things i forgot to tell you

— Скажи мне кое-что. Они лежат на кровати в уютной тишине, окутанные полумраком, и солнце за окном почти село, когда Лука заговорил, лопнув это пузырь вокруг них. Элиотт шевелится, лежа на боку, но не открывает глаза. Лука смотрит на его ресницы, наблюдая, как появляются морщинки, когда тот хмурится, когда последние лучи солнечного света попадают ему на лицо. — Мм? Лука ощущает комфорт, приятную усталость и немного беззаботности, когда спрашивает: — Это дало тебе хоть что-то? Это уже седьмой раз, когда они делают это. Не то чтобы Лука подсчитывал каждый раз, он просто осознает это как те часы, которые тикают где-то в комнате, даже если вы не обращаете внимания на них. Семь раз они заставляли друг друга задыхаться от прикосновения рук, в основном, в квартире Элиотта, но один раз и у Луки, когда все остальные отсутствовали, и ещё один раз, когда они переместились в ванную на какой-то вечеринке и дурачились там. Здесь ничего такого нет, просто все ощущается хорошо, а иногда и великолепно. Но Луке любопытно. Правила работают. Лука и Элиотт тоже сработались вместе, продолжая придерживаться этих правил. Лука никогда не остается на ночь, и ни у кого из них не появляются новые царапины или синяки, и это — на удивление легко. Лука чувствует себя более спокойным, в некотором смысле, зная, что сейчас границы установлены, тем более, что все, что он делает с Элиоттом, почему-то, действительно, действительно хорошо. Он не ожидал, что все будет так, когда это началось, и какая-то часть его разума даже ожидала, что наслаждение исчезнет через три, может быть, четыре раза, но каким-то образом, оно есть и сейчас. Элиотт очень хорош со своими руками и ртом, у него крепкое телосложение, и Лука очень увлечен этим. Опрометчиво то, как это быстро отвлекает его внимание, как будто прикосновение Элиотта просто выбивает все остальное из его головы. Лука не привык к такому. Иногда он задается вопросом, чувствует ли Элиотт то же самое. Объективно, к счастью, он знает ответ на этот вопрос, но это простой вопрос — как тот чувствует себя, помогает ли ему все это. В нескольких дюймах от него Элиотт фыркает, но не открывает глаза. — Если бы это мне ничего не давало, я думаю, ты бы уже давно понял это. Он звучит так, каким его видит Лука — уставшим и довольным. Лука приподнимается на локте, пытаясь отогнать дымку действительно хорошего секса и игнорировать призрачную теплоту прикосновений Элиотта, все еще ощущающуюся на его коже, стараясь не думать о том, как Элиотт сжимал его напряжённые бёдра и целовал его, когда Лука обернул свои ноги вокруг талии Элиотта, и тот перевернул его с такой легкостью, что Лука на секунду лишился дыхания. Он отгоняет воспоминание, качая головой, и говорит, улыбаясь: — Хорошо, тогда я перефразирую. Это помогло тебе с расставанием? После этого глаза Элиотта лениво открываются. Лука с любопытством смотрит на него, наблюдая, как его зрачки сужаются в скудном свете комнаты. — Прости, если это нетактично, или еще слишком рано, или что-то в этом роде, — бормочет Лука, пожимая плечами: — Но мне любопытно, — а затем, когда Элиотт, мыча, кусает нижнюю губу и не отвечает, Лука добавляет, чувствуя, как что-то подкрадывается к его позвоночнику: — Но ты можешь не отвечать, если не хочешь. — Нет, я… — начинает Элиотт, звуча достаточно непринужденно, затем переворачивается на спину и смотрит на потолок, а не на Луку: — Я просто думаю. — Ладно. Тишина снова воцарилась между ними, но на этот раз все ощущается по-другому. Лука мельком думает, что, возможно, ему не следовало спрашивать об этом. В последнее время Элиотт выглядел нормально, почти полностью пришедшим в норму, и между ними все шло гладко, становясь все лучше и лучше. Но, может быть, Элиотту было не так легко, как ему. Хотя это мимолетная мысль. Лука слышит звук машин снаружи, когда его разум возвращается, и смотрит на то, как глаза Элиотта бродят по потолку. Наконец, Элиотт говорит: — Я думаю — это помогает, да. В некотором роде. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на Луку, и в странном свете, проникающем через окно, его глаза выглядят серыми. Лука поднимает брови. — В некотором роде? — Я не думаю о многих вещах, когда я рядом с тобой, — небрежно говорит ему Элиотт, произнося мысли Луки вслух: — Это хорошо. Знаешь, это не часто происходит со мной. — Ну, — говорит Лука, снова пожимая плечами: — В этом и был смысл, верно? Элиотт улыбается. — Верно. Может быть, они и говорят о сексе, но вдруг, когда взгляд Луки ловит улыбку Элиотта и затем задерживается на ней, он понимает, как же хорошо выглядит Элиотт. Это нелепо, думает Лука про себя. Это нечестно. Смешно. Потихоньку отталкивая мысль о внезапной привлекательности Элиотта, он пытается взъерошить и без того запутанные волосы Элиотта. — Для того, чтобы нам обоим не утонуть в стрессе и печали, я думаю. При этом Элиотт пытается увернуться от руки Луки, широко улыбаясь, когда ему не удается сделать это. — Я думаю, ты переоцениваешь, насколько грустным я был после разрыва, — говорит ему Элиотт. Он позволяет Луке играть со своими волосами, слегка наклоняясь, будто это приятно. Лука сначала смеется, но потом понимает, насколько Элиотт серьезен на самом деле. — Чувак, — он закатывает глаза, игриво отталкивая голову Элиотта: — Я видел, как ты грустил. Я был рядом с тобой на диване, когда ты напился и уставился на выключенный экран телевизора, помнишь? — Ну, да, мне было грустно, хорошо, — отвечает Элиотт, но затем его улыбка становится немного меньше, и что-то проскальзывает по его лицу. Лука моргает и чувствует, что атмосфера немного меняется. Он снова проводит рукой по волосам Элиотта, но на этот раз его движение замедляется. Становится мягче: — Но… я думаю, все это началось очень давно. У нас было свое время, у меня и Люсиль. Знаешь, в конце концов, мы почти перегрызли друг другу глотки. Лука не знал этого. Это немного смущает его. — Но вы были… — начинает он, затем останавливается. Так влюблены, хочет сказать он сначала, но это не правильно. В конце концов, он бормочет: — Вы были вместе так долго. Элиотт вздыхает. — Да уж. Я думаю, что мы оба немного устали друг от друга. Это заставляет Луку чувствовать себя странно. Он позволяет своей руке выскользнуть из волос Элиотта, вместо этого толкая его обнаженное плечо: — Как думаешь, вы когда-нибудь снова будете вместе? Тот пожимает плечами. — Я не знаю. Может быть. Каково это, хочет внезапно спросить Лука, но не осмеливается, встречаться с кем-то так долго? Каково это, быть с кем-то годами, а потом иметь достаточно сил, чтобы отпустить его? Но это глупая мысль. Лука думает, что за глупые вопросы, зачем он вообще об этом спрашивает? Элиотт вообще, вероятно, даже не хочет говорить с ним об этом. Конечно, они друзья, но это так. Элиотт согласился спать друг с другом, не изливая душу о том, что Лука спрашивал у него. Лука здесь на какое-то время, потому что секс хорош, а их договоренность удобна. Таким образом, он проглатывает слова. — Ну, в любом случае, я рад, что это помогает тебе, — говорит он вместо долгой паузы, изо всех сил стараясь звучать небрежно, чтобы изменить слишком серьезное настроение в комнате, — потому что, если это не так, то мне будет немного неловко. Ведь, для меня все это отлично работает. Элиотт смеется, и солнечный свет исчезает за окном. — Практичный, как и всегда. — Да, я такой. Элиотт ухмыляется сам себе, затем поднимается. Лука наблюдает, как его мышцы двигаются, когда он вытягивается. — Итак, — начинает разговор Элиотт, — ты говоришь, что я хорош в постели? Я польщен, Лука, спасибо… — и тогда Лука не может сдержать ответную улыбку, даже когда он бормочет в ответ: — Заткнись, самодовольный мудак. Элиотт пытается подмигнуть ему и терпит неудачу, и Лука дразнит его этим до конца вечера, пока он, наконец, не одевается, не собирает свои вещи и не идет домой.

*

И, конечно же, как и большинство вещей для Луки, все идет прекрасно, пока вдруг кое-что не происходит.

*

Сначала, он получает телефонный звонок утром, когда сидит за кухонным столом, стараясь не заснуть, пока ест свои хлопья. — Лука Лалльман? — говорит женский голос, как только он поднимает трубку, и, прежде чем он успевает ответить, продолжает: — Я звоню из медицинского центра Лиона, это… — это насчет его мамы. Лука не является ее законным опекуном или чем-то в этом роде, но он указан в качестве экстренного контакта или человека, к которому они обращаются первым, если случилось что-то серьезное. Не то чтобы он мог что-либо сделать с этим, но того факта, что его имя фигурирует в медицинских документах его матери, было достаточно, чтобы успокоить чувство вины, за то, что он сделал, когда был запутанным шестнадцатилетним подростком. Теперь этого недостаточно. Лука прислушивается к голосу на другом конце телефона, ложка замерла на полпути, и он ощущает что-то тяжелое в своей груди. В любом случае, он ничем не сможет помочь: у его матери случился срыв, рассказывает женщина, это что-то вроде спада в ее ”как она себя чувствует” графике. Такое случается. Она очень старалась, и им, скорее всего, придется снова поменять лекарства, но это не настолько серьезно. Они звонят ему только потому, что это стандартная процедура. Лука задается вопросом, должно ли это быть утешительным — то, как голос медсестры звучит отстранено, почти скучающе. — Хорошо, — говорит он ей, смотря на миску с хлопьями перед ним, — могу ли я… Может ли сейчас моя мама поговорить со мной? — Мне очень жаль, — говорит женщина, и Лука представляет, как она пожимает плечами, и крепче сжимает свой телефон: — Не сейчас, но я дам ей знать, что вы спросили, когда ей станет лучше. Когда ей станет лучше. Тяжелое чувство в его желудке нарастает, превращаясь в сталь. — Хорошо. Спасибо. Медсестра на другом конце линии беззвучно гудит. Лука вешает трубку.

*

Это не имеет большого значения. Не настолько большое для Луки в те дни. Это то, что он говорит себе. Немногое может показаться проблемой, когда он в шестнадцать лет оказался бездомным и тайно спал в подвале друга, когда в семнадцать изо всех сил старается платить за аренду каждый месяц, борясь с самим собой на каждом шагу, пока ему не удается встать на ноги, смиряясь с тем, как обстоят дела. Он знает, что ничего не может сделать, чтобы помочь. Лука знает это. Он помнит самый первый разговор, который у него был с доктором его мамы, о ее проблемах, где он узнал, что такое психическое заболевание и как оно будет влиять на его семью с тех пор. Ему тогда было восемь лет. Доктор сказал: — Лука, выздоровление — это непросто. Но он все еще чувствует себя дерьмово. Это неожиданно и тяжело для него, и он не может отмахнуться от этого. День близится к концу, но ужасное чувство все еще присутствует у него в желудке, и память о телефонном разговоре грызет его мысли. Он отсидел три лекции, а затем Ян пишет ему о совместном обеде, и он решает идти. Артур и Элиотт тоже там. И дело в том, что Лука умеет притворяться. Поэтому он улыбается, шутит и заталкивает тяжелое чувство все глубже и глубже, на протяжении всего обеда, и, если кто-то замечает, что с ним что-то не так, они не говорят об этом. Позже, Лука идет на работу, несколько часов подряд складывает книги, натянуто улыбаясь клиентам, и затем идет домой.

*

Они не разрешают ему поговорить с его мамой и на следующий день, и на следующий, и на следующий, и Лука ощущает, словно он опять в старшей школе. И он опять утопает во всем. То, говорит он себе, что он думает о своей маме и то, что он волнуется из-за того, что не может ей помочь, является лишь наполовину правдой, и это заставляет его чувствовать себя еще хуже. Лука не настолько самоотвержен, на самом деле — он чертовски эгоистичен. Тут дело не в нем, но он все равно перетягивает все на себя. Телефонный звонок был небольшим напоминанием того, от чего он отмахивался, а то есть напоминанием того, что ему снова нужно звонить каждую неделю или две, просто чтобы проверить, как поживает его мама. Это была та искра, которая разожгла огонь. Вместо этого Лука чувствует, что ему снова шестнадцать, он застрял на месте, из которого никогда не выберется, чувствуя себя одиноким, беспомощным и немного напуганным. Это смешно, и это не должно иметь смысла, но, тем не менее — имеет. Он не может помочь своей маме — он даже не может помочь себе. Он чувствует себя виноватым, ничтожным и ужасным. Это тянет его на дно. Он хорошо помнит, как однажды его отец много лет назад сказал ему: — Знаешь, ты, и правда, очень эгоистичный ребенок. Он даже не помнит, к чему это было сказано. Насчет денег, может быть. Он не желал отправлять его мать на другой конец страны, даже если, в конце концов, это все-таки произошло. Лука лишь помнит эти слова. Он и об этом думает. И он держался, но Ян определенно заметил, что что-то с ним не так, потому что сейчас у него такое выражение лица, когда он готов к серьезному разговору, к чему Лука не готов. Все в порядке. Лука, возможно, снова раздувает из мухи слона, переживая об этом, и что все может измениться. Это именно то, что он говорит Яну, когда тот загоняет его в угол на автобусной остановке после того, как Лука днем выходил из класса. — Кроме того, — добавляет Лука, делая вид, что читает расписание автобусов, хотя он уже знает его наизусть: — Разве у тебя сейчас нет лекции? — Чувак, я знаю, что тебя что-то беспокоит, — говорит Ян, игнорируя его. Он хватает Луку за плечо, чтобы тот посмотрел ему в лицо, что Лука и делает: — Что происходит? — Это глупо, хорошо? — говорит он, внутренне ругая себя. Он делает вдох, но это не помогает: — Все так же, как всегда. Связано с моей мамой. И это тоже заставляет его чувствовать, будто он вернулся в старшую школу — то, как выражение лица Яна превращается из растерянного в беспокойное, то, как его брови нахмурились и как он расправляет свои плечи, словно готовясь к бою, даже когда драки нет. Это напоминает Луке о тех годах, когда Ян находился рядом с ним, в его комнате, потому что он чувствовал себя немного лучше, спал на его диване, когда дела дома становились хуже, снова и снова говоря ложь ему в лицо и всегда получая прощение взамен. Это напоминает Луке о чувствах, вьющихся в его груди, которые сделали доброту Яна на вид больше, чем она была на самом деле. Я совершенно не заслуживаю этого, думает он, но ничего не говорит. — Разве мы обязаны говорить об этом, — спрашивает он, доставая телефон из кармана, и смотрит на время, моля, чтобы автобус приехал как можно быстрее: — Я просто слишком остро реагирую. Понимаешь, ничего другого я сделать не могу. Вот так он и говорит обо всем, потому что он дерьмовый сын. Лука никогда не скажет ”моей маме становится хуже, и я беспокоюсь за нее”. Он неясно говорит об этом, и Ян знает, почему тот так поступает, ведь он был рядом с ним с самого начала. Лука говорит ”я не хочу говорить об этом”, вместо того, чтобы признать, что происходит, или рассказать всю правду, а не только ее часть. В половине случаев он вообще не думает о своей маме, просто потому, что так легче. Он полон дерьма. Он знает это. — Хорошо, — говорит Ян, как будто тоже понимая это. Он все еще обеспокоен, но его взгляд стал мягче. Он слишком хорош для Луки, и здесь нет ничего удивительного: — Но постарайся не слишком волноваться об этом, хорошо, Лулу? Если ты когда-нибудь захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти. — Я знаю, — говорит Лука, а затем, когда автобус, наконец-то, приезжает, добавляет: — Спасибо.

*

И может быть, это еще один дерьмовый поступок, за который он будет винить себя позже, но Ян сказал: постарайся не слишком волноваться об этом, верно? Лука знает, что может его отвлечь от этого. хэй, пишет он Элиотту в тот вечер, быстро скользя пальцами по клавиатуре, могу я прийти сегодня вечером? Помимо обеда с парнями несколько дней назад, они едва видели друг друга. Лука берет двойную смену на работе, просто чтобы занять себя чем-то другим, отвлекаясь от глупых мыслей в своей голове и от еще более глупой вины. Элиотт упомянул о необходимости завершить какой-то проект в последний раз, когда они разговаривали, так что он, скорее всего, занят. Но Лука все равно отправляет сообщение, затем смотрит на экран своего телефона, пока тот не затухает, и продолжает смотреть, ощущая беспокойство и зуд. Затем телефон звонит. конечно, отвечает Элиотта, когда захочешь. А затем Лука хватает ключи и куртку и выходит за дверь, прежде чем Мика или Лиза даже получат возможность спросить, куда он идет. Дверь Элиотта в квартиру, когда Лука добирается туда, закрыта. Лука провел всю поездку на автобусе, кусая губу и пытаясь заглушить мысли о том, что с ним происходит, но даже сейчас они все еще с ним. Он может чувствовать их в своих кончиках пальцев и тяжесть в его животе, свернувшуюся как дым. Все хорошо, говорит он себе, стараясь вернуть себе равнодушный вид, когда он входит в дом, у тебя все хорошо. Элиотт, когда Лука входит в прихожую, а затем в гостиную, пытается приклеить что-то к стене кусочками клейкой ленты. Лента больше прилипает к его пальцам, чем к стене, и Элиотт явно борется с этим, но все же посылает Луке яркую улыбку, когда замечает его. — Привет, — говорит Элиотт, искренне радуясь, что Лука здесь: — Можешь помочь мне? Лука подходит ближе и держит рисунок на стене, пока Элиотт борется с лентой и, наконец, побеждает. Этот рисунок меньше других, но он яркий, и Лука не может понять, что он означает на этот раз. Может быть, еще один абстракционизм — здесь много серовато-синего и светло-оранжевого, и, похоже, что Элиотт пытался запечатлеть солнечный свет, может быть, рассвет, или отражение солнца в окне. Это красиво. — Тебе нравится? — спрашивает Элиотт, освободившись от ленты, и поворачивается к Луке. Лука смотрит на рисунок несколько секунд, затем кивает, и улыбка Элиотта увеличивается, Лука поворачивается к нему и хватает его за футболку, притягивая вниз для поцелуя. Неряшливо, но Луке все равно. Первые несколько секунд Элиотт кажется удивленным, прежде чем он успокаивается и позволяет Луке облизать его губы, прижаться к себе и сразу же углубить поцелуй и делать то, чего тот хочет. Их зубы сталкиваются друг с другом, но Лука просто продолжает поцелуй, наклоняет голову и сосредотачивается на том, насколько теплы губы Элиотта и как тот кладет руки на его талию, вдыхает и выдыхает. Этого не достаточно. Он заканчивает поцелуй так же внезапно, как и начал его. Элиотт остается с открытыми и покрасневшими губами, в его глазах плескается удивление. Лука крепче сжимает ткань футболки Элиотта в кулак, затем тянет за нее. — Пойдем в кровать, — говорит он. Элиотт сглатывает, и Лука чувствует, как глаза Элиотта бродят по лицу Луки, как будто пытаясь найти что-то. Он облизывает губы. Элиотт пристально смотрит на это движение. — Хорошо, я… хорошо, — говорит Элиотт, а затем наклоняется, чтобы снова поцеловать Луку, не двигаясь с того места, где они стоят. Он обхватывает лицо Луки и наклоняет голову туда, где он этого хочет, и это — то, что делает Элиотт, то, как он делает все это медленно, тепло и неторопливо, как его пальцы скользят по линии челюсти Луки, как он целует верхнюю губу Луки, затем его нижнюю губу, а затем уголок его рта. Это слишком медленно для Луки. Он чувствует, как нарастает беспокойство, как и всегда, целовать Элиотта приятно, но на этот раз это не отвлекает. Что-то продолжает гудеть под кожей Луки. Что-то все еще тянет его на дно. Убери это, думает он, погружая пальцы в волосы Элиотта и держа его, отвлеки меня. Поэтому он встает на цыпочки и встречает Элиотта на полпути, затем он немного отходит, и кусает нижнюю губу Элиотта, разгорячая его, чтоб тот перестал быть таким нежным и медлительным. Это то, что ему нужно. Это притупляет чувства — ощущение тяжести в животе все еще присутствует, но не настолько заметно. Гудение в затылке затихает. Это правильный путь. Им просто нужно продолжать идти в том же направлении. — Пойдем, — бормочет он Элиотту в губы, опускаясь, чтобы прижаться поцелуями к линии челюсти Элиотта, затем к шее, прикасаясь почти невинно без укуса: — Пойдем в кровать, давай. Элиотт снова смотрит ему в лицо, его глаза темны, и это заставляет Луку сравнить их с небом прямо перед началом шторма. Но затем Элиотт нахмуривается и чуть отодвигается, хотя его руки все еще крепко держатся за талию Луки. — Лука, все в порядке? Что бы он не искал на лице Луки до этого, он все же, должно быть, нашел это. Лука нетерпеливо вздыхает. — Да, я в порядке, — говорит он, но это выходит странно, поэтому он пытается разбавить это следующими словами: — Слушай, если ты не хочешь идти в кровать, просто скажи, мы можем продолжить на диване… — Лука, я серьезно. — У меня все хорошо, — повторяет он. На этот раз нетерпение слышится в его голосе. Он отступает назад: — Мне просто нужно… Почему ты спрашиваешь? Элиотт стоит, держа руки в воздухе, в нескольких дюймах от Луки. Он легким движением качает головой. — Кажется, ты немного... отвлечен. — Я не отвлечен, — фыркает он, закатывая глаза: — Я просто возбужден. Это заставляет Элиотта фыркнуть. — Возбужден? — Да, — говорит Лука, улыбаясь, как и Элиотт. Если его улыбка немного и натянута, то Элиотт, похоже, этого не замечает: — Надеюсь, это прояснило ситуацию, потому что ”пошли в кровать” — нет. — Хорошо, хорошо, — говорит Элиотт, а затем подходит ближе, и Лука целует его улыбку, а Элиотт позволяет ему задать темп и наклоняет голову, а затем тянет его в коридор и затем дальше по квартире: — Пошли. И тогда Лука просто позволяет этому случиться. Это быстро, второпях и немного отчаянно, потому что Лука просто хочет избавиться от чертовски упрямой и нелепой вины в своем желудке, снять ее и оставить на полу, как он снимает свою одежду, а затем затащить Элиотта на кровать и не отпускать. Элиотт толкает его на матрац, затем проглатывает все тихие oх-oх звуки, которые издает Лука, хватая его за плечи, когда Элиотт входит, затем держится за него, когда Элиотт набирает ритм, его толчки небольшие, но быстрые, а движения его бедер достаточно сильны, чтобы толкать тело Луки чуть дальше по кровати, пока он не прижимает одну руку к изголовью, а другую — к лопаткам Элиотта, впиваясь ногтями в кожу, когда он выдыхает: — Черт, блять, Элиотт, — только наполовину осознавая, что он говорит. Если на спине Элиотта остались какие-то следы то, по крайней мере, их будет не так легко увидеть. В этот момент, это хорошо и знакомо, и это действует, действует, когда Лука начинает ощущать тепло, скручивающееся в животе, и когда он начинает подмахивать бедрами к толчкам Элиотта, заставляя Элиотта задыхаться и проклятьям вырываться из его рта, и когда он слегка меняет наклон своих бедер, и следующий толчок заставляет Луку высоко и внезапно хныкать, заставляя все его тело вспыхнуть, и выгибать спину. Лука кончает, скользя руками по спине Элиотта и прикусывая свои губы, чтобы заглушить высокие стоны в своём горле, натягиваясь как тетива, а затем, дрожит, когда Элиотт обвивает его рукой, подталкивая его еще дальше. В течение долгого времени он ни о чем не думает, кроме того, как чувствует Элиотта внутри себя, движения его бедер становятся неровными, и как быстро бьется его сердце. Это все, что у него в голове. После — после того, как Элиотт наваливается на него и прижимает лоб к плечу Луки, после того как он переводит дыхание — Лука, наконец, блаженно и спокойно смотрит на потолок. Если вина, беспомощность и чувство того, что он застрял на одном месте, вернутся, — а они, вероятно, вернутся, что Лука знает, потому что иногда он может быть глупым, но не настолько глупым — то пока им придется подождать. — Элиотт, кончай с этим, — бормочет Лука через некоторое время, когда Элиотт все еще лежит на нем и не выглядит так, будто действительно собирается двигаться, но не отталкивает его, а лишь скользит пальцами по позвоночнику Элиотта: — Знаешь, ты немного тяжелый. Элиотт гудит. Звуча немного сонно. — Кончать с чем? — лениво говорит он, не поднимая голову от того места, где она лежит под подбородком Луки, — я думал, что это то, что я только что сделал… А потом Лука отталкивает его одним быстрым движением. Элиотт успевает лишь издать испуганный крик, а затем он хватается за кровать, чтобы не упасть на пол. —Ты думаешь, что ты настолько забавный, — говорит Лука, когда Элиотт бросает на него оскорбленный взгляд, а затем хватает свои боксеры, которые лежали под кроватью, и надевает их. — Это было предательством, — сообщает ему Элиотт, звуча совершенно серьезно, но затем выражение его лица утопает в улыбке, когда Лука фыркает. Элиотт надевает свои боксеры, не сдвигаясь с кровати: — Чувствуешь себя лучше? Лука поворачивается к нему с приподнятой бровью. Теперь легче вести себя непринужденно, когда давление в легких исчезло, когда его грудь больше не ощущается наполненной свинцом. Он смотрит на длинные линии тела Элиотта, гладкую поверхность бледной кожи и татуировку на груди. — Я прекрасно себя чувствовал и раньше. — Да, конечно, — говорит Элиотт, тоже поднимая бровь, и наклоняет голову. Он проводит рукой по волосам там, где Лука устроил беспорядок. Это выглядит смешно, но, как и большинство вещей в Элиотте в целом, неоправданно очаровательно: — Так, в чем дело? Это обычный вопрос. О чем идет речь, хочет спросить Лука вначале, просто для того, чтобы продолжить подшучивать, но затем он видит хмурый взгляд Элиотта, который заставляет его передумать. Он закрывает глаза и делает вдох, чувствуя, как что-то странное расцветает в его груди. Дело в том, что Элиотт ничего не знает ни о маме Луки, ни о его семье, и вообще обо всем этом дерьме. Элиотт понятия не имеет, как все Лука испортил в старшей школе, или как он делал все, что мог, чтобы быть кем-то другим, как он лгал, лгал и лгал. Это не то, чем Лука действительно любит делиться. В хорошие дни ему нравится думать, что он больше не тот человек, и что он оставил этого глупого, лживого мальчика, и стал лучше, когда он устроился на работу, вернулся к своей маме и перестал игнорировать звонки отца. В худшие дни он понимает, что это по-прежнему неправда. Самое большое, что Элиотт когда-либо слышал обо всем этом испытании, — это когда однажды Базиль рассказывал о том, как они с Дафни стали встречаться, и сказал: — Школьные дни не были действительно веселыми для Луки, — а затем, к счастью, заткнулся, когда Артур ударил его по затылку. Лука не уверен, будет ли он все еще нравится Элиотту, если тот узнает про это. Поэтому он переводит все в шутку, что получается довольно неудачно: — Пытаюсь забыть о том, что я дерьмовый человек. Достаточно тихо для того, чтобы Элиотт смог пропустить это, но этого не происходит. — Что? Когда Лука смотрит на него, выражение его лица вызывает удивление и растерянность, и замечает, как его лицо становится более хмурым, и что-то появляется в его глазах, о чем Лука не хочет думать слишком много. Он подумывает сказать ”это была шутка”, но не уверен, что Элиотт поверит в это. — Ничего, — говорит он вместо этого, пожимая плечами, а затем, отводя взгляд, осматривает комнату в поисках остальной одежды, ощущая взгляд Элиотта где-то на своём лице: — В любом случае, хочешь что-нибудь перекусить? Так они и едят. Элиотт заказывает пиццу, и они сидят перед телевизором в гостиной, и Лука на середине просмотра непонятного бразильского фильма, который, как клянётся Элиотт, является произведением искусства, прежде чем вырывает пульт из его рук и переключает канал. В итоге они смотрят ”Трансформеры”. Лука доволен этим. Элиотт продолжает утверждать о том, как это ужасно, хотя Лука продолжает игнорировать его, а затем тот притворяется, что вонзает себе в грудь вилку, когда Лука увеличивает громкость. Элиотт ничего не говорит о самокритичности Луки, но время от времени Лука ловит его странный взгляд. Как будто он хочет что-то сказать, но не знает, должен ли. Как будто он хочет что-то сказать, но не знает, что. Здесь не о чем говорить, думает Лука и, пожалуйста, ничего не говори. Когда фильм заканчивается, на улице уже темно. Лука даже не уверен, ходят ли автобусы так поздно. Элиотт говорит: — Ты можешь остаться, если хочешь, — и это звучит как вопрос. Лука знает, что ничего не произойдет, они — оба слишком истощены для этого. Пока он будет продолжать спать на диване, они не нарушат правила. Он устал и чувствует легкость в своих конечностях, как будто мог уплыть прямо там, на полу гостиной Элиотта. — Однако, твой диван — отстой, — говорит он, в то же время, понимая, что это не совсем ответ. Элиотт улыбается. — Я думаю, ты можешь поспать на кресле. — Это заманчиво, на самом деле. Элиотт смеется в ответ. Единственная мысль в его утомленном, чрезмерно взволнованном, сумасшедшем мозгу, наполненном дерьмовым кино, заключается в том, что Элиотт, действительно, очень красив, когда смеется. Может быть, поэтому, когда Элиотт, изгибая бровь, спрашивает: — Так, что? Лука, чувствуя, как какое-то напряжение, спадает с его плеч, отвечает: — Хорошо. И он остается.