things i forgot to tell you

— Чувак, — скулит Артур, растянувшись на полу: — Почему ты больше не тусуешься с нами? Сейчас вечер пятницы. А точнее, около полуночи, хотя Лука не совсем уверен, потому что трудно определить это, когда жалюзи опущены, и голубоватый свет телевизора затопляет комнату. Он сел на диван час назад и с тех пор не двигался, только упал на плечо Яна, когда тот опустился на место рядом с ним, ощущая себя немного отяжелевшим. На этот раз ему удалось убедить парней остаться дома, вместо того, чтобы позволить втянуть себя в еще одну вечеринку, как это обычно бывает. Вместо этого они пьют дешевое пиво и спорят по поводу выбора музыки, и надирают задницы друг другу в видеоиграх. Как в старшей школе. Это клево. На данный момент Лука сыграл четыре матча в FIFA и проиграл все: три из них Яну и один Артуру, поэтому он временно сдался и сейчас лишь наблюдает, утопая в тумане дружеского тепла и уюта. — Что ты имеешь в виду, — бормочет он. На экране телевизора один из футболистов Базиля бежит в неправильном направлении на поле: — Мы тусуемся. — Да, но, типа, — говорит Артур: — Редко. Это не имеет особого значения, но, так или иначе, он догадывается, что Артур имеет в виду. Они действительно стали реже зависать вместе, или, может быть, Лука отклонил некоторые предложения, когда ему не следовало этого делать. Или, может быть, из-за чего-то еще. Ему требуется пара секунд, чтобы попытаться вспомнить, когда он в последний раз проводил вечер пятницы с друзьями, как сегодня, и перед глазами всплывает пустота. Это заставляет его чувствовать себя немного виноватым. Рядом с ним Ян сильнее прижимается к нему. — Да, Лу, — говорит он, на секунду отводя взгляд от экрана телевизора. — Ты в порядке? Это, думает он, справедливый вопрос. Ему стало лучше, в некотором смысле. Прошло больше недели с момента окончания его странных эмоциональных потрясений, и с момента его чрезмерно драматического разговора с Элиоттом, когда их руки и плечи соприкасались в темноте, и когда они перешёптывались между собой в своем безопасном месте, где не было никаких свидетелей. На удивление, у Луки все хорошо. Это не то, чего он полностью достиг, но все медленно приходит к порядку, словно море, успокаивающееся после шторма. И это не нежелательно, правда, просто это... незнакомое чувство. Немного странное. В его груди ощущается некоторая опустошенность, но не в плохом смысле. Как будто сейчас есть место для чего-то другого, для чего-то помимо беспокойства, страха или тревоги. Для чего-то большего. Может быть, это хорошая вещь, на самом деле. — Я в порядке, — говорит он, допивая пиво, которое оставалось на дне его маленького пластикового стаканчика: — У меня все в порядке. Это похоже на правду. Он думает, кто бы мог подумать. Артур смотрит на него, сидя на ковре, и рядом с ним на низком журнальном столике стоит его третья бутылка пива. Очки перекошены на его лице: — Хорошо, но, — говорит он Луке, приподнимая бровь: — Это не ответ на мой вопрос. Лука пожимает плечами, затем говорит: — Что, вы так сильно соскучились по мне? Это должна была быть шутка, но выходит немного неуверенно, хотя он не думает, что кто-то из парней заметил эти нерешительные нотки. Правда в том, что у Луки нет правильного ответа. Здесь сразу все и ничего, и он не уверен, хочет ли он погрузиться в это, здесь, в пятницу вечером, и разрушить эту легкую атмосферу своими проблемами, тем штормом, который уже прошел. Тем, как он был загружен работой, был немного несчастен и в целом занят многими разными вещами. Элиоттом, например. Он чувствует себя странно по этому поводу. Он сидит на диване с пустым стаканчиком в руке и наклоняется к плечу Яна, наполовину наблюдая за игрой на экране телевизора, и чувствует себя странно. Конечно, в его жизни многое произошло, но сейчас у него есть Элиотт. И, может быть, немного важнее то, сколько времени они провели вместе за последние несколько недель, как много раз все это заканчивалось тем, что они заставляли друг друга задыхаться, или чем-то другим, и как Лука запросто привык к этому, потому что это всегда в пределах досягаемости. На одну секунду он задумывается сказать хоть что-то, но передумывает. — Ну что же, — подхватывает Ян, на мгновение переводя взгляд на Луку, а затем возвращается к игре, но его тон становится дразнящим: — На самом деле вопрос в том, скучал ли ты по нам? Лука скучал. Осознание этого приходит быстро, легко и неожиданно, и, Ян, сказав это, лишь усилил это чувство. Его плечи расслаблены и опущены, но в его глазах и улыбке есть что-то мягкое, что Лука называет облегчением и заботой. Ян волновался. Лука знает это. Он задается вопросом, не рассказал ли ему Элиотт что-то, может быть, на прошлой неделе, между их разговором, когда они дрожали в темноте, прижимаясь друг к другу плечами, и сегодняшним днем. Он говорит: — Ты что, шутишь? — а затем, больше наклоняясь к Яну, показывает на экран телевизора: — Базиль даже не знает, в каком направлении бежать, а он играет в FIFA с 7 лет. Как я могу скучать по тебе, если ты так отстойно играешь. — Я знаю, куда бежать! — протестует Базиль, и позади него Ян пользуется паузой, чтобы ударить Луку в плечо, не прикладывая силу. — Заткнись, — говорит он, усмехаясь, и в его глазах что-то мелькает, когда Лука ловит его взгляд, который говорит Луке, что он получил ответ на свой вопрос. Лука улыбается в ответ.

*

Затем вот что происходит — во вторник последний урок Луки заканчивается рано, и он сталкивается с Элиоттом, выходящим из здания, и где-то между ярким приветствием Элиотта, когда он начинает рассказывать об одном из своих заданий, а Лука указывает на пятна пастельной краски на щеке Элиотта, они сначала оказываются в автобусе, а затем в квартире Элиотта. Рядом с Элиоттом всегда так происходит — Лука моргает, закрывает глаза в одно мгновение и открывает их в другое, а он уже в другом месте и занят совершенно другим делом. Элиотт словно прилив, и Луке остается только принять это. Так он и делает. Когда это происходит, он чувствует себя немного необычно. Квартира Элиотта, когда они заходят, залита светом. Это не то, что Лука ожидал увидеть в три часа дня, но здесь, это словно неожиданный подарок. Солнце выглядывает через окно гостиной и заставляет квартиру казаться больше, чем она есть на самом деле, и лицо Элиотта загорается при виде этого. Это художник в нем, догадывается Лука, стоя за ним около двери в своих ботинках и куртке, и наблюдает за тем, как Элиотт превращается в очарованного ребенка. — Всякий раз, когда свет, здесь, падает под таким углом, — говорит ему Элиотт с широко раскрытыми глазами: — Я чувствую, будто нахожусь в картине. А потом, у Луки едва хватает времени подумать, ах, художник, и что он был прав, Элиотт уже проходит мимо него в гостиную, говоря о желании отодвинуть шторы и открыть окна. Лука стоит в дверях, все еще полностью одетый, и ему становится немного жарковато в куртке, но ничего не делает с этим. Он чувствует себя слегка странно. Это не имеет ничего общего с внезапным потоком света в квартире или пылинками на солнце, но это немного связано с тем, что он слышит, как скрипит пол, когда Элиотт проходит через гостиную туда, где Лука не может видеть его. Это имеет отношение к Элиотту в целом. Он чувствует себя странно, и вот почему — они еще не говорили о том, что произошло. О той ночи, в туннеле. Когда Лука стоит в квартире Элиотта, ощущая, как будто он здесь впервые, даже если это совсем не так, это внезапно поражает его. Лука думал об этом снова и снова, вероятно, больше, чем следовало бы. И это не грызущие мысли или сомнения, поедающие его, или что-то еще, а просто... осознание. Того, что произошло. Он проснулся утром после своего эмоционального истощения, более отдохнувшим, чем чувствовал себя несколько недель до этого, более освободившимся и облегченным, и все эти чувства все еще присутствуют и укореняются в нем, но они немного омрачены тем, что он не уверен, что между ним и Элиоттом сейчас. С тех пор они впервые встретились друг с другом. Конечно, они переписывались, перебрасывая друг другу странные малоизвестные мемы, и еще Элиотт спросил его о свитере, который, как он думал, оставил у Луки, но Лука не считает это настолько важным. С помощью текстов с экрана телефона было легко сделать вид, что ничего не произошло. Легко притворяться отстраненным или безразличным. На самом деле, не многое изменилось, но это также похоже на то, как будто кто-то резко развернул Луку, что он теперь не уверен, в каком направлении он должен идти дальше. Он не совсем уверен, как сориентироваться здесь. Потому что Элиотт увидел многое той ночью. Многое. Он видел Луку, находящегося на краю, и был там, чтобы взять его за руку и увести от него, и видел, как он, дрожа, кусал губы и отталкивал свои чувства, и бог знает, что еще там было на его лице. Он все это видел. Лука не уверен, как он должен справляться с этим. Поэтому он стоит в дверях, слегка чувствуя себя неловко и неуверенно, с ярко горящими глазами и рукой, крепко сжимающей лямку рюкзака, пока Элиотт не заходит в коридор и не видит его, прилипшего к одному месту. — Что такое? — хмурясь, спрашивает он, как будто и правда что-то случилось. Следы пастельной краски все еще на его щеке. В голове Луки появляется мысль о том, что они соответствуют свету в комнате, мягкой живописной атмосфере, но это мимолетная идея, и это на самом деле смешно, поэтому он отбрасывает ее, переминаясь с ноги на ногу. Элиотт включил музыку. На этот раз это не дабстеп. Лука замечает это лишь тогда, когда он, моргая, пытается вытряхнуть нерешительность из головы. — Прости, — говорит он и снова моргает, расстегивая молнию на куртке, и быстрыми движениями несколько раз пожимает плечами, как будто пытаясь компенсировать свою нелепую нерешительность скоростью: — Я просто задумался. Элиотт гудит. — О чем? И Лука, задумывается о том, чтобы сказать, о тебе, на долю секунды. Я думал о тебе. Мы держались за руки, и все, что я рассказал тебе, все, что ты видел на моем лице. Что ты видел? Что ты думаешь об этом? Но он не говорит этого. Это еще одна вещь, которую он держит в себе. — О том, как улучшился твой музыкальный вкус, — вот к чему он, в конце концов, приходит. Это не имеет никакого значения, просто своего рода попытка вновь отыскать равновесие с Элиоттом. Если они смогут подшучивать друг над другом, думает он, как и раньше, тогда все будет хорошо. Элиотт ухмыляется. И это знакомо. На одно мгновение Лука ощущает глупую благодарность за это. И Элиотт говорит ему, звуча как обычно: — Ты, должно быть, оказываешь на меня хорошее влияние, — и пожимает плечами, как будто так оно и есть.

*

На стене гостиной Элиотта появился новый рисунок. Луке требуется время, чтобы заметить его. Он небольшой, спрятан между старым изображением какого-то озера и предпоследним рисунком восхода в синих, оранжевых и светло-розовых оттенках в маленькой галерее Элиотта. Новый нечто совсем другое — напоминает уголь, выполнен в серо-белых оттенках, только со вставками золотого. Лука продолжает смотреть на него и моргает, пытаясь понять его линии, как он всегда поступает с искусством Элиотта. Он не знает, сколько времени прошло с тех пор, и как они оказались в таком положении — теснясь вдвоем на неудобном диване, Лука полулежит, ощущая себя немного потяжелевшим и чувствуя, как что-то шевелится в его желудке. Элиотт что-то читает в телефоне, держа чашку кофе в другой руке. На экране телевизора идут титры какого-то скучного телевизионного шоу. Это то, на чем они остановились, после спора о выборе канала, когда Элиотт отказался смотреть новости, потому что, как он утверждал, они были бессмысленными, и Лука вырвал пульт из его рук, пытаясь переключить канал с каким-то Ингмаром Бергманом* — это просто очередной черно-белый бред. Поэтому, они решили переключить на любой канал и смотреть, что бы там ни было. Все равно они оба почти не смотрят. И снова, Лука не уверен, как они пришли к этому, но он не против. Он пришел сюда, чтобы хорошо провести время, в первую очередь, и теперь он занят, пытаясь собрать воедино рисунки Элиотта, и разобраться в них. Элиотт мельком смотрит на него, когда замечает, что тот притих, а потом снова возвращается к своему телефону, а затем снова к Луке. Затем он спрашивает: — О чем ты думаешь? И вот что соскальзывает с губ Луки: — Что значит этот рисунок? Элиотт моргает, и Лука замечает это на периферии. Затем он спрашивает: — Какой рисунок? — Новый, — лениво отвечает Лука, затем делает неопределенный жест в направлении противоположной стены, где был приклеен рисунок Элиотта, как один из кусочков мозаики: — Серо-белый. Рядом с ним Элиотт сдвигается. Лука чувствует это там, от своего плеча до бедра, где они соприкасаются, где Элиотт согревает его: — Откуда ты знаешь, что это самый новый? Это не ответ на его вопрос, и на короткое время он хочет поддразнить Элиотта по этому поводу, но не делает этого. Ответ прост. Лука говорит, пожимая плечами: — Я смотрю на рисунки каждый раз, когда прихожу сюда. Он на самом деле не ожидает этого, когда Элиотт моргает и, внезапно высоким от удивления голосом, говорит: — Подожди, серьезно? Лука немного откидывается назад. Элиотт отложил телефон, его рука теперь просто свободно лежит на нем. Его глаза распахнуты, и в них вспыхивают что-то новое. Странно осознавать это, здесь в такой обстановке – но Лука думал, что Элиотт и так знал это. Он потратил достаточно времени, чтобы наблюдать за разрастающейся художественной выставкой на стене Элиотта, и достаточно времени, чтобы по-доброму дразнить его, чтобы Элиотт смог уловить это. Но все же, по-видимому, не смог. Поэтому он говорит: — Да, — в ответ, и затем с вызовом ободряюще улыбается: — Это красиво. Это простая правда, но, тем не менее, приятно видеть медленную улыбку Элиотта от неожиданной похвалы, то, как она расцветает на его лице, словно цветок, и делает линии его лица более мягкими. Лука сказал бы ему об этом раньше, если бы знал, какую реакцию он получит — застенчивые изгибы губ, яркие глаза и легкое удивление все еще запечатлены в его выражении лица. Элиотт выглядит так еще лучше, думает Лука, и мысль окрашена чем-то теплым. Он выглядит лучше, когда он счастлив. И затем Элиотт говорит ему, и застенчивость в его голосе соответствует мягкости черт его лица: — Это La Petit Centiure. И — ох. Вот оно что. Они не говорили об этом, но, сейчас, когда они в знакомой и теплой обстановке, прижавшись, сидят на диване, по словам Луки — пора. Он чувствует, что не совсем уверен насчет этого, но пытается скрыть странное напряжение, которое внезапно вспыхнуло в его горле. Элиотт не выглядит нервным. Может быть, это хороший знак. Лука будет считать это так, несмотря на то, что это на самом деле. Он спрашивает, но выходит так, словно он испытывает жажду: — Почему ты это нарисовал? — Я… — начинает Элиотт, затем облизывает губы, и Лука с недоумением понимает, что в его голосе слышится неуверенность. Это не то, чего он ожидал от него, но все же: — Недавно я заново открыл для себя это место, — говорит ему Элиотт, пожимая плечами. Что-то искрится в его глазах, и Лука наблюдает за этим: — Я показал его кому-то новому, и, думаю, это многое значило. Для меня, — и затем, тем же застенчивым, немного колеблющимся тоном, Элиотт добавляет: — Надеюсь, и для него что-то значило. На неудобном старом диване с какой-то глупой телевизионной рекламой, играющей на заднем плане, Элиотт улыбается Луке словно, задавая вопрос, он надеется на конкретный ответ, и это все, что сердце Луки может принять. Что-то в его груди переворачивается, наполняя его теплом, с самого центра груди вплоть до кончиков пальцев. На мгновение он не знает, что сказать, не знает, чувствует ли он облегчение — потому что для Элиотта все это тоже что-то значило, и осознание этого поражает, потому что Элиотт тоже пытается выяснить, что между ними сейчас — или нечто совсем другое. В конце он только говорит: — Значило. А затем, чтобы смягчить правду: — Я думаю. Это простое признание. Легко услышать, думает Лука, насколько это правдиво звучит. Наступает странный момент, когда они просто смотрят друг на друга. Лука думает, что он мог бы сидеть, и смотреть в глаза Элиотта, и никогда не уставать от этого, но мысль как быстро появляется, также быстро исчезает. Что-то во взгляде Элиотта становится мягче, теплее, превращаясь в нечто иное, словно день переходит в ночь. И когда Элиотт целует его, спустя секунду, его губы ощущаются такими же тёплыми, как и его глаза. Лука позволяет себе облокотиться на диван немного сильнее, чувствуя, как напряжение в его плечах ослабевает. На самом деле, странно то, как знакомые поцелуи Элиотта приобрели иной смысл — как, сейчас, они находят друг друга почти мгновенно, как Лука обвивает руками шею Элиотта, и как Элиотт обхватывает его лицо ладонями и погружает пальцы в его волосы, и как они просто продолжают целоваться и целоваться. Угол немного неудобный, и пружины дивана скрипят при каждом их движении, но Лука игнорирует это и просто продолжает целовать его в ответ, позволяя их губам прижиматься друг к другу снова и снова. Это очень просто. Это не ответ на вопрос, что между ним и Элиоттом сейчас, но все в порядке. Они в порядке. И затем, все идет к этому — Элиотт слегка поворачиваясь, хватает Луку за талию и тянет его на себя, и поцелуй переходит от нерешительного к глубокому, и Лука начинает чувствовать, как его голова уже слегка кружится. Все медленно и осторожно, и Лука не думает о том, когда они целовались здесь в последний раз, когда он отчаянно нуждался в отвлечении от беспокойства, но если бы он подумал, то понял — это полная противоположность. Сейчас поцелуй медленный, хотя раньше он был тороплив, и осознанный, хотя раньше он был небрежным, и дрожь, пробегающая по позвоночнику Луки, — это тоже нечто иное. Сейчас нет необходимости торопиться. Луке некуда идти и нечего доказывать. Элиотт облизывает его рот и засовывает руки под футболку Луки, а Лука позволяет втянуть себя в это, держа Элиотта за волосы, и выдыхает несколько раз, и это хорошо. И позже, когда одно перетекает в другое, они, спотыкаясь, идут по коридору, и, затем, когда Элиотт разрывает его на кусочки своими губами и руками, и, затем, когда он держит его за изгиб бедер, задавая неторопливый темп, Лука теряется в этом где-то между жгучими поцелуями и выдохом: — Черт, Элиотт, да, — и дыхание Элиотта прерывается. Элиотт шепчет ему на ухо в один момент — черт, прямо так, ты так хорош — и в следующий момент прикусывает мочку уха, а затем его губы опускаются вниз, к шее Луки, и Лука едва замечает это, потерянный в удовольствии, когда Элиотт посасывая нежную кожу, прикусывает ее, а затем успокаивающе проводит языком, а затем жар накапливается, нарастает, и он скручивается в животе Луки, и Элиотт продолжает все это в медленном темпе, пока не сдается, а потом Лука вонзает ногти в лопатки Элиотта и высоко и отчаянно стонет в его ухо, и затем он просто исчезает.

*

Позже, в ванной комнате, завернутый в полотенце Элиотта, оставленное для него у раковины, он замечает следы на шее, и смотрит на свое отражение в зеркале, прижимая пальцы к ним, и наблюдает, как его кожа бледнеет, а затем снова темнеет. И тут в его голове возникает мысль, мы не должны были делать этого. Но Лука не чувствует ничего другого. Следы ничего не изменили. Их отсутствие или присутствие, на самом деле, медленно осознает Лука, — не имеет никакого значения. Все ощущается по-старому — горячий душ, который он принял, и небольшая усталость, в хорошем смысле, расслабляющая его, и хороший секс. Он продолжает смотреть в зеркало, чувствуя, как что-то вспыхивает в его груди, на секунду ощущая себя легкомысленным школьником, и он думает, боже, это было хорошо. Его футболка, как он обнаруживает, когда надевает ее, достаточно свободная, чтобы обнажить его шею и ключицу. Отметина выделяется, как свежее напоминание произошедшего. Когда он выходит из ванной и находит Элиотта на кухне, и Элиотт на долю секунды останавливает взгляд на ней, и Лука знает, на что смотрит Элиотт, то ничего не говорит. Элиотт тоже ничего не делает — он через мгновение возвращается к обычному состоянию и спрашивает у Луки, не хочет ли он кофе, как и всегда, словно он не вдавливал Луку в простыни и не наблюдал за тем, как он кончает. Лука говорит: — Да, конечно, — а затем, чтобы отвлечься от свежего воспоминания о том, как Элиотт сжимал его бедра и как он продолжал кусать его нижнюю губу, пока она не начала пульсировать, он говорит: — Просто, чтобы ты знал, краска все еще на твоем лице. Элиотт стонет, стоя рядом со своей поддержанной кофемашиной. — Не получается смыть ее, — жалуется он, слегка поднимая кружку. Лука смотрит на его гибкие пальцы и сильные запястья. Когда Элиотт подносит руку к щеке, бессмысленно вытирая краску, глаза Луки следуют за этим движением: — Зачем делать татуировку, если ты можешь просто использовать эту краску, да? И на секунду Лука вынужден подавить желание поднять руку до отметины на своем теле, прямо у основания горла, где ее легко спрятать, но невозможно забыть о ней, и прикоснуться к ней, словно она может исчезнуть, если он не удостоверится, что она все еще там. Но все, что он думает это, может быть, это было глупым правилом.

*

После этого все нормализуется. Жизнь Луки возвращается в свой ритм. Не в такой бешеный, как раньше, потому что он больше не работает в две смены каждый день и немного отдыхает от учебных заданий, но это достаточно знакомо ему, чтобы почувствовать себя комфортно. Его босс, между разговором с двумя клиентами, говорит ему, что он выглядит лучше, и Лука на секунду, моргая от удивления, останавливается и кладет книгу обратно на место на полку, потому что сам он этого не заметил. Мика перестает стрелять на него странными взглядами, думая, что Лука не обращал на них внимания. Однажды вечером он изводит Луку тем, чтобы тот помог ему выбрать наряд для свидания, и Лука продолжал закатывать глаза и немного скулить, улыбаясь при этом. Мика не упускает это. Это просто игра, в которую они играют, о которой они оба знают. Это знакомое место. Лука думает, что это приятно — вернуться сюда. И тогда он получает звонок. Честно говоря, он не настолько ошарашен, как в первый раз, пока это похоже на дежавю. Нежелательное, но все же. Он выходит из лекции в четверг, когда на экране его телефона загорается номер, который он узнает, ощущая как опускается его желудок. Звонок из клиники. Насчет мамы, конечно же. Лука закрывает глаза на короткую секунду и думает не отвечать. Притвориться, будто он не видел и не слышал звонка, потому что был занят. Он боится того, что услышит, если ответит, и ощущает себя ребенком, слушая собственную мелодию звонка и сжимая устройство в руке. Внезапно, Лука напуган. Он делал успехи и, наконец, сумел выйти из эмоционального лабиринта, и чувствует себя лучше. Он не хочет, чтобы все снова пошло ко дну. Но это эгоистично, понимает он, пока стоит посреди почти пустого коридора. Это не справедливо. Словно ножом, он пытается разрезать медленно появляющийся страх внутри. Лука думает, держа большой палец над кнопкой «отклонить», что он уже достаточно боялся, когда дело касалось его мамы. Он был глуп насчет этого слишком много раз. На этот раз, может быть, он поступит по-другому. Поэтому он отвечает на звонок. На другой стороне, голос медсестры такой же безжизненный, как и всегда, и, как обычно, приносит мало утешений. Лука говорит: да, это я, когда она спрашивает, позвонила ли она нужному человеку, а потом в ответ спрашивает: — Что-то не так? Медсестра говорит: — Пожалуйста, подождите секунду. Лука ждет, прикусив губу. Молчание длится пять, шесть, семь долгих секунд, и затем, где должно звучать монотонное бормотание медсестры, слышится другой голос: — Лука? Это голос его мамы. Ох. Это его мама. Прямо сейчас в телефоне. На другом конце. Его сердце немного запинается. Лука внезапно чувствует себя прикованным к земле, прямо посреди коридора на третьем этаже научного здания. Страх в его груди испаряется, и вместо него появляется что-то другое, что-то странное, что-то наполовину опустевшее. Он сглатывает, крепче сжимая телефон. Затем он слышит: — Лука? Ты там? Лука моргает. — Хм, да… — то, что он говорит вначале, больше похоже на выдох, чем на что-либо еще, поэтому он пытается снова: — Я здесь, прости, я... привет. Привет, мама. Его горло сухое. На другом конце разговора его мама выдыхает: — Привет, — говорит она. Ее голос звучит тепло и знакомо, как всегда он и звучал: — Так приятно слышать тебя. Лука думает, тебя тоже. Тебя тоже. Но его горло слишком стянуло, чтобы он смог сказать это, и его разум начинает внезапно и безумно нервничать, теряя слова по пути. — Как твои дела? — пытается сказать он вместо этого. Он звучит нервно даже для собственных ушей и задается вопросом, когда произносит слова, сможет ли его мама услышать это в его голосе: — Ты чувствуешь себя лучше? Его мама гудит. Это звучит немного жестко по телефону, но Лука все равно фокусируется на звуке, пытаясь зафиксировать его в памяти. — Мне лучше, — говорит его мама. Это звучит правдоподобно, и, похоже, что она улыбается, произнося это. Горло Луки сжалось, лишь немного: — Иногда лучше, а иногда хуже, но, знаешь, сейчас лучше, — смеется она, как будто это какая-то личная шутка, с которой Лука не знаком. Лука чувствует, как при этом звуке его собственная нерешительная улыбка подкрадывается к его лицу. Затем его мама вздыхает: — Мне жаль, если я беспокою тебя, дорогой. Они, вероятно, не позволят мне говорить с тобой слишком долго, но я хотела бы этого, — она останавливается на секунду. Лука представляет, как она пожимает плечами: — Я хотел услышать тебя, хотя бы на мгновение. У тебя все хорошо? Лука вздыхает. Его сердце несколько раз ударяется об его ребра. — Да, я… я в порядке, — а потом: — Они сказали тебе, что я звонил? — Сказали, — говорит его мама: — Я хотела позвонить раньше, но они не позволили мне, — цокает она языком: — Но хватит обо мне. Я хочу услышать немного о тебе, хорошо? Как занятия? Лука думает над вопросом, но не отвечает на него. Он зацикливается на этом — мама сказала, ”Я хотела позвонить тебе раньше”. Мама сказала, ”Рада тебя слышать”. Это эхом разносится в его голове, и он повторяет все самому себе, позволяя погрузиться в это. И затем он говорит, начиная бормотать: — Извини, извини, — потому что она задала вопрос. Потому что она хочет знать, как он. Итак, Лука рассказывает ей немного о своей работе и чуть-чуть о Яне, а затем он жалуется на свои 8-часовые лекции, и это заставляет его маму смеяться. Лука надеялся на это. Он продолжает стоять на одном и том же месте в коридоре и продолжает смотреть на кампус за окном и слегка улыбается, чувствуя, как что-то скользит в его груди, где чего-то не хватало. Позже он расспросит медсестру о медицинских деталях, и, возможно, он будет беспокоиться, но сейчас он сосредоточен на этом — его мама смеется ему на ухо, спрашивая о его дне, как будто он снова в начальной школе и просто вернулся домой во второй половине дня, а не был на другом конце страны после того, как их семья распалась. Он надеется, что его мама почувствовала что-то похожее. Он надеется, что она тоже это увидит — ту легкость и знакомое чувство, то, что у них было раньше, снова появилось, хотя и на короткое время. Она заслуживает этого. — Я скучаю по тебе, Лука, — говорит ему мама прямо перед тем, как попрощаться. Лука слышит медсестер на заднем плане: — Я так рада, что у тебя все хорошо. — Я тоже по тебе скучаю, — говорит он ей, и когда слова покидают его рот и выходят наружу, его глаза начинают гореть, но он лишь моргает: — Спасибо, что позвонила. — Конечно, — говорит она. Как будто было очевидно, что она позвонит. Как будто она никогда не думала дважды об этом: — Конечно, Лука. Я люблю тебя. Так сильно, дорогой. И Лука не ожидал этого, но вот это — очень, очень приятно слышать. Может быть, он позволяет себе подумать, когда прощается, чувствуя себя глупо, как будто он собирается расплакаться из-за одного телефонного звонка, что все же, в конце концов, он не все испортил.

*

Он рассказывает Элиотту об этом. Это немного глупо или чертовски смешно, в зависимости от того, как на это посмотреть, но он полагает, что Элиотту хотелось бы узнать, после того, что он увидел и что услышал, и после того, как Лука держал его руку в темноте, после всего этого. Поэтому он пишет ему. Ощущает себя ребенком, становясь взволнованным и счастливым от банальной вещи, но тем не менее, он делает это. Элиотт пишет в ответ, это действительно здорово, лука. я очень рад за тебя и посылает смайлики сердечки, которые заставляют Луку улыбнуться. Он весь день улыбается из-за этого, это кажется странным, но в хорошем смысле. Затем, Элиотт добавляет, твоя мама чувствует себя лучше? и если ты хочешь, мы можем поговорить об этом завтра за кофе? И Лука ... хочет этого. Он старается не слишком задумываться о том, как Элиотт узнает все об этом. Элиотт так или иначе уже знает всю запутанную историю о его семейной ситуации, говорит он себе, так почему бы и нет. Было бы неплохо, может быть, поговорить о том, как его мама смеялась и говорила, что скучает по нему, о том, каково это снова иметь родителя, хотя бы в течение десяти минут, пока он не нажал кнопку «завершить вызов». Если он скажет это вслух, возможно, он сможет убедиться, что он не выдумал все это. Может быть, он подтвердит, что это было реально. хорошо, пишет Лука и тоже посылает сердечко, потому что это кажется уместным, и потому что он благодарен, и потому что это Элиотт, в конце концов. в то же время, на том же месте? Увидимся в 4;), отвечает Элиотт, потому что им обоим нравится вести себя так, будто на территории кампуса существует только одна кофейня, а когда Лука блокирует свой телефон, он широко улыбается.

*

В пятницу Элиотт не появляется. Лука ждет его почти час, потягивая свой американо, уставившись на остывший латте, который он купил для Элиотта, стоящий на столе нетронутым. В его телефоне увеличивается количество сообщений, которые он посылает Элиотту, но они до сих пор не прочитаны и остаются без ответа. Лука немного сбит с толку, сидит там один, как идиот. Немного злясь. Но, в основном, волнуясь. ты в порядке? это последнее сообщение, которое он отправил десять минут назад, и смотрел на него последние пять из них. Ответа не последовало. Необычно то, что Элиотт не отвечает. Лука думал, что у них все хорошо, вот в чем дело. Лука думал, что они в порядке. Что-то изменилось между ними, безусловно, но это не казалось большим изменением. В последний раз, когда они видели друг друга, все было нормально, Элиотт оттирал краску со своей щеки, а Лука сидел за кухонным столом, в шутку показывая, что кружка, которую Элиотт дал ему, была сломана. Это было просто, как и большинство вещей, связанных с Элиоттом, в те дни. Это было классно. Но, думает Лука, сидя в одиночестве в кафе, наблюдая за минутной стрелкой на часах, тикающих на противоположной стене, а может и нет. Может быть, он устал от моего дерьма, что-то говорит в его голове. Тихий голос все еще присутствует там. Может быть, он понял, как я проебался, и подумал лучше насчет этого. Но, опять же, каким бы пессимистом не был Лука, это не имеет особого смысла. Элиотт не стал бы этого делать, говорит большая часть разума Луки. Он слишком добр и сердечен для такого. Он не стал бы так поступать. Это просто кофе. Лука знает это. И даже если он был взволнован тем, чтобы увидеться с Элиоттом, и рад поделиться чем-то, вместо того, чтобы жаловаться, никто не должен знать об этом. Элиотт не пришел по какой-то причине. Может быть, он занят чем-то более важным, чем это. Может быть, он забыл. Лука смотрит на часы и допивает кофе, и, как только проходит целый час, а на его телефоне все еще нет новых сообщений, он встает и уходит.

*

А потом он делает, возможно, глупую вещь — он идет в квартиру Элиотта.

*

Во-первых, это все из-за любопытства, говорит он сам себе. Немного беспокойства тоже. Просто чтобы проверить, все ли в порядке, думает он, выходя из автобуса, и если Элиотта нет дома, он просто уйдет, и все. Он чувствует себя немного глупо, когда добирается до жилого дома Элиотта, и немного неразумно, пока он поднимается по лестнице, но потом он уже стоит перед входной дверью квартиры Элиотта и поднимает руку, чтобы позвонить в дверь, и теперь возвращаться смысла нет. Поэтому он звонит. Затем он ждет, мгновение, но ничего не происходит. Лука мнется. Он достает свой телефон из кармана, чтобы проверить, но Элиотт до сих пор не ответил ни на одно из сообщений, поэтому он думает, что за дерьмо, и снова звонит. Какое-то время ничего не происходит, внутри квартиры нет ни звука, ни света, ни чего-либо, и Лука готов просто уйти, пытаясь подавить свое странное смущение, ибо, о чем он думал, придя сюда без приглашения и выставляя себя дураком. Но затем замок щелкает. Дверь открывается. Это Элиотт, стоящий там, но ... он на самом деле не похож на себя. Как будто кто-то взял все, что делало Элиотта самим собой, и раскрошил это, или сделал его черно-белую фотографию и оставил на солнце на долгое время. Элиотт исчезал. Его волосы — настоящий беспорядок, а не замысловатая прическа, которую Лука привык видеть. Глубокие тени залегли под его глазами. Он стоит босиком и в спортивных штанах, и когда он говорит, его голос хрипит. — Лука? — говорит Элиотт, и в этом тоне есть что-то, что делает гласные слишком вытянутыми, слишком длинными: — Что ты здесь делаешь? Лука поднимает взгляд от пижамных штанов Элиотта к его помятой серой футболке, а затем к лицу, которое бледнее, чем обычно. — Привет, — говорит он неуклюже, а затем, из-за странной прихоти: — Хм. Могу ли я войти? Элиотт закрывает глаза, пока смотрел куда-то в сторону левого плеча Луки, не поднимая взгляд выше. Это занимает больше времени, чем обычно, перед тем, как он отвечает: — Слушай, я… у меня нет особого настроения для… — он делает тяжелый и неопределенный жест между ними. Луке требуется смущающая секунда, чтобы понять, что это значит, а затем он моргает, осознавая это, и пытается бороться с тем, как краска расползается по его лицу. Иисус. — Нет, нет, я… я пришел сюда не для этого, — говорит он, и задняя часть его шеи становится горячей. — О, — говорит Элиотт, а затем открывает дверь немного шире, но это выглядит нерешительно, к чему не привык Лука: — Хорошо. Я полагаю. В квартире неожиданно темно, когда входит Лука. Все шторы опущены, а окна закрыты, что делает пространство чрезвычайно тихим и окрашенным в серый, делая все неподвижным. На самом деле, такого он еще не видел. Место Элиотта — и сам Элиотт в целом — всегда напоминали ему свет, легкость. Простоту. Прямо сейчас это не так. Он поворачивается к Элиотту, чтобы спросить об этом, но Элиотт просто проходит мимо него и без слов идет в свою спальню. Лука остается в коридоре. Что-то в его груди слегка сжимается. — Элиотт? — зовет он, но предложение эхом разносится в тишине квартиры, делая его громче, чем просто шепот: — Что-то случилось? С порога своей спальни, не оборачиваясь, Элиотт говорит: — Нет. А потом он исчезает в углу комнаты, где Лука больше не видит его. Он слышит только слабый скрип матраца, когда Элиотт садится. Нет, говорит он. Но это кажется... Это кажется странным. Лука не знает, что на самом деле думать об этом или что чувствовать, за исключением беспокойства, которое спряталось в его груди ранее днем и с тех пор только усилилось. На автопилоте он следует за Элиоттом в его комнату. Здесь даже темнее, чем в коридоре. Кровать Элиотта — беспорядок из его постельного белья, перемешанного друг с другом, и одеял, лежащих в куче среди всего этого. На столе разбросаны бумаги, как будто Элиотт начал что-то рисовать, а затем сдался на полпути. Лука заходит в спальню, и это место ощущается так, словно он здесь никогда не был, хотя это неправда. Темнота заставляет все сливаться воедино. Элиотт, сидящий на краю матраца, тоже погружается в темноту. Сливается с ней из-за отсутствия света. Живот Луки неприятно скручивается. — Ты в порядке? — спрашивает он, не зная, что еще сказать, хотя Элиотт явно не выглядит так, будто он в отличном настроении. Изгиб его плеч выглядит тяжелым, когда он пожимает плечами. Его взгляд опущен вниз, словно ему трудно смотреть туда, где стоит Лука. Лука не ожидал увидеть это, пока он шёл сюда. Элиотт выглядит так, как будто что-то случилось. Как будто что-то не так. Или так, как будто он болен, с тем, как его глаза темны и тусклы, и это совсем не похоже на него. Он поднимает взгляд, когда Лука подходит ближе, а затем спонтанно садится рядом с ним на кровать, и Лука наблюдает, как глаза Элиотта скользят от одной точки к другой, от его плеч к груди и до запястий, не сосредотачиваясь на чем-то особенном. Когда в следующий момент Элиотт выдыхает, даже это кажется трудным. Он устал, шепчет разум Луки, осознавая все. Истощен. — Привет, — говорит Лука, затем наклоняет голову, чтобы лучше разглядеть черты Элиотта, неожиданно странные и неуместные, как на картине Пикассо, но также отягощенные чем-то: — Элиотт. Элиотт облизывает губы. — Послушай, — говорит он, его голос звучит только наполовину таким, каким он обычно бывает: — Я… впустил тебя, потому что ты это ты, но мне… не хорошо. Так что... Я вижу, хочет сказать Лука, но затем прикусывает язык. Рядом с ним Элиотт вдруг кажется очень маленьким. Совсем не похож на того, кого знает Лука, на того, кто на голову выше, в миллион раз круче, и он не уверен, как подойти к тому факту, как эти два разных образа Элиотта сталкиваются вместе в его голове, когда он пытается понять это. — Хорошо, — говорит он, просто потому, что не знает, как ему реагировать. — Я не собираюсь веселиться сегодня вечером, — говорит ему Элиотт, слегка замыкаясь в себе, наклонив плечи и низко опустив голову: — Просто, чтобы ты знал. Лука сдвигается на кровати. — Ты… — начинает он, не совсем уверенный, что сказать дальше: — Ты болен или что-то еще? В ответ Элиотт закрывает глаза на одну, две, три секунды, а затем Лука наблюдает, как кривая улыбка медленно появляется на его губах. В ней нет ничего счастливого. Лука принимал так много улыбок Элиотта, каждая из которых была красивее предыдущей, похожей на остальные, и тем не менее, он никогда не видел такой — принудительной и пресной. Без всякой радости. — Болен, — повторяет Элиотт, затем снова безразлично пожимает плечами, что он никогда не делал до этого, и это еще одна вещь, которая сбивает Луку с толку: — Я думаю, ты можешь называть это так, да. И затем он отодвигается от того места, где его колени и Луки почти соприкасались, последние три секунды, отталкивает одеяло и заползает на кровать, и каждое его движение слишком медленное, чтобы отмахнуться от этого. Он накрывается одеялом, пока Лука не видит лишь его лохматую голову. Может быть, это из-за тишины, или, может быть, из-за темноты, но воздух в комнате становится плотнее, а атмосфера тяжелее. Как будто Лука сделал что-то не так, но не знает, что. Как будто что-то случилось, в мгновение ока, когда он моргнул и пропустил это, и теперь в замешательстве, не понимая, что случилось. Он снова опускается на кровать, подминая под себя ногу, пытаясь игнорировать то, как что-то сворачивается в груди. Это просто Элиотт, думает он, без особой на то причины. Это просто Элиотт. — Ты хочешь, чтобы я ушел? — спрашивает он и чувствует себя глупым из-за того, что пришел сюда, более глупым, когда он выходил из автобуса и более глупым, когда звонил в дверной звонок. Его кожа пульсирует от внезапного смущения, захлестывающего его, как волна. Элиотт отвечает спустя секунду: — Для начала, зачем ты вообще пришел? Лука знает, что в любое другое время, он получил бы другой ответ. Тогда Элиотт сказал бы, о чем ты говоришь или, конечно же, нет, тупица, искренне, прямолинейно и игриво, и как всегда легко. Но сегодня он говорит это. Сегодня это не кажется таким легким для него, впервые с тех пор, как Лука встретил его. Сегодня все угнетает его, у него темные глаза и опущенные плечи, и все, что Лука может на секунду подумать, почему ты так измотан? Что случилось, что прогнало весь твой свет? — Ты не пришел в кафе, — говорит он правду: — Я отправил тебе несколько сообщений, но ты не отвечал, поэтому я ... решил, что могу проверить как ты, — он пожимает плечами, хотя Элиотт не видит его: — Посмотреть, в порядке ли ты. Наступает тишина. — Ах, — хмыкает Элиотт. Из-под одеяла это звучит приглушенно: — Я забыл. Извини на счет этого. Я не проверял свой телефон сегодня. — Все в порядке, — говорит Лука, а затем делает паузу, потому что, если честно, ему нечего добавить. Все, правда, в порядке. В конце концов, это просто кофе. Независимо от того, какое раздражение он чувствовал раньше или какое-то абсурдное разочарование, которое появилось на мгновение, но испарившееся в ту секунду, когда он увидел бледное лицо Элиотта и истощение, проглядывающееся во всем его теле. А затем... — Со мной происходит такое, иногда. Слова Элиотта звенят в тишине, а затем растворяются, смешиваясь с воздухом. Лука знает, что это начало чего-то, поэтому молчит. Пауза Элиотта растягивается и задерживается, но Лука продолжает смотреть на неясные серые формы различных предметов, разбросанных по всей комнате, и ждет. Когда Элиотт продолжает, его голос слабый. — Не часто, — говорит он: — В последнее время мне стало лучше. Но иногда это все же случается, и я просыпаюсь утром, ощущая, словно мои кости превратились в сталь, пока я спал. Есть что-то еще, то, чего он не говорит. Словно за маской. Лука чувствует, будто он должен взять слова Элиотта, потерявших какой-либо ориентир, затем собрать все воедино, наполняя их смыслом. И Лука, на долю секунды, понимает, что хочет этого, возможно, это помогло бы объединить два образа Элиотта в его сознании вместе. Возможно, было бы легче взять эту новую, тихую, душераздирающе истощенную версию Элиотта и объединить ее с Элиоттом, которого он знает, и Элиоттом, к которому он привык, с его дразнящими шутками, неловкими подмигиваниями и легкими улыбками. Но опять же, возможно, ни одна из тех улыбок Элиотта не была легкой для него. Лука понимает это с острым чувством вины. А затем, потому что Лука слишком долго молчит или из-за чего-то совершенно другого, Элиотт бормочет с того места, где все еще был похоронен под одеялами: — Ты не собираешься спрашивать об этом? Они оба знают, что за этим скрывается что-то большее. Но это можно сделать и в другое время, думает Лука и, не задумываясь, инстинктивно и нерешительно протягивает руку к волосам Элиотта, выглядывающих из-под простыней, а затем осторожно проводит пальцами сквозь них. Элиотт слегка вздрагивает при прикосновении, но это лишь небольшое движение. Лука делает это снова, а затем еще раз, когда Элиотт позволяет ему, не отодвигаясь. Это что-то значит. Он говорит: — Ты хочешь, чтобы я спросил об этом? Элиотт удивляется, на этот раз сильнее, опуская одеяло на дюйм ниже, достаточно низко, чтобы Лука снова мог видеть его лицо, и да — можно и в другое время задавать вопросы. Позже, когда Элиотт будет чувствовать себя как прежде и станет больше похожим на себя, когда искра в его взгляде вернется, когда темные тучи над ним рассеются. Лука может подождать. Он надеется, что все эти мысли, на этот раз, видны на его лице. Если взгляд Элиотта тускло мерцает на секунду, то, может быть, это и правда так. — Нет, — с легкой нерешительностью говорит Элиотт: — Но все всегда спрашивают об этом. — Ну, я не буду спрашивать, — говорит ему Лука и посылает мягкую улыбку. Его пальцы снова пробегают по волосам Элиотта, и он не знает, из-за этого, или из-за улыбки, или из-за чего-то другого, но какое-то напряжение покидает тело Элиотта, заставляя его еще немного утонуть в кровати: — У нас есть время. — У нас есть время, — повторяет Элиотт. Лука наблюдает, как дрожат его ресницы, когда он моргает. Это утешительная мысль — здесь, в этой темной комнате, в тишине и без вмешательства внешнего мира, у них есть все необходимое время. Луке нравится эта идея. Он считает, что осознание грядущего спокойствия — это то, чего заслуживает Элиотт. Итак, не желая мешать ему, он снова спрашивает: — Элиотт, — и: — Ты хочешь, чтобы я ушел? Глаза Элиотта открываются, и, похоже, впервые после того, как Лука вошел в квартиру, фокусируются на нем. Даже сейчас, немного незнакомые и все еще до ошеломления грустные, они — одна из самых красивых вещей, которых когда-либо видел Лука. И Элиотт тихо говорит ему: — Нет, ты можешь остаться, — а затем снова, как будто одного раза недостаточно: — Ты можешь остаться.

*

В конце концов, все пришло к тому, что они сливаются воедино, как соседние деревья, когда Лука залезает под одеяло и прижимается ближе к Элиотту, и Элиотт кладет голову на колени Луки, закрывает глаза и говорит: — Это приятно, — когда Лука медленно проводит пальцами по его волосам. Что бы раньше не было в груди Луки, тесно связанное с беспокойством и неуверенностью, теперь оно превращается во что-то другое. Лука вскользь замечает это. Он слишком занят другими вещами. Он шепотом продолжает разговаривать с Элиоттом — не потому, что Элиотт попросил его, а потому, что он считает это подходящим. Он говорит о небольших вещах, о коте, которого видел на улице утром, и о отвратительном кофе из новой кофемашины, которую купил его менеджер, пытаясь оценить реакцию Элиотта по тому, как линии его лица слегка смещаются, от крошечной складки между его бровей, когда он хмурится, до самого маленького подъёма уголка его рта. Он рассказывает о какой-то глупой новой рекламе IKEA, которую он видел по телевизору на днях, с самой раздражающей песней, и, поскольку он не может описать ее точно с помощью слов, он напевает первые несколько нот мелодии. На этом Элиотт моргает, открывая глаза, затем немного сдвигается, чтобы взглянуть на Луку, не отодвигаясь слишком далеко. — Это интересно? — спрашивает Лука, потому что это самая большая реакция, которую он получил от Элиотта за последние полчаса: — Мне рассказывать и дальше? Элиотт слегка морщит нос: — Нет. И, честно говоря, он не ожидал такого прямолинейного ответа. Короткий смех вырывается у него: — Ауч. — Прости, — говорит Элиотт, все еще чувствуя себя уставшим и немного грустным. Но затем он добавляет: — Но ты можешь спеть что-то еще. И... Ладонь Луки замирает в волосах Элиотта, и пряди между его пальцев ощущаются мягкими на ощупь: — Что? — У тебя приятный голос, — тихо говорит ему Элиотт. Как будто это обычное дело. Как будто это правда: — Я не знал. Это была обычная песня из рекламы, сначала хотел сказать Лука, но передумывает. Он никогда не пел в своей жизни. Музыка на самом деле не то, чем он обычно занимается, не считая игры на пианино, но это часть жизни, которая больше не принадлежит ему. Никто не говорил ему раньше, что он хорошо поёт, никогда. Он даже никогда не задумывался об этом. И тут Элиотт, как и всегда, позволяет таким вещам просто соскальзывать со своего языка, тихо бормоча это, пока его лицо прижимается к свитеру Луки, просто потому, что он может. Лука до глупого благодарен ему за этот момент, не зная, что делать с ним, но затем просто отмахивается от всего. — Что ты хочешь, чтобы я спел? — спрашивает он. Элиотт отвечает ему: — Что угодно. И... Лука поет. Гудит, скорее всего, потому что он не знает тексты многих песен, но это хорошо, догадывается он. Даже кажется уместно, когда Элиотт, притихший и теплый, лежит рядом с ним, здесь, в темной квартире. Голос Луки — единственный звук в квартире, первое время он звучит нерешительно, а затем становится более плавным со временем. Он поет мелодию из другого рекламного ролика, тему из Гарри Поттера, затем тему из Звездных войн, а затем любую дурацкую поп песню, которую он только может вспомнить. Он надеется, что что-то из этого заставит Элиотта улыбнуться, и это, наконец, происходит, когда Лука заканчивает песню из саундтрека ”Амели”, зная, как Элиотт любит этот фильм. — Итак, — бормочет Элиотт, его голос по-прежнему слегка скрипит и кажется истонченным, но в любом случае приятным: — Ты можешь петь песни только из саундтреков к фильмам и рекламных роликов. Он улыбается. Это едва ли отражает его обычную улыбку, но все же. — Я был не совсем готов дать сольный концерт, — говорит Лука и не может сдержать улыбку на губах: — Я подготовлюсь лучше, в следующий раз. Элиотт гудит. Звуча немного сонно. — В следующий раз, — повторяет он, затем ненадолго открывает глаза, только чтобы посмотреть на Луку, а затем снова закрывает их: — Хорошо. Лука ещё раз проводит пальцами по волосам Элиотта. Он убирает прядь со лба, затем скользит большим пальцем по коже на щеке Элиотта там, где раньше была пастельная краска, которую тот, наконец, отмыл. Элиотт издает тихий, едва слышный звук, а затем Лука наблюдает, как его дыхание постепенно замедляется, становясь ровным и глубоким. Он спокойный, теплый и приятный, и как Лука раньше не обращал на это особого внимания. Во сне лицо Элиотта выглядит более расслабленным, чем, когда он не спит, и это еще одна вещь, которую он понимает только сейчас, еще одно дополнение к списку вещей, которые он вообще не знал об Элиотте. Лука проводит большим пальцем по темным кругам под глазами Элиотта и думает, у нас есть время. В комнате темно и тихо. Он оставляет руку в волосах Элиотта, затем лениво обводит линию челюсти кончиками пальцев. Каким-то образом это переворачивает сознание, когда он понимает, что этот момент кажется ему странной отсылкой на La Petit Ceinture. Словно зеркальное отражение. Но эта мысль едва ли имеет смысл, поэтому Лука отпускает ее. Он не знает, когда успел закрыть глаза, но это случилось. И он спокойно засыпает.