — говорит он, закатывая глаза, и складывает лист бумаги пополам, затем снова, а потом убирает его в рюкзак. Он уверен, что когда-то Мика заставлял его посмотреть этот фильм, но все, что он помнит о сюжете, расплывчато и неясно, потому что он провел большую часть времени, просто просматривая уведомления на своем телефоне вместо того, чтобы смотреть его, пока Мика не стал бороться с устройством в его руках, жалуясь на него, что тот не уважает их совместное времяпрепровождение. — Да, я имею в виду, — он пожимает плечами, — они не спали друг с другом, но я говорю о правилах и обо всем, — говорит ему Элиотт. Слова легко соскальзывают с его языка. И на самом деле Лука имел в виду, что это не похоже на фильм, потому что они не собираются влюбляться друг в друга, но затем проглатывает слова, прежде чем те смогли покинуть его рот. — Да, хорошо, — соглашается он. Элиотт посылает ему улыбку. В любом случае, это и так очевидно.