things i forgot to tell you

Утром Лука просыпается рано. Настолько рано, что комната все еще окрашена в серый цвет перед началом рассвета, настолько рано, что Элиотт все еще спит в своей спальне. В квартире тишина, напоминающая поверхность озера. Спокойная и безмятежная. Когда Лука садится, ощущая себя немного сонным и не в своей тарелке, скрип дивана, раздающийся под ним, когда он двигается — единственный звук в комнате. Он тихо встает. Оставляет Элиотту записку на кухонном столе, простое я должен идти, увидимся позже и уходит. Солнце застенчиво выглядывает на небе, делая город похожим на чей-то сон или акварельный рисунок. Может быть, Элиотт нарисует это, задумывается Лука на секунду, закрывая за собой входную дверь дома Элиотта, но затем отмахивается от этой мысли. Теперь в сероватом свете зари, после того, как сон унес вчерашную озлобленность, Лука чувствует себя странно. Грустно, может быть. Он чувствует себя лучше, но не совсем. Сейчас не о чем беспокоиться, но именно так он и поступает, пока идет домой через весь город, пересекая улицы и наблюдая, как мир вокруг шевелится, а затем просыпается. Единственные люди на улице — те, кто на утренней пробежке, или те, кто выгуливает своих собак. Лука ощущает себя немного неуютно, со своими спутанными волосами и в своей вчерашней одежде. Внутри его тела возникла странная усталость, которая не имеет ничего общего с физической, но точно связана с тем, как Элиотт смотрел на него вчера, но с этим он ничего не может поделать. Все движется к тому, что Луке просто необходимо переступить через себя. Он уже на полпути к этому, ему остается сделать лишь один шаг. Придя к Элиотту, чтобы отвлечься, он уже наполовину сделал это, и единственное, что осталось сделать сейчас, — это проглотить оставшуюся часть, то чувство, которое застряло в его горле, ту вещь, запертую в его груди. Когда он добирается до дома, все остальные еще спят. Часы на микроволновке показывают 6:43 утра. Лука идет прямо в ванную и встает под душ, а затем стоит под брызгами обжигающе горячей воды, пока зеркало не запотевает, и его голова немного не проясняется, пока Мика не начинает стучать в дверь, а затем кричать о том, что он может опоздать на работу, если Лука не выйдет в течение следующих 2 минут. Элиотт не оставил на нем следов, рассеянно отмечает он, проводя рукой по плечам и груди, и думает, это хорошо, прежде чем отключает воду.

*

Лука занимает себя всем, чем может. Если он и хорош в чем-то, и если он научился как-то справляться с эмоциональной борьбой за все это время, так в этом. Он берет еще несколько смен на работе, потому что там всегда есть, чем заняться, и он не знает, когда его отец внезапно передумает и решит прекратить переводить ему эти жалкие деньги. Задачи, стоящие перед ним, не позволяют ему витать в облаках. Он делает наперед все задания, читает и пишет 2 статьи, которые ему не нужно сдавать еще в течение следующего месяца. Он убирается в комнате, покупает продукты — что-то кроме пива или чипсов, и это заставляет его странно гордиться собой, хотя бы на короткое время. Он тусуется со своими друзьями, сначала с Идриссом и Софьяном за обедом, а затем идет в кино с Манон и Эммой, а затем встречается с Элиоттом для их обычной посиделки с кофе рядом с кампусом, как они делает обычно по пятницам. Это расслабляет. Он чувствует себя немного унылым, его натянутое хорошее настроение время от времени источается по краям, но ничего страшного. Лука уже чувствовал такое раньше. Во всяком случае, ему это знакомо. Элиотт не давит на него, а лишь спрашивает один раз, чувствует ли себя Лука хорошо. В Элиотте есть то, к чему Лука не уверен, что сможет когда-нибудь привыкнуть — он очень милый. Внимательный. Лука знал это и раньше, но сейчас он напрямую столкнулся с этим, когда пришел в кофейню на десять минут позже, и Элиотт уже был там, держа два стаканчика. — Вот, — говорит Элиотт, затем протягивает стаканчик Луке, который берет его и затем тупо смотрит на него: — Это для тебя. Кофе согревает его руки. Улыбка Элиотта такая же теплая, как и солнечный луч. — Зачем? — спрашивает Лука. Он знает, что это не настолько великий жест, но для него это так. Он не может вспомнить, когда в последний раз кто-то покупал ему кофе, кроме, может быть, на нескольких не очень хороших свиданий случалось такое. Вспыхивает до абсурдности неуместное замешательство и Лука отгоняет его, пытаясь прикрыться слабой попыткой пошутить: — Тебе что-нибудь нужно? Одолжение? Или что-то типо того? Элиотт отступает от него и прижимает руку к своей груди, шутливо обижаясь. — Разве я не могу купить тебе кофе только потому, что мне так хочется? — Конечно, можешь, — говорит Лука, но это по-прежнему кажется ему странным. Он делает глоток, и его не должно расстраивать то, что Элиотт знал его заказ и купил ему кофе, но он чувствует это. Он пытается сдержать это в себе, небрежно произнося: — Ты хочешь выработать из этого привычку? Знаешь, если тебе когда-нибудь захочется оплатить мои счета или еще что-нибудь, не стесняйся. Элиотт фыркает. — Конечно, я запомню это. Лука не думает, что Элиотт понимает, что за его словами скрывается нечто другое. Он скрывает это под заурядными шутками и натянутой улыбкой, но след упрямой и неприятной грусти заметен также, как пятно крови на ковре. Лука не знает, как избавиться от этого по-другому. Притворяться, что все в порядке, пока его проблемы не решатся сами по себе или не разрастутся и не превратятся в нечто необъятное — стало для него заботой с тех пор, как его семья развалилась, с тех пор, как его желание бороться за себя не вырвали с его рук и не выбросили. Это к лучшему, думает Лука, то, что Элиотт не замечает этого. Луке просто нужно время, чтобы преодолеть все, разобраться в этом, уложить мысли туда, где они должны быть. Он пытается снова. — Но серьезно, — теперь они пробираются через кофейню, и он чуть не сталкивается с какой-то девушкой, которая бросает на него грязный взгляд, пока он просто не проходит мимо нее, и говорит: — Какой повод? Ты что-то положил туда или что? Элиотт немного застенчиво пожимает плечами и поворачивается к Луке, идя спиной вперед. — Хотел сделать твой день лучше, — говорит он, распахивая дверь, и затем, возможно, заметив ошеломленное выражение лица Луки, неумело подмигивает: — Ты идешь? Так. Вот оно что.

*

Такое ощущение, словно ты застрял на одном месте. Луки нет ни здесь, ни там. Конечно, он все время занят, но все, что нужно сделать, в конце концов, будет сделано, и тогда он останется беспомощным, с пустыми руками и снова не на своем месте. Он думает, что сейчас больше людей замечают это, а не только Ян и Элиотт, все ведет к тому, что Мика смотрит на него странным взглядом, а Манон продолжает подкармливать его домашней пастой. И, честно говоря, это не так ужасно для Луки, но и не хорошо. Его управляющий, Пол, категорически отказывается дать ему еще больше смен на работе, и, в какой-то момент, даже заставляет его выйти за дверь и говорит ему идти домой. — Извини, Лука, но ты выглядишь ужасно, — так он и говорит, пока в основном толкает его за порог, достаточно быстро, чтобы Лука едва успел даже обидеться: — Еще несколько дней, и ты начнешь отпугивать клиентов. Иди домой и поспи. Лука идет и все равно почти не спит. Он не хорош в этом. Как будто то, что он пришел к Элиотту и позволил одному тихому предложению выскользнуть со своих губ, было достаточно, чтобы его защита начала медленно разрушаться. Глупо так думать об этом, но так оно и есть. Раньше, в старшей школе, ему лучше удавалось скрывать вещи, чтобы никто не мог увидеть их, скрывал так хорошо, что никто даже не знал, что вообще можно было что-то найти. Утром во вторник, в довольно отчаянной попытке восстановить хоть какой-то контроль, Лука звонит маме в больницу. Женщина, которая отвечает, звучит так же скучающе, как и в последний раз, когда он звонил, но Лука быстр и прямолинеен, и он работает в розничной торговле достаточно долго, чтобы знать, как убедить кого-то сделать почти все, если он попросит определенным способом. Женщина вздыхает, когда он говорит, что хотел бы поговорить со своей мамой, но не сразу отключает его, когда он называет ей свое имя. — Я проверю, — мягко говорит она, и Лука почти представляет себе ее улыбку: — Но ничего не могу обещать. — Все в порядке, — говорит Лука: — Я подожду. Она ушла на некоторое время. Лука слушает тишину, которая простирается отсюда до самого Лиона. Затем. — Она сказала, что не хочет сейчас говорить. Прости, сынок. И первая мысль Луки: звонить было плохой идеей. Это похоже на резкий удар в живот — не неожиданно, но все же больно. Это тупая и пульсирующая боль, из-за которой вам приходится стиснуть зубы, чтобы идти дальше, и Лука чувствовал такое прежде и обещал себе никогда не быть настолько наивным, чтобы снова почувствовать такое, и все же это повторилось. Он не должен был звонить. Не должен был. После всего, что произошло, и всего, что он сделал и чего не сделал, почему его маме хотелось бы поговорить с ним, верно? Верно, думает он про себя и сжимает телефон достаточно крепко, чтобы материал странно заскрипел под давлением. — По крайней мере, она чувствует себя лучше? Это всегда происходило с его мамой, то, как быстро все могло измениться. Она всегда была такой, раскачивалась как маятник, в хорошую, затем в плохую сторону, а потом снова в хорошую, а точнее — она всегда была такой, когда Лука был рядом, чтобы видеть это. Ей все быстрее становилось хуже — днем она могла чувствовать себя прекрасно, а вечером оказаться на больничной койке. Лука был очень напуган этим. Теперь он просто надеется на лучшее для нее. Это меньшее, что он может сделать. — Немного, — говорит ему медсестра, и он слышит это через дымку, накопившуюся в его голове: — Позвони на следующей неделе. К тому времени ей должно стать ещё лучше. — Хорошо, — говорит он: — Я позвоню. Когда он вешает трубку, ему требуется некоторое время, чтобы понять, что медсестра в каком-то странном смысле сказала ему ”сынок”. Поэтому, Лука думает, горько и немного обижено, упуская то, о чем он не хочет думать слишком много, что за гребанная шутка.

*

Пол зовет его подойти на кассу, как только Лука заканчивает битву с лестницей, которая отказывалась сотрудничать с ним в течение последних 20 минут. — Кто-то зовет тебя, — это все, что он узнает, прежде чем выйти из кладовки. Честно говоря, первая мысль Луки заключается в том, что это Ян. У него есть привычка приходить в книжный магазин, просто чтобы подшутить над Лукой, посмеяться над дурацкой футболкой, которую Лука должен носить здесь, как часть своей униформы, и ходить за ним, пока тот раскладывает книги на полки, поднимая случайные из них и убирая их другую сторону для того, чтобы ”убедиться, что Луке не станет слишком скучно”. Лука пытался, полушутя, убедить менеджера запретить Яну приходить в магазин, но пока безрезультатно. Что ж, это не Ян. Лука выходит из кладовки и видит, совершенно без какой-либо на это причины, стоявшего у кассы Элиотта. — Что ты здесь делаешь? — лепечет Лука вместо приветствия. В выцветшем, переполненном, пыльном книжном магазине Элиотт выглядит странно несоответствующе этому месту. Как будто кто-то вырезал его из обложки журнала и приклеил сюда, прямо рядом с Лукой в его нелепой униформе с надписью ”читайте книги, а не футболки” неоново-зеленого цвета. — И тебе привет, — говорит Элиотт, улыбаясь, и Лука не упускает из виду то, как группа девушек, стоящих в секции с романами, продолжает бросать не очень сдержанные взгляды в сторону Элиотта, навострившихся, словно проклятые акулы: — Знаешь, а я же в первый раз здесь? — продолжает Элиотт, как будто это ответ на вопрос Луки. Он оглядывается, словно здесь есть что-то стоящее, вместо куч скучной литературы и банальных пластиковых туристических безделушек за 5 евро: — Здесь уютно. — Откуда ты вообще знаешь, что я здесь работаю? — спрашивает Лука. Он немного ошеломлен тем, как выглядит Элиотт под желтыми огнями ламп и как девушки продолжают на него пялиться, и как два мира Луки только что слились воедино, чего он точно не мог предвидеть. Он понимает, насколько глуп был его вопрос, когда Элиотт косо смотрит на него: — Хорошо, забудь. Почему ты здесь? — Во сколько ты сегодня заканчиваешь? Это... еще одна вещь, которую Лука не ожидал. — Что? — Когда заканчивается твоя смена? — повторяет Элиотт, вытаскивая телефон из кармана пиджака, и смотрит на время. — Зачем тебе это нужно? — Я хочу сводить тебя кое-куда, — говорит Элиотт, а затем, прежде чем Лука успевает задать другой вопрос: — Ничего плохого, обещаю. Это будет круто, — он пожимает плечами и качается на ногах, словно стесняясь. Под желтыми огоньками книжного магазина, с кончиками пальцев, испачканными чернилами, и карандашом, спрятанным за ухом, Элиотт сам выглядит как картина, и Лука не знает, что с этим делать: — Ну, так? — Я буду здесь еще час, — говорит он, переступая через себя. Сначала он хочет пошутить о чем-то глупом, например, о новом интересе Элиотта к сюрпризам или о том, что должен пойти дождь, когда он будет идти домой, не ожидая чего-то другого, но, в конце концов, он ничего не говорит. Желание сказать это, как искра, угасает и исчезает. В том, как Элиотт смотрит на него, есть что-то, что мешает глупой шутке соскользнуть с его губ. Может быть, Луке надоели несмешные шутки, которые он продолжает придумывать, в попытках скрыть что-то. Он слегка измучен. — Тогда я подожду, — говорит Элиотт: — Хорошо? Лука кивает, не зная, на что он согласен, и не совсем понимает еще одну мягкую улыбку, которую Элиотт посылает ему, прежде чем развернуться и исчезнуть за полкой. Группа девушек, все еще стоявших в секции с романами, следит за Элиоттом. Одна из них хихикает, как школьница. Пол вопросительно поднимает на него бровь, но Лука просто машет рукой и ничего не говорит.

*

Через час он находит Элиотта курящим у входа. — Готов? — спрашивает он, когда Лука засовывает свою униформу в переполненный рюкзак и спускается по ступенькам, и Лука как раз вовремя поднимает голову, чтобы увидеть, как Элиотт тушит сигарету и выпрямляется с того места, где облокотился на стену. Лука лишь говорит ему: — Я до сих пор не знаю, к чему я должен быть готов. Элиотт фыркает. Лука понимает, что это просто, и не в первый раз, — удивить Элиотта, заставить его посмеяться или усмехнуться. Все его улыбки выглядят искренними. Его смех, пусть и маленький, звучит беззаботно. Он милый. Красивый. Лука в мгновение ока удивляется, каково это, быть таким счастливым, не прикладывая усилий. — Сюрприз, — говорит Элиотт в ответ и предлагает Луке последовать за ним, когда начинает идти в направлении главной улицы: — Пошли, увидишь. Итак, Лука идет. Им требуется 10 минут, чтобы добраться до каких-то ворот, с которыми Элиотт сначала борется, а затем распахивает их, прежде чем Лука успевает задаться вопросом, следует ли им идти туда, куда они направляются. К этому моменту небо уже стало немного темнее, и когда Элиотт оборачивается, чтобы улыбнуться ему через плечо, Лука едва различает его черты. — Добро пожаловать, — говорит он с искрой в голосе, припрыгивая, и что-то в его глазах связывает эти вещи, что-то более сильное: — В мое особое место. Лука почти спотыкается о камень, глотая проклятие. — Твое особое место — джунгли. — Нет, — поправляет Элиотт, приподняв бровь, а затем говорит: — Это не джунгли. Они... на каком-то мосту. В туннеле. Во всяком случае, что-то похожее на это. Здесь темно, пустынно и слегка тревожно. Лука смотрит на Элиотта, чтобы понять, не шутит ли он, но Элиотт просто продолжает идти, а затем разводит руками, словно гордится собой, хотя и немного стесняясь. Он объявляет: — Вот мы и пришли. Луке понадобилось слишком много времени, чтобы перестать моргать в замешательстве, и идёт за Элиоттом дальше, туда, куда ведет тропинка, ближе к темным аркам и холодным стенам того, что Элиотт показывает ему. — Ну, — начинает он, не зная, что сказать: — Это выглядит… заброшенным. К настоящему моменту здесь почти абсолютная тьма, и воздух намного прохладнее. Здесь очень тихо. Когда Лука стоит посреди узкой тропинки, глядя на неожиданное зрелище перед ним, он чувствует, как усталость оседает на его тело. Он должен идти домой, думает он. Смыть все с себя. Выспаться, может быть, хотя ему это и не удавалось. Хотя, это может подождать. Элиотт кивает. — Вот почему мне нравится приходить сюда, когда я хочу побыть один, — когда Лука подходит ближе к тому месту, где тот стоит, он указывает на что-то на одной из стен. Это какой-то рисунок, но в темноте Лука не может разглядеть его: — На самом деле никто не приходил сюда, кроме нескольких заблудившихся граффити-художников. И меня, надеюсь. — Ты приходишь сюда, когда хочешь побыть в одиночестве, — говорит Лука вместо вопроса, а когда Элиотт кивает, добавляет: — И ты взял меня с собой? Невысказанное почему слышится в предложении. Элиотт поднимает глаза на Луку, мгновение смотрит на него, как будто он думает над ответом, как будто он задумался об этом только сейчас, когда Лука указал на это. — Я не знаю, я… это казалось правильным — привести тебя сюда, — в конце концов, говорит он, пожимая плечами. Лука не знает, как поступить с таким ответом. Он устал — размышлять, каждый раз подбирать слова или искать намерения, как свои, так и других людей. Вот почему он говорит, совсем не думая: — Спасибо за то, что привел меня сюда. Как и всегда, ответная улыбка полна тепла.

*

Все заканчивается тем, что они сидят на земле плечом к плечу напротив холодной стены. Лука продолжает смотреть, как звезды, появляющиеся на небе одна за другой, мигают, словно сказочные огни. Элиотт делает то же самое, за исключением коротких моментов, когда он бросает быстрые и короткие взгляды на Луку, вероятно, думая, что Лука не замечает этого. В какой-то момент он, наконец, говорит: — У тебя есть место наподобие этого? Лука не спускает глаз со звезд. — Хм? — Куда ты можешь пойти, когда хочешь побыть один, — объясняет Элиотт. Его тяжелый взгляд скользит по лицу Луки: — Или когда ты хочешь подумать о чем-то. Ты понял. Лука понимает. Звезды становятся немного бледнее. Если бы Элиотт не смотрел на него так пристально, он бы просто закрыл глаза. — На самом деле, нет. Когда-то было, но… — прерывает он себя, но потом все равно продолжает: — Думаю, сейчас — нет. Он не хочет думать об этом, но проблема в том, что ему легко открыться Элиотту. Легче позволить себе момент слабости и вспомнить те вещи, которые он привык прятать. Все, с чем Лука боролся в течение прошлых недель, вспыхивает и надвигается как шторм. Он снова думает о своей маме, ощущая себя беспомощным и наивным пятилетним ребёнком, который должен быть взрослым. Его мысли, как бумеранг, всегда возвращаются к одной и той же теме, независимо от того, как далеко он их отбрасывает. И Лука истощен. Так что, на этот раз он просто позволяет словам вырваться наружу. — Несколько лет назад, — говорит он, несмотря на то, что Элиотт не просил его продолжать: — Когда я учился в старшей школе, когда у меня было слишком много дел, или когда мне просто нужна была передышка, я приходил в парк возле школы. Там было озеро, и на самом деле туда ходило не так много людей, поэтому я просто сидел и смотрел на воду и какое-то время пытался игнорировать остальной мир. Он может чувствовать, как Элиотт смотрит на него, и специально не оглядывается. — Почему ты больше не ходишь туда? Лука пожимает плечами: — Не то чтобы это помогало. Все пошло к чертям, и это был просто предлог, чтобы иногда пожалеть себя, или повод, чтобы проигнорировать своих друзей, или что-то в этом роде. Ну, ты знаешь. Это странно. Рассказывать об этом и рассказывать об этом Элиотту. Элиотт принадлежит к той части его жизни, где люди на самом деле не знают обо всех вещах, которые Лука держит взаперти, о вещах, которые он заталкивает куда подальше, как люди убирают нежелательные подарки. И все же он говорит об этом. Он едва замечает, когда Элиотт тихо спрашивает: — Что ты имеешь в виду, все пошло к чертям? Не очень приятно произносить все это вслух, но и не настолько ужасно. Может быть, из-за того, что Элиотт не может видеть его в темноте, не может видеть то, что появляется на лице Луки. Лука продолжает говорить. — Мой отец ушел, когда я учился в средней школе, — говорит он. Слова еле слышны, и если бы здесь был какой-то другой шум, Элиотт не услышал бы это, но единственным звуком было их дыхание. Так что он все слышит: — У моей мамы шизофрения. Это было отчасти… тяжело для нее после того, как папа ушел, и я пытался помочь ей, но чертовски плохо, поэтому вместо того, чтобы что-то сделать, я сказал себе, что с меня хватит, и тоже просто ушел. И ей стало... хуже после этого. Действительно хуже, на самом деле. Поэтому мой папа отправил ее в какую-то больницу в Лионе, и... вот. Элиотт молчит после этого. Лука, на удивление, не почувствовал себя лучше. Его голос озвучил многие вещи, но в груди по-прежнему пусто. Он отводит взгляд от бледных звезд и вместо этого просто смотрит вперед, на то место, где, как он знает, ворота, в темноту, в которой они исчезают. Темнота всегда немного пугала его, но здесь она кажется безобидной. Знакомой. Как что-то, на что можно положиться после долгого дня. Лука в мгновение ока понимает, почему Элиотту нравится это место, и представляет, как встает и отступает от узкой тропинки, шагает в темноту и просто позволяет ей поглотить себя. — Вот почему ты сказал, ну, ты помнишь, — голос Элиотта прорезается сквозь его мысли: — Когда ты сказал, что ты дерьмовый человек. Из-за этого? Он не насмехается. Он звучит неуверенно. Возможно, беспокойно. В голове Луки появляется мысль о том, что во всем этом нет логики. — Частично, — отвечает он после слишком долгой паузы, пожав плечами, будто это ничего не значит. Я тогда не только с этим проебался, хочет сказать он, но не делает этого, потому что ощущает себя таким уставшим и не вписывающимся в рамки, и он не уверен, что сможет объяснить все, что скручивается в его грудной клетке, если Элиотт спросит его об этом. Потому что кроме этого, есть еще и то, как он поступил с Эммой и Яном, и его уход, и его ложь, и его эгоизм, и много чего еще. О многом можно говорить. Он расскажет Элиотту об одном, решил он, но не более того. Рядом с ним Элиотт движется. — Послушай, я не знаю, будет ли это значить для тебя что-то, — говорит он: — Но я… я, из-за всего этого, не считаю тебя дерьмовым человеком. Лука фыркает: — Ух, ты. Спасибо. — Нет, я имею в виду, — Элиотт звучит так, как будто хмурится, или так, словно где-то в его словах, которые он произнес, есть ошибка, и он должен ее исправить. Лука не задумывается об этом: — Ты один из лучших людей, которых я знаю, Лука. Ты можешь чувствовать вину за свою маму, и я понимаю, но... ты пытался, верно? Тебе не кажется, что это что-то значит? — Нет, — говорит он, но затем Элиотт снова движется, на этот раз, как будто он пытается взглянуть на лицо Луки, несмотря на темноту вокруг них, поэтому Лука продолжает: — Не совсем, я думаю. — Почему? — Потому что, в конце концов, я все равно бросил ее, — говорит он и чувствует, как пустота в груди начинает заполняться чем-то, каплей за каплей, ощущая, как что-то ломается внутри него, то, что он не сможет починить: — Потому что она больше не хочет со мной разговаривать, и я не могу ее винить, не так ли? Это еще не все, Элиотт, и я не думаю, что ты хочешь сидеть здесь и слушать, как я ною об этом всю ночь. — А что если я хочу? — В любом случае, — продолжает Лука, не зная, что произойдет, если он всерьез воспримет слова Элиотта: — Если я один из лучших людей, которых ты знаешь, тогда тебе действительно следует найти друзей получше. Это должно было разрядить обстановку. Должно было прозвучать как шутка. Как перемирие. Лука сказал это исключительно для того, чтобы рассеять то напряжение, которое, по-видимому, накапливается между ними, какое бы напряжение он не чувствовал в своих плечах, потому что он слишком устал, чтобы спорить. Но затем Элиотт резко говорит, звуча как-то грустно и отчасти раздражающе уверенно в себе: — Я говорю правду, Лука, — и Лука не готов к этому. Что-то в нем меняется. — Зачем ты привел меня сюда, — спрашивает он, удивляясь тому, насколько требовательно звучит тот же вопрос, который он хотел задать ранее, но теперь он окрашен в совершенно другие оттенки. Здесь темно, холодно, и Лука не знает, хочет ли он остаться в этой темноте или встать и уйти, оставляя этот разговор позади: — Что мы, черт возьми, делаем? — Разговариваем, — отвечает Элиотт, как будто это что-то объясняет, но его голос тихий, словно он боится, что скажет что-то не то, пока Лука балансирует на грани своих смешанных эмоций: — Слушай, Лука, мы все беспокоимся о тебе, хорошо? Ты хреново выглядишь и отказываешься говорить с кем-либо, хотя что-то явно не так, и я просто хотел помочь… — Подожди, — вмешивается Лука. Элиотт сказал, мы. Мы, как будто это… — Это, блять, спланировано? Элиотт молчит несколько секунд, а затем говорит: — Технически, но… И Лука вдруг не знает, что делать. Все просто — маленькая сломанная вещь в его груди наполнилась до краев, и где было пусто до этого, теперь переполнено чем-то иным. Он чувствует усталость, злость, беспомощность и, это смешно, — небольшую боль. Элиотт сказал, это мое особое место, добро пожаловать. Он сказал, было правильно привести тебя сюда. Лука не особо задумывался об этом, но было приятно то, что Элиотт взял его сюда для того, чтобы поболтать, просто потому, что хотел, или ради того, чтобы показать ему что-то новое. Просто ради того, чтобы они оба провели немного времени вместе. Лука думает, по причине, по которой он не хочет думать, когда же я научусь. — Мне не нужна твоя благотворительность, Элиотт, — говорит он. Все, что он чувствует, слышится в этой фразе — гнев от обмана и неоправданная боль, беспомощность и просто чувство усталости от всего. Лука слышит это громко и ясно, ему кажется, что слова это картина, и он держит в руках лупу, рассматривая ее, и позволяет всем увидеть их: — Ни твоя и ни чья-либо еще. Элиотт говорит, голос движется вместе с его телом, с того места, где он сидит напротив Луки: — Я знаю. Я не имел это ввиду, Лука, это... это не то, чем кажется... — Тогда что это? — спрашивает Лука, опять же, с еще большим упрямством: — Чего именно этим разговором по душам ты хотел добиться? Ты хотел чувствовать себя лучше? Ян сказал тебе сделать это? Или Мика? — и затем, когда Элиотт уже готов ответить, защищая себя, Лука продолжает: — Мне не нужно это от тебя, просто чтобы ты знал. От тебя или от кого-то еще. Я не знаю, что вы, ребята, хотите от меня. — Мы хотим, чтобы ты чувствовал себя лучше, — говорит ему Элиотт голосом, который Лука не привык слышать от него: — Почему тебе так трудно это понять? — И с каких пор это твое дело? — Лука чувствует, как начинают дрожать его руки. Он надеется, что его голос так не дрожит: — Что они сказали тебе? ”Элиотт, приведи Луку куда-нибудь и скажи ему, что это особенное место, чтобы он тоже думал, что он особенный, и может тогда он откроется”? ”Он не знает, как позаботиться о себе, поэтому мы должны позаботиться о нем”? Это чертовски низко. Спасибо, но мне это не нужно. На этот раз Элиотту понадобилась пара секунд, чтобы дать свой ответ. — Нет, послушай… — говорит Элиотт, и его резкий голос переходит в нечто иное: — Лука, никто так не думает, хорошо? Никто не думает об этом, — а затем, с еще большей уверенностью, как будто это важнее, чем есть на самом деле: — Они не говорили мне, чтобы я привёл тебя сюда. Я… никто не знает об этом месте. Правда. Я не привожу людей сюда, когда мне хочется. Это действительно особенное место. Конечно, думает Лука, но ничего не говорит вслух. Он боится, что если он заговорит, его голос дрогнет прямо посреди фразы. Расколется на части. Он смотрит туда, как он знает, где сидит Элиотт и ждет его ответа, глотая свои озлобленные эмоции, и слышит, как Элиотт вздыхает, когда он, наконец, правильно интерпретирует молчание Луки как упрямство, а не как поражение. — Ян лишь сказал, что волнуется, — говорит Элиотт. Я знаю, думает Лука, чувствуя, как вина в нем надвигается словно прилив, и пытается оттолкнуть ее вниз, избавляясь от этого: — И ребята тоже, и я тоже волновался, особенно о том, как ты себя вел, когда пришел в последний раз, поэтому я решил придумать что-нибудь. Вот что я и придумал. Воздух вокруг их лиц слегка дрожит, как будто Элиотт делает какой-то жест, или пожимает плечами, или качает головой. Горечь, сжимающая горло Луки, стихает, слегка ослабляя свою хватку: — Я обещаю, что не врал тебе. Я никогда никого сюда не приводил, но это... это хорошо. То, что ты здесь. И то, насколько быстро он хочет поверить в это, является свидетельством того, насколько глуп был Лука. И опять же, в Элиотте есть что-то, что делает все таким... легким. Таким простым. Лука вдыхает и выдыхает, и проходит некоторое время, когда тиски, сжимающие его грудь, уходят, и его гнев угасает, угасает до тлеющих углей, которые он берет и закапывает глубоко, глубоко под всем остальным. Он смотрит в темноту. — Как скажешь, Элиотт, — говорит он, в конце концов. В конце истерики он ощущает себя глупым, смущенным и уставшим ребенком. Таким уязвимым. Лука не уверен, как ему следует поступить с этим чувством — позволить кому-то увидеть, какой хаос он из себя представляет, и не может испугаться при виде этого. И Элиотт, странный, красивый, такой добрый и иногда такой раздражающий, говорит: — Может быть, нам не следовало так говорить о тебе. Или, может быть, я не должен был ни о чем спрашивать у тебя, — и: — Прости. Это тоже еще один жест примирения, на этот раз с другой стороны. Лука закрывает глаза и делает еще один вдох. — Не надо, — говорит он через мгновение. Глупо, как он благодарен за то, что Элиотт так терпелив, что ждет его ответа, а не требует его: — Я не думаю, что ты заставлял меня или что-то еще. — Полагаю, это так, — повторяет Элиотт, оскорбленно смеясь. Это пробуждает что-то в груди Луки. Следующее вдох, который он делает, легче, и следующий, и следующий. Буря в его голове стихает. Все хорошо, думает он, и ещё раз, как будто пытаясь убедить себя, все будет хорошо. Лука ждет, наполовину осознавая это, когда Элиотт скажет что-то еще. Чтобы обсудить все, возможно. Спросить у Луки о его невыносимых семейных проблемах. Спросить, помогло ли ему нахождение здесь, или помог ли разговор, или их спор друг с другом в темноте, пока они сидели плечом к плечу. У Луки нет ответов на эти вопросы, но дайте ему пару часов, и он сможет что-нибудь придумать. Даже, может быть, пару дней. Но, в конце концов, Элиотт всего лишь говорит: — Ты дрожишь. Лука действительно дрожит. Он вновь осознает это только потому, что Элиотт указал на это, и удивляется этому факту, не пытаясь унять дрожь. Он измучен. Единственное, что он может сделать, чтобы облегчить реальность всего этого, так это с недоумением сказать: — Может быть, потому что я боюсь, — а затем, когда предложение звучит слишком близко к истине, добавляет: — Темноты. Элиотт гудит. — Правда? — Нет, но мог бы, — Лука ближе прижимается к плечу Элиотта, не зная, пытается ли он украсть его тепло или поделиться своим: — Что бы ты сделал тогда? Элиотт пожимает плечами и не отстраняется. Лука благодарен за это, как благодарен и за многие другие вещи, когда речь идет об Элиотте в целом. Он не ожидает, когда Элиотт говорит: — Я не знаю. Держал за руку, может быть? А потом он просто находит руку Луки в темноте и переплетает их пальцы. Это хорошо. Мило, думает Лука, и еще то, что это ему хорошо знакомо. Элиотт тёплый, как и всегда, Лука уже привык к тому, что он является частью Элиотта. Прикосновение вытягивает последние искры печали Луки, а затем прогоняет их. Он крепче сжимает пальцы Элиотта. — Ты не ответил на мой вопрос. — Который из? — Почему ты привел меня сюда? Элиотт рядом с ним вздыхает. Он в ответ сжимает руку Луки и проводит большим пальцем по тыльной стороне его ладони, как будто прощупывая почву. — Я не знаю, — говорит, а даже скорее, слабо бормочет он, но Лука все равно слышит: — Думаю, я просто надеялся, что ты что-то скажешь. Мне, я имею ввиду. — И почему ты думал, что я скажу тебе то, чего не скажу остальным? Это немного глупо — вопрос не имеет смысла, когда они сидят здесь, держась за руки, или когда Лука думает обо всех часах, которые они провели вместе, обо всех вещах, которые они сделали друг для друга и о том, что заставили почувствовать друг для друга. Ответ не имеет значения. Но Элиотт лишь отвечает: — Я не знаю. Полагаю, по той же причине, почему ты мне все рассказал. В темноте, думает Лука, неожиданную правду легче всего принять.

*

Уже полночь, когда Лука возвращается домой. Мика бросает на него странный взгляд из кухни, когда он приходит, но на лице Луки должно быть что-то, что мешает ему сделать надоедливый комментарий. Лиза в гостиной уснула на диване под какой-то странный фильм, который заполняет квартиру кусочками диалога, которые сами по себе не имеют никакого смысла. Мика спрашивает, когда Лука возвращается на кухню после того, как выключил телевизора в гостиной, вместо приветствия: — У тебя был хороший день? Лука сначала не знает, что сказать, останавливаясь в дверном проеме. Последние несколько дней он почти не разговаривал с Микой, уходя из квартиры, прежде чем кто-то проснется утром, и был слишком измучен вечером, едва в состоянии ответить ”спокойной ночи”, прежде чем уйти в свою комнату или заснуть беспокойным сном на диване. Но, когда он ищет беспокойство сейчас где-то глубоко в своей груди, где оно уже пустило корни, Лука с удивлением обнаруживает, что оно исчезло. Или, может быть, в процессе. Его эхо все еще там, но оно едва ощутимо. Он думает о том, как они с Элиоттом сидели в темноте, задолго до того, как Лука перестал дрожать, держась за руки, как дети, даже при том, что на самом деле ни один из них не похож на ребенка. Как Элиотт между моментами молчания продолжал рассказывать Луке об этом его маленьком особенном месте. La Petite Ceinture, сказал он с гордостью, напоминая, что делится секретом и надеется, что Лука сохранит его. Итак, наконец, садясь за стол напротив того места, где Мика сидит с миской с хлопьями, несмотря на поздний час, Лука говорит: — Да, все в порядке. Как насчет тебя? Что-то вроде облегчения промелькнуло на лице Мики. Лука списывает это на игру света. — С каждым днем мне приходится все больше и больше сопротивляться желанию бросить свою работу, — озлобленно говорит ему Мика, но не углубляется в тему, только пожимает плечами и подносит ко рту еще одну ложку с хлопьями. Лука слегка улыбается. — Хорошо. Я пойду спать, — говорит он, и Мика кивает. Лука знает, что тот попытается его остановить. Начнет ныть о том, что они соседи, но никогда не видят друг друга, или о том, как Лука никогда ничего ему не рассказывает, или как он однажды уйдет в свою комнату и умрет там, и никто не заметит этого, потому что он все равно редко выходит из нее и что тогда, Лука? На этот раз Мика говорит только: — Спокойной ночи. — Да, — бормочет Лука, думая, что, может быть, Мика не так уж и плох, или, может быть, на лице Луки проглядывается отпечаток сегодняшнего вечера, что мешает ему задавать глупые вопросы и говорить глупости: — Увидимся утром.

*

Позже, находясь на грани сна, он, уставший и утопающий в простынях, одной рукой находит свой телефон и пишет Элиотту. Лука пишет, спасибо за вечер. Это немного смешно — разве они не достаточно поговорили за день? Но ответ приходит быстро. Лука читает, затем думает о соприкосновении их плеч, о бледных звездах в небе. в любое время, отвечает Элиотт, если тебе когда-нибудь понадобится поговорить, ты знаешь, где меня найти. — Да, — шепчет Лука, и слова утопают в ночи, как только он их произносит. И затем, когда его веки тяжелеют, он бормочет, хотя Элиотт не слышит его: — Я знаю.