things i forgot to tell you

Когда он просыпается, то понимает, что его голова лежит под подбородком Элиотта. Его лицо прижато к шее Элиотта, и нос утыкается в чистую обнаженную кожу там, где футболка Элиотта сместилась, пока они спали. Сейчас еще рано, или, по крайней мере, так кажется. До жути серый свет в комнате пробивается сквозь закрытые жалюзи, пытаясь подавить тьму. На секунду Лука не понимает, почему он проснулся в комнате, которая ему не принадлежит, в чужой кровати, в ловушке мужских рук, и пытается держать глаза открытыми в бог-знает-какую-рань, а затем он чувствует это — легкое прикосновение у основания шеи, которое тут же исчезает. И затем, мгновение спустя, он чувствует это снова. Это Элиотт, осознает его замедленный из-за сна разум, обвивающий мысли, словно дым. Элиотт поглаживает его спину. Их ноги переплетены друг с другом, и одна рука Луки лежит на талии Элиотта, а другая согнута под неудобным углом у его бока. Элиотт тоже не спит? Медленно, пока его разум все еще притуплен остатками сна, Лука снова закрывает глаза. Ждет пару мгновений, а затем все больше и больше осознает прикосновение Элиотта, и то, как они прижимаются друг к другу, как он может чувствовать пульс Элиотта, когда его лицо прижато к шее Элиотта. Он шаг за шагом осознает это понемногу, и затем осознание происходящего волной омывает его. Лука издает тихий звук, чуть больше, чем просто вздох, словно он шевелится во сне на грани пробуждения. Рука Элиотта замирает. Что же, он не спит. Он не спит и он так, так нежно гладит спину Луки, а Лука не знает, что об этом думать. Еще слишком рано. Его веки слишком тяжелы и сам он еще не отошел ото сна, чтобы понять, что с этим делать. Элиотту всегда нравился физический контакт. Может быть, все из-за этого. Лука просто затаил дыхание. Не сложно притвориться для Элиотта, что он все еще спит, ощущая себя в тепле, безопасности и защищенности. Через несколько секунд большой палец Элиотта снова начинает двигаться. Он думает, что я сплю, мысль всплывает в сознании Луки, а затем лениво рассеивается, свернувшись, как дым. Он думает, что я сплю. И это хорошо. Чем бы ни являлось это осторожное проявление нежности ранним утром, Лука не возражает. Или, может быть, это вовсе не проявление нежности, возможно, это ничего не значит, правда. Лука слишком сонный, чтобы принимать решение, и его разум слишком слаб, чтобы осознать, как легкое прикосновение Элиотта заставляет мельчайшую дрожь пробежать по позвоночнику Луки. Уютно. Хорошо. Возможно, именно поэтому Лука просто прижимается ближе, делая вдох напротив нагретой сном кожи Элиотта, словно неосознанно ища тепло. Кожа Элиотта мягкая, и его рука напрягается вокруг Луки, когда он придвигается ближе. Ладонь у основания его позвоночника скользит вверх и вниз. Другая рука Элиотта сильнее вплетается в волосы Луки. Это неплохой способ проснуться, думает Лука, настолько обвиться вокруг друг друга, разделяя тепло, когда Элиотт вздыхает, пододвигаясь еще ближе, и ладонью проводит по волосам Луки. Совсем неплохо.

*

Какое-то время спустя он снова просыпается. Лука с замутненным сознанием смотрит на стоящий на тумбочке будильник Элиотта, показывающего 9 утра. Между моментом, когда пальцы Элиотта мягко прикасались к спине Луки и настоящим, они успели откатиться друг от друга. Лука просыпается с вытянутой рукой, слегка касающейся футболки Элиотта, но они больше не прижимаются друг к другу, нет соприкосновений с обнаженной кожей, нет тепла от физического контакта. Во сне, повернувшись туда, где Лука едва ловит солнечный свет, Элиотт выглядит умиротворенным. Это хорошо, мыслит Лука, глядя на темные круги под глазами Элиотта и на бледность его кожи. Он сползает с кровати как можно тише, оглядываясь на спящего Элиотта, проверяя, не разбудил ли он его. В квартире тихо, и темнота спальни распространяется и в коридор и проникает в другие комнаты, создавая эхо. Лука идет в ванную, чтобы исправить свою утреннюю прическу, затем достает запасную зубную щетку из ящика под раковиной, где, как он знает, Элиотт хранит ее, потому что он пользовался ею раньше, и чистит зубы, брызгая водой на лицо, в попытке проснуться и разбавить туман ото сна, кружащийся вокруг его мыслей. Его свитер мятый после того, как он вчера днем залез к Элиотту и только сейчас заставил себя вылезти оттуда. Память об этом затапливает его сразу и теплом и холодом от неуверенности. Или, не совсем этим. Может быть, чем-то еще. Он идет на кухню, пытаясь занять себя чем-то и больше не смотреться в зеркало, кипятит воду и вытаскивает сковородку из одного из скрипучих ящиков Элиотта, затем находит несколько яиц в холодильнике и решает, что с этим делать. Непривычно готовить завтрак на кухне Элиотта в необычно тихой квартире, чувствуя себя странно, пока ты завариваешь чай и перемешиваешь его, стараясь не шуметь, потому что Элиотт все еще спит за стеной. Но с другой стороны, Лука в целом чувствует себя странно — какое-то время неуверенно, словно все это мираж, словно вещи только наполовину реальны. Как будто вчера ничего не произошло, или как будто это произошло только в его голове. Словно он не провел весь вечер, напевая себе под нос знакомые мелодии и пробегая пальцами по волосам Элиотта, или как будто он не провел ночь, смотря на лицо Элиотта, пока тот спал, свернувшись в тепле под одеялом. Как будто Элиотт не выглядел таким уставшим, утомленным и безжизненным. Но это произошло. И, может быть, то, что Лука чувствует, в конце концов, является беспокойством. Он вспоминает, как вчера все в Элиотте кричало об истощении, и как он сказал, мои кости превратились в сталь, и его рука замирает в миллиметре от чашки, к которой он тянулся. Во всем этом — во тьме комнат, в тишине гостиной и парящей в воздухе настороженности есть что-то, что Лука не может определить. Элиотт что-то не договаривает, или Лука что-то упускает. И он сказал, что не собирается расспрашивать об этом, но, походу, все же собирается. Лука прокручивает это в своей голове и думает об этом, пока яйца не начинают шипеть на сковороде, и пока он не услышал, как скрипнула дверь в коридор. Элиотт заходит на кухню, когда Лука заканчивает наливать чашку чая. Он выглядит потрепанным ото сна и отягощенным чем-то, что также заставляет его таять на глазах в утреннем свете, как и во вчерашних тенях. Все линии его тела похожи на смятую страницу, которую кто-то затем небрежно сгладил, не выглядя так, как должны. Он колеблется в дверях, словно он гость в своем собственном доме. Лука прислоняется к стойке и пытается не обращать внимания на всплеск беспокойства, который он чувствует при виде сгорбленных плеч Элиотта. — Привет, — говорит он, просто чтобы сказать хоть что-то: — Я приготовил завтрак. Элиотт смотрит на него. Переминается с ноги на ногу: — Ох, — звуча по-прежнему полусонно: — Привет. Лука улыбается ему, надеясь, что улыбка выходит обнадеживающей, а не слабой. Как ты себя чувствуешь, хочет он сказать, но не спрашивает. С тобой все в порядке, тоже не покидает его рот, понимая, что он уже знает ответ. Он подносит кружку с чаем ко рту и делает глоток вместо того, чтобы сказать что-то, даже когда он обжигает его язык. Им не нужно ничего обсуждать, говорил он, а значит, он именно это и имел в виду. Лука не хочет давить. Это не он должен начинать разговор о чем-то, о чем он действительно ничего не знает. Поэтому, он не начинает говорить. Это делает Элиотт. — Хэй, эм… — говорит он и делает еще один шаг в комнату, но затем больше не двигается. Он просто неловко останавливается посередине, будто он не уверен, куда идти. Словно он не уверен, что он должен сократить расстояние между ним и Лукой: — Насчет… всего этого. Лука делает еще один глоток чая и крепче сжимает кружку. — Элиотт, — говорит он, и думает, хорошо, что слова звучат мягко: — Давай поедим, хорошо? Это выход, который он предлагает. Нам не нужно говорить об этом, снова хочет сказать Лука, пытаясь показать это тем, как он смотрит на Элиотта, с легкой улыбкой, которую он посылает ему. Все нормально. Лука может подождать. Он хорош в этом. Но Элиотт просто качает головой. — Я не хочу, — говорит он, а затем с тяжестью поднимает руку, чтобы провести пальцами по волосам. Лука рассеянно вспоминает о том, как ощущались пряди его волос между пальцами. — Я думаю, что должен объяснить. Элиотт звучит странно уверенным, когда произносит это, как будто он уже принял решение, но его слова слегка напоминают вопрос. Будто он не уверен. Или так, словно он чего-то боится. Лука на секунду не знает, что думать об этом. Он не хочет, чтобы Элиотт боялся. Это последнее, что он хочет, и это не трудно признать, даже пока он полностью не осознает это в своей голове, пока он окончательно не перенесет это на слова. Это чувство в дружеских отношениях, когда ты хочешь, чтобы твои друзья оставались счастливыми, но это также нечто большее. Что-то глубокое. Это как-то связано с тем, как они словно плыли по течению вчера, переплелись друг с другом, или, может быть, с тем, как они проснулись сегодня, все еще соприкасаясь. Или, возможно, Лука все еще не пришел в себя ото сна. Он позволяет мысли плавать на поверхности его разума, но останавливает ее, чтобы она не погрузилась внутрь. — Я сказал, что не буду спрашивать об этом, — говорит он, слегка качая головой. Элиотт все еще неловко стоит посреди кухни, поэтому Лука берет на себя ответственность и сокращает расстояние между ними, пересекая комнату, пока не останавливается в нескольких дюймах от Элиотта. Так проще смотреть ему в лицо. Кажется более уместным: — Помнишь? Тебе не нужно ничего мне рассказывать только потому, что я здесь. Элиотт говорит ему: — Знаю, — и затем бессмысленно продолжает: — Но я хочу. Чашка чая немного жжёт руки Луки, но он продолжает крепко держать ее. Если он перестает это делать, то он может сделать что-то глупое, например, протянуть руку и пригладить волосы Элиотта там, где они вьются вокруг его висков, провести пальцами по руке Элиотта только потому, что он достаточно близко, чтобы сделать это. Как будто что-то изменилось между ними вчера. Кажется, в последнее время это часто происходит. Лука не знает, как это остановить, и он начинает привыкать к этому чувству, даже когда он не совсем понимает, что оно значит. А затем он наблюдает, как Элиотт облизывая губы, поднимает глаза к Луке и говорит: — Я хочу, чтобы ты услышал это от меня. Возможно, прежде чем услышишь это от кого-то еще. Так. Если это решение Элиотта, Лука не может ничего сделать, кроме как кивнуть, а затем подождать, пока тот не разберется со всеми своими мыслями и составит их в предложения. На самом деле, Элиотту требуется мгновение, и он, кажется, немного нервничает, а это еще одна вещь, к которой Лука не совсем привык. Элиотт затаил дыхание, словно готовясь к чему-то, затем немного дергается на месте, смотрит вниз, а затем вверх, и Лука только терпеливо моргает. Глаза Элиотта по-прежнему темно-серые от шторма, но не такие тусклые, как вчера. Лука надеется, что это что-то значит. И наконец, Элиотт снова смотрит вниз и, опустив голову, спрашивает: — Ты знаешь, что такое биполярное расстройство? Это... не то, чего ожидал услышать Лука. — Хм, — говорит он, внезапно опешив, крепче сжимая кружку в руках, и смотрит на то, как беспорядочно лежат волосы Элиотта, на то, как видны тени под его глазами: — С чего бы? Это звучит глупо, но это то, что он говорит. Лука слышал о биполярном расстройстве, но не так уж и много. Он слышал о многих вещах, учитывая сложившуюся у него семейную ситуацию, и помнит, как ее упоминали в кабинетах врачей, на уроках биологии и иногда по телевизору, но это все. Ничего особенного. Он внимательно следит за Элиоттом, даже когда Элиотт не смотрит на него. Маниакальные эпизоды и депрессивные спады, это то, что он помнит, хотя и смутно. Они чередуются друг с другом. Но все врачи его мамы всегда говорили по-разному. Не существует только одного описания чьего-либо психического состояния, которое могло бы относиться ко всем и к кому-либо. И затем Элиотт говорит: — Потому что это… — и прерывает себя, облизывая губы: — Вот что у меня, — делает вдох: — Я биполярен. Мир замедляется на мгновение. Лукас думает, ох. Элиотт поднял голову и теперь смотрит на него. Лука оглядываться назад. Он не уверен, что он должен сказать, или что он должен сделать, поэтому он просто цепляется за свою кружку чая и ловит взгляд Элиотта. Это имеет смысл, в некотором роде, но также и не имеет. Лука не уверен, что с этим делать. Время, кажется, немного застывает, но Лука моргает, и секунды возвращаются к жизни. Потому что теперь он внезапно понимает то, на что раньше не обращал внимание. Уставшие глаза Элиотта и его отягощенные плечи, его голос — только половина того, каким он обычно бывает. Темные тени под его глазами ярко выделяются под освещением в квартире. Безжизненность всего этого и вчерашняя нерешительность Элиотта, когда он разрешил ему войти, и то, как он сказал "Со мной происходит такое, иногда", и как он ответил, "Ты можешь называть это так", когда Лука спросил его, болен ли он. Но, что-то не сходится. Не совсем. Лука вспоминает все месяцы, на протяжении которых он знает Элиотта, ища подсказку, но ничего не находит. Трудно поверить в эту оглушающую правду, которая оказалась в его руках, когда все, что он видел в Элиотте, были его яркие улыбки, дурацкие шутки и талантливая личность. Как можно, задумывается он на секунду, удержать в себе такую бурю и не дать ей проявиться? Но затем Элиотт снова опускает глаза и слегка пожимает плечами, будто пытаясь скрыть то, что он только что сказал, или отмахнуться от этого, как будто это не так важно, чем есть на самом деле, и что-то внутри груди Луки встало на место. — О, — говорит он, достаточно тихо, чтобы звук успел раствориться почти сразу же, как только покидает его рот: — Я не знал. И это еще одна глупость, которую он мог сказать, но Элиотт ничего не говорит в ответ, просто пожимает плечами. Я бы не догадался, хочет сказать Лука на долю секунды, я бы не догадался об этом. Он думал... он думал, что это что-то другое, когда шел сюда вчера. Не что-то определенное, но, точно, не это. Элиотт никогда не казался тем, кто должен бороться с собственным разумом, бороться с собственными мыслями любым возможным способом. С его слишком крутым мировоззрением, и глупой индивидуальностью, и художественными принадлежностями, беспорядочно разбросанными по всей его квартире, он всегда казался Луке похожим ... как будто его жизнь была непринужденной. Простой. Элиотт не похож на изображение медицинских случаев в учебниках, которые постоянно находятся то на одном конце спектра, то на другом, не останавливаясь на середине, постоянно колеблясь. Но опять же, Лука никогда не имел права судить об этом. До сих пор не имеет. Он осознает с острым чувством вины то, как легко приклеить ярлык к кому-то и удивиться, когда реальность не соответствует ему. Элиотт не несет ответственности за то, что Лука создал в своем разуме. — Да, — бормочет Элиотт, и Лука понимает, что молчание, должно быть, затянулось и причиняет легкий дискомфорт, словно плохо подобранная одежда, пока он был погружен в свои мысли: — Я… на самом деле не рассказываю об этом. И по какой-то причине именно сейчас изо рта Луки, прежде чем он успевает даже подумать об этом, вырывается: — Ты… у тебя сейчас эпизод, да? Он морщится сразу после того, как произносит это, и хочет замаскировать это, сказав, прости, прости, это было глупо. Он немного нервничает, это правда, и также слегка ошеломлен. В последнее время Элиотт оказывает на него такое влияние, когда он заставляет Луку говорить самые глупые вещи, просто находясь рядом. Но Элиотт лишь слегка качает головой в ответ, прежде чем Лука успевает открыть рот, а затем переводит взгляд с пола на руки Луки, все еще сжимающих кружку. — Нет, я так не думаю, — говорит Элиотт. Он теребит подол своей футболки: — Это не всегда полные эпизоды. Иногда я просто подавлен, как сейчас, а иногда я чувствую совершенно противоположное, и я не знаю почему, — Элиотт вздыхает, как будто он расстроен, крепче сжимая ткань своей футболки: — На самом деле нет никаких правил для этого. Вот так. Лука кивает и пытается отложить это в своей памяти: — Ребята знают? — Да, — говорит ему Элиотт. Он продолжает смотреть на руки Луки, держащих кружку, и Лука пытается подавить внезапно появившееся и также исчезнувшее, словно вспышка, желание протянуть руку и приподнять его подбородок: — Идрисс и Софьян. Они присматривают за мной. Иногда. Лука понимал, что эти трое очень близки, но теперь это обретает смысл, когда он задумается об этом. Как иногда Идрисс и Элиотт разговаривают на пониженных тонах где-то подальше от их группки, прежде чем присоединиться к остальным. Как Софьян время от времени бросает любопытные взгляды на Элиотта на вечеринках, и как Идрисс спрашивает, все ли в порядке без видимой на то причины. Как часто Лука слышал от них двоих, что "Элиотт не хорошо себя чувствует сейчас", и думал, что это было обычным оправданием. Но, возможно, это было не так. Он говорит: — Это хорошо. Он хочет спросить об этом. Хочет спросить об особенностях, о том, как себя чувствует Элиотт, о том, как это работает, и вообще обо всем. Это прямо на его языке, на самом краю его сознания. Но он также не уверен, что будет сказать правильным, а что нет, и не знает, как правильно использовать термины и как выразить их словами так, чтобы это имело смысл, и это — чересчур. Пытаясь соединить образ Элиотта, к которому он привык, и Элиотта, который сейчас рядом с ним. Разобраться с причиной этой разницы. А потом, Элиотт говорит, немного колеблясь: — Я ненавижу это. То, что они должны делать это. В тишине комнаты это звучит оглушающе. Лука моргает, затем смотрит, как брови Элиотта хмурятся, и пытается подавить еще одно желание разгладить складку между ними. Это признание. Он знает это. Они обменивались ими достаточно часто, чтобы он сейчас понял это сразу. В ответ он говорит, но это напоминает вопрос: — Я не думаю, что они делают это, потому что должны. И затем Элиотт наконец поднимает голову и смотрит ему в лицо. Его глаза выглядят уставшими, и в них есть что-то, что слишком сильно напоминает стыд. Сомнение тоже, но лишь мимолетно. Лука не уверен, как интерпретировать это, и еще больше теряется, когда линии лица Элиотта становятся тверже, когда он замыкается в себе, словно готовясь к чему-то. — Но они должны, в некотором смысле, — говорит Элиотт, затем расправляет плечи, пожимает плечами, и это выглядит жестко. В его голосе проявляются резкие нотки: — Я принимаю лекарства, — говорит он. Слова продолжают скатываться с его языка, но они звучат немного странно: — Но иногда я не хочу этого, или иногда я просто хочу напиться, как нормальный человек, или накуриться, и я знаю, что не должен делать это, но все равно делаю. И я ненавижу, что они всегда обращают внимание, что я тот, за кем они должны... присматривать. На каждой вечеринке, куда бы мы ни пошли. Я благодарен им за это, но это ... — он делает вдох: — Я устал быть еще одним обязательством. Я не хочу чувствовать жалость лишь потому, что мой мозг испорчен. Это грубо, резко и внезапно. Словно стекло. Лука чувствует резкую боль, когда слова покидают Элиотта. Элиотт злится, и понимание этого ударяет по нему. Это тупо, но так оно и есть. Лука понимает это, и, черт возьми, это имеет смысл. Он узнает этот вид гнева. Лука знаком с этим — это ошибочно направленный тип гнева, который накапливается в вас и который некуда направить, это тот тип возмущения, с которым вы ничего не можете поделать. Он все понимает. Элиотт злится не на Луку, не на своих друзей или на себя, он злится на то, что жизнь иногда бывает чертовски несправедливой. Даже если Лука мало знает о психических заболеваниях, он все равно понимает это. И, возможно, именно поэтому он, в конце концов, сдается. Не слишком задумываясь об этом, он дотягивается до Элиотта и успокаивающе кладет руку ему на шею, обводя линию челюсти и поднимая его подбородок, о чем он думал ранее, и когда Элиотт не отодвигается от прикосновений, Лука, считая это правильным и то, что это следует взять на заметку, говорит: — Я думаю, что ты путаешь жалость с заботой. Глаза Элиотта вспыхивают, мышцы его челюсти расслабляются, но напряжение в его плечах остается. Он ничего не говорит. Лука наблюдает за движением его горла, когда он сгладывает. — Если это вообще имеет значение, я никогда не замечал ничего необычного, понимаешь, — говорит он, поднимая руку, чтобы убрать прядь волос с лицо Элиотта: — Я думаю, Идрисс и Софьян ведут себя так, кем они и являются. Друзьями. Это их работа — заботиться друг о друге, верно? — Лука слегка наклоняет голову и облизывает губы, пытаясь добавить немного шутливости в своей голос: — Ты никогда не замечал, как Ян проверяет меня, по крайней мере, два раза в час каждый раз, когда мы идем куда-нибудь на вечеринку? Или как Артур всегда забирает напитки из рук Базиля, когда видит, что с него хватит? Он говорит это в надежде поднять настроение и не может удержаться от улыбки, когда плечи Элиотта мгновенно расслабляются. В каком-то смысле это победа. Это кажется таковым, когда Элиотт немного поворачивает лицо к прикосновениям Луки. Он моргает, и его глаза остаются закрытыми на мгновение дольше, чем необходимо. — Так что, да, именно так все и работает, — говорит Лука, а затем добавляет, считая это важным: — И, ты знаешь. Все это я делал не из жалости. Все это, говорит он, и вот что он имеет в виду: завтрак, чай, их пробуждение, когда они переплелись друг с другом, то, как они уснули, прижавшись вплотную. Вчерашнее пение. То, как он спрашивал, хочешь, чтобы я ушел, а затем то, как он остался, когда Элиотт позволил ему. Глаза Элиотта открываются. На этот раз они полны тепла, и Лука знает, что Элиотт понимает, что он имеет в виду. — Тогда из-за чего ты это делал? — спрашивает Элиотт, и резкость в его голосе исчезла. И. Ну, у Луки нет на это хорошего ответа. По крайней мере, пока что. Я все еще работаю над этим, хочет он сказать, но не говорит, потому что это кажется слишком расплывчатым, и даже он не уверен, что это значит. Он делал это, потому что речь шла об Элиотте. Он делал это, потому что это было для Элиотта. Но, это не имеет смысла. — То, что ты мне сказал, — говорит Лука и проводит пальцами по волосам Элиотта, напоминающих о вчерашнем дне. Элиотт позволяет ему сделать это: — Надеюсь, ты знаешь, что это ничего не изменит. Элиотт смотрит на него мгновение, потом еще немного, а затем Лука наблюдает, как уголки его рта застенчиво поднимаются: — Не изменит? — Нет, — говорит Лука, и затем Элиотт улыбается, словно не может сдержаться, и что-то дрожит в груди Луки. Как будто его грудь становится слишком маленькой для его сердца. Он пытается скрыть это, поднимая кружку в руке, и говорит: — А еще. Надеюсь, ты не возражаешь, что я совершил набег на твой холодильник, не спросив об этом. Элиотт качает головой, все еще улыбаясь. — Я не возражаю, — говорит он. — Конечно же, нет. А потом, посреди кухни в 10 часов утра, он подходит ближе, наклоняется и целует его. Не сильно. Это едва ли можно считать поцелуем, учитывая их предыдущие, едва ли это больше, чем просто легкое, короткое и невинное прикосновение губ. Лука не ожидал ничего большего или вообще чего-либо, учитывая, что Элиотт по-прежнему измотан, и то, как каждое его движение все еще кажется слишком замедленным. Но поцелуй теплый и мягкий, и Лука выдыхая, не может не вернуться к воспоминанию о том, как он проснулся, прижимаясь лицом к груди Элиотта, и заснул, обняв его. Это первый поцелуй, застенчиво рассуждает его разум, когда Элиотт отходит, все еще улыбаясь своей маленькой и милой улыбкой, который не ведет к чему-то большему. Элиотт просто поцеловал его ради поцелуя. И все же, это хорошо. — Я рад, что ты остался, — говорит ему Элиотт. Он протягивает руку и ловит ладонь Луку, переплетая их пальцы вместе: — Вчера, я имею в виду, но и сегодня тоже, — а потом продолжает с чем-то другим, просачивающимся в его голосе: — Я думал, что ты ушел, когда я проснулся в первый раз. И вот оно снова. Опять это необъятное чувство. Лука не хочет думать о том, что произойдет, если он позволит ему распространиться, поэтому он снова отодвигает его, ибо так легче. — Ты говоришь так, потому что рад, что тебе не нужно готовить завтрак, — шутит он, и прежде чем Элиотт успевает ответить, сжимает его руку и говорит: — Давай, я заварил тебе чай.

*

И все же Элиотт мало ест. Он просто сидит за кухонным столом, наблюдая, как ест Лука, и изредка потягивает чай, перемешивая его в кружке. Он, кажется, снова готов уснуть. Его веки выглядят потяжелевшими, и поскольку Лука время от времени делает замечания насчет чего-то, он лишь моргает в ответ, не отвечая. Как будто их разговор измотал его. Возможно, это и правда так. Это слегка сдавливает его горло, понимает Лука, но он мало что может сделать в этой ситуации. Элиотт выглядит лучше, чем вчера. Это изменение можно едва уловить в том, как его глаза ловят скудный свет или, как он слабо смеется один или два раза, но, тем не менее, так оно и есть. Лука берет тарелку с яичницей, которую он приготовил для него, и оборачивает ее в пищевую пленку и берет с него обещание, что он позже разогреет ее в микроволновке и съест. — Обещаю, — говорит ему Элиотт, устало смотря на него с того места, где он, сутулясь на стуле, все еще сидит за столом: — Спасибо. — Не за что, — говорит Лука, и затем его взгляд натыкается на красные мигающие цифры на часах микроволновки Элиотта. Они показывают почти 11 утра. Он должен, несмотря на обстоятельства, уйти. Когда Лука уходит, Элиотт также легко и невинно целует его. Он позволяет этому случиться. Это всего лишь прощание, говорит он себе, и ничего более, и его нельзя винить в этом, когда Элиотт прижимается в поцелуе к его губам, а затем еще одним к краюшку его рта, словно он ничего не может с собой поделать. Они на самом деле не делали таких вещей раньше, этих прощальных поцелуев, добрых утренних поцелуев или каких-либо поцелуев, кроме тех, которые не ведут к чему-то большему, но это уже не так, и Лука с опасением обдумывает это. Это просто поцелуй. А затем Элиотт возвращается в свою спальню, и Лука ждет, пока он залезет под одеяло, прежде чем уйти, закрывает за собой дверь как можно тише, игнорируя осознание того, что его сердце слишком быстро бьется в груди. И тогда на лестнице он сталкивается с Идриссом. Сначала он его вообще не видит, пока они буквально не врезаются друг в друга, и Идрисс не хватает его за плечи с удивлением: — Эй, смотри…, — чтобы Лука не упал со ступенек и не сломал свою шею. — Извини… — бормочет он и поднимает голову, и там Идрисс с широко раскрытыми глазами и все еще держащийся за его плечи, и, ох, блять. — Лука? — говорит Идрисс, скользя глазами вверх и вниз. И, да. Это он. И Лука представляет, как он, должно быть, выглядит. Он знает, почему Идрисс смотрит на него так, будто он не совсем верит в то, что видит. Его свитер смялся, из-за того, что он спал в нем, а на его голове полный беспорядок, и из-под воротника выглядывают засосы, которые еще не совсем потускнели, и он чуть не упал с лестницы, потому что был занят, думая о поцелуе. Он задается вопросом, проявляется ли это на его лице. Он говорит: — Привет. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Идрисс. Он немного отходит, насколько это позволяет узкая лестница, и только тогда Лука замечает в его руке пакет с продуктами. Это для Элиотта, понимает Лука. Идрисса не было бы здесь по другой причине. Иисус. Он принес продукты Элиотту. Это так чертовски мило, что Лука не может удержаться от улыбки, а потом вспоминает вопрос Идрисса. — Я… — начинает он и поднимает руку, чтобы провести ладонью сквозь волосы, а затем просто говорит: — Я виделся с Элиоттом. Я должен идти. Что-то в глазах Идрисса мерцает. — Он впустил тебя? — говорит он, а затем едва заметно качает головой, словно для себя: — Я имею в виду… я думал, что он нехорошо себя чувствует. — Это так, — говорит Лука, прежде чем он может изменить свое мнение, или решит сказать что-то другое, или начать задаваться вопросом, как Идрисс узнал об этом и как Элиотт рассказал ему. Идрисс на секунду смотрит так, словно он не уверен, что сказать дальше, как будто он пытается придумать что-то как можно скорее, и Лука понимает, сопоставляя это со всеми предыдущими разами, когда он видел, как Идрисс делал это, и не мог найти связь, и как Идрисс пытается не раскрыть то, что не следует оглашать. Поэтому немного из-за того, как обеспокоено выглядит Идрисс, и немного из-за того, как он все еще слегка увиливает от правды об этом, и просто потому, что он не может сдержать это, Лука говорит: — Он сказал мне. О его биполярности. Какой бы Идрисс не планировал дать ответ, теперь он, словно умирает на его языке. Он моргает. — Ох, — бормочет он, и Лука немного ерзает, проводя рукой по перилам, потому что Идрисс все еще смотрит на него, но теперь что-то откликается в его глазах. Лука наблюдает, как это фокусируется, как будто Идрисс ищет что-то. Словно он обнаружил что-то новое: — Он сказал? Лука пожимает плечами, внезапно чувствуя себя немного потерянным: — Да, — говорит он, не удивляясь, насколько неуверенно это звучит. Часть его хочет объяснить это, сказав, я как бы загнал его в угол, вроде как не оставил ему выбора. Но это не было бы правдой. Это было бы нечестно по отношению к Элиотту, когда Лука вспоминает, как Элиотт сказал ему, но я хочу, вспоминая то, как он расправил плечи и как он боялся смотреть Луке в глаза. Элиотт хотел, чтобы он знал. Лука не будет лгать об этом. Идрисс, похоже, тоже это понимает, когда Лука ничего не добавляет, и просто облизывает губы. Что-то странное происходит между ними. Идрисс смещает свой вес, и пакет с продуктами в его руке шуршит, когда он двигается, и затем Лука, все еще пытаясь сориентироваться в этих новых водах доверия из-за того, что Элиотт рассказал ему, не в силах удержаться от улыбки. Что бы это ни значило, но резкий блеск в глазах Идрисса испаряется. — Хорошо, — говорит ему Идрисс, затем поднимает пакет с продуктами выше. Атмосфера снова меняется: — Ну, я купил ему кое-что, на всякий случай. Он никогда не думает об этом, как должен, но, что тут нового, ты и так это знаешь. Он закатывает глаза, и Лука не может сдержаться, фыркает, при том, что какая-то часть его все еще думает о едва уловимых поцелуях Элиотта, как Элиотт сказал ему спасибо, прежде чем отпустить его. — Да, — смеется он и инстинктивно проводит рукой по волосам: — Да.

*

В последующие дни Лука словно погружается в это. Он начинает со страницы Википедии о биполярном расстройстве и в итоге попадает на парочку непонятных интернет-форумов, где люди регулярно спорят друг с другом, и просто читает все, до чего может дотянуться, то, что выглядит многообещающе, или, по крайней мере, так, словно хотя бы имеет смысл. Это чересчур, но он учится. Лука неплохо разбирается в исследованиях, как он считает, после всех лет домашней работы по биологии и работы за дополнительные баллы и чтения всякой мелочи, чтобы он мог спорить с Иман на равных во время их общих занятий. Это не совсем тоже самое, но Лука делает все возможное. Если Элиотт смог доверить ему столь важное, то он действительно не хочет ничего испортить. Он читает на работе, между разговорами с клиентами и закатыванием глаз на Пола, и на лекциях, хотя он должен делать заметки, потому что приближаются его промежуточные экзамены, а затем, в понедельник, он встречается с Яном, и они, голодные и нетерпеливые, идут в Макдональдс, и Лука читает все через телефон, ожидая, пока Ян вернется к столу с их заказами. Он находится на сайте какой-то психиатрической клиники, который выглядит слегка подозрительно, как вдруг Ян говорит прямо из-за его плеча: — Эй, что это? Инстинктивно Лука швыряет свой телефон на стол и бормочет: — Ничего. — Для меня это выглядело не как ничего, — говорит Ян и опускается на стул напротив него с поднятыми бровями, выглядя при этом подлым мудаком. Он протягивает руку и тянет к себе поднос с картошкой фри и двумя жалкими чизбургерами: — Психическое здоровье? Что это было? Лука говорит ему: — Разве ты не знаешь, что грубо заглядывать в телефоны других людей? — Ты действительно хочешь пойти по этому пути, Лулу? — Ян достает картошку из коробки и сует себе в рот: — Ты ведь понимаешь, что я притворялся, что не замечал, как ты читал все мои переписки с Эммой через плечо, когда мы были вместе, верно? Лука лишь смотрит на него, а затем с интересом тянется к еде перед ним, вместо того, чтобы отвечать, делая вид, что не замечает ухмылку на лице Яна. На самом деле он не знает, что видел Ян кроме названия сайта. Не то, чтобы на сайте много чего можно было бы заметить. И вообще биполярное расстройство или психическое заболевание не похоже на позорную вещь, но Лука чувствует, что это не то место, где следует говорить об этом. Элиотт сказал, я не рассказываю об этом. Если бы он хотел, чтобы ребята узнали, он бы сказал им сам, верно? И тогда Ян говорит чуть более мягким тоном: — Это о твоей маме? И, ох. Это не так, но Лука по привычке облизывая губы, снова переводит взгляд на Яна. Речь идет не о его маме, но Ян смотрит на него так, словно он готов выслушать его, смотрит на него также как в старшей школе, когда дома происходило всякое дерьмо, когда становилось все хуже и хуже. Это тот же самый взгляд, который заставил Луку совершить самые идиотские поступки, заставил грудь Луки болеть, отдавая пульсацией от чего-то, чему он боялся дать название, и теперь он знает, что это было простой одержимостью. Речь идет не о его маме, но Лука вспоминает прошлую неделю и номер клиники, вспыхивающий на экране его телефона, и то чувство, когда он прирос к месту на третьем этаже научного здания, и то, как он пытался сморгнуть то жалящее чувство в своих глазах. В конце концов, он не рассказал об этом Элиотту, слишком занятому другими делами. Но, возможно, Ян хотел бы знать. — На самом деле она позвонила мне, — говорит он: — Мы поговорили. Он старается звучать непринужденно, но у него не совсем получается. На другом краю стола Ян снова поднимает свои брови. — Это хорошо, — говорит он. Звучит немного неуверенно, словно он хочет спросить больше, но не знает, должен ли он: — Как она? — Она… — начинает Лука, затем вспоминает, как слышал смех своей мамы, и вдруг снова чувствует себя ребенком. Он понимает, что улыбается только тогда, когда слышит это в своем собственном голосе, когда слова вырываются из его уст: — Ей лучше. Она в порядке. Ответная улыбка Яна полна сияния. Лука решает побыть немного снисходительнее к себе. Приятно говорить с кем-то о своей маме, потому что на этот раз это хорошая новость, и Луке не так часто приходится сталкиваться с такой роскошью. Он не ожидал то, как маленькое семечко счастья расцветет во что-то теплое в его груди, когда он рассказывает об этом, и Лука задерживается в этом, в этом солнечном свете, ощущающимся приятно на его коже. Возможно, покажется странным то, каким эмоциональным он стал из-за такой мелочи в гребанном Макдональдсе, но ему все равно. Он упоминает, что его мама также спрашивала о Яне, и наблюдает за тем, как Ян вытирает руки из-за картофеля фри, а затем видит, как тот слегка хмурится, как будто что-то только что пришло ему в голову. — Подожди, — говорит Ян: — Когда именно это произошло? Лука моргает: — В четверг. — Что?! — ответа, который он получает, и громкого вздоха после него, было достаточно, чтобы девушка, сидящая за столом слева от них, повернулась и бросила на них странный взгляд. Ян не обращает на нее никакого внимания, лишь насмешливо прижимает руку к своей груди: — Почему ты только сейчас рассказываешь мне об этом? — а потом, когда Лука пожимает плечами, Ян кладет в рот горсть картошки фри и качает головой, притворяясь разочарованным: — Если у тебя появился новый лучший друг, просто скажи мне это прямо сейчас, чувак. Лука закатывает глаза и пинает Яна под столом в ответ. — Если ты думаешь, что так легко сможешь от меня избавиться, то у меня для тебя плохие новости, — говорит он, а затем снова пинает Яна, когда он тихо бормочет, черт возьми, себе под нос. Это отображение того, о чем они уже говорили в квартире Яна, сидя на диване с банками пива в руках и на столе, почему ты не тусуешься с нами, почему ты так занят. Иногда Лука и сам задумывается об этом. Новых друзей нет, и на самом деле нет никого, кроме Элиотта, и Лука знает, что он мог бы просто сказать это, но по какой-то причине он этого не делает. Он держит это при себе. Все время, которое они провели вместе, все те дни в квартире Элиотта, их слишком много, чтобы сосчитать, и то, как быстро и без проблем привык к этому Лука — к глупым мемам, которые присылает ему Элиотт, к дерьмовым фильмам, которые они смотрят вместе на ужасном гребанном диване Элиотта, к Элиотту, который знает, как Луке нравится его кофе, и к звуку мычания Элиотта, когда он издает его. И к поцелуям. К тому знанию, куда следует надавить, чтобы заставить Элиотта задохнуться, что сказать, чтобы заставить его смеяться, где прикоснуться, чтобы заставить его прошептать проклятье себе под нос. Лука ничего не говорит. Задняя часть его шеи внезапно становится слишком теплой. — Нет новых лучших друзей, — бормочет он вместо этого, наполовину извиняясь, хотя, он знает, что Ян не ожидает от него этого: — Это просто… вылетело из головы. И вот, вот оно — что-то мелькнуло в глазах Яна и снова исчезло, что-то, с чем Лука слишком хорошо знаком, и что-то, что когда-то заставляло его желать те вещи, которые невозможно получить. — Все в порядке, Лу, — говорит ему Ян с мягким выражением лица, но также пытаясь найти что-то глазами, словно он видит что-то, что Лука не может скрыть, хотя и пытается: — Такое случается с каждым из нас.

*

Лука не вспоминает о том, как почти расплакался в ресторане быстрого питания и пытливых взглядах Яна, пока не наступает среда, и он каким-то образом не сталкивается с Элиоттом, выходя из лекционного зала. — Ох… — и у него было достаточно времени, чтобы вслед за этим пробормотать, осторожней, но затем он смотрит на человека перед собой и натыкается на запутанные волосы Элиотта, которые слегка падают ему на глаза и нейтральное выражение лица, которое мгновенно превращается в улыбку. Лука не был готов быть очарованным этим в 10 часов утра сразу после того, как он сдал свой промежуточный экзамен, но Элиотт все такой же высокий, стройный и смешной, и Лука не смеет жаловаться. — Привет, — говорит Элиотт, словно было ожидаемо то, что он будет здесь. Его улыбка выглядит мягкой, как картина импрессионистов. Ему лучше. Это то, что он говорил ему, все в порядке, у меня все хорошо. С тех пор, как они в последний раз видели друг друга, Луке пришлось немного сдерживать себя, чтобы не пойти в квартиру Элиотта, чтобы не проверять его всякий раз, когда он забывал об этом, или когда мысль об этом приходила ему в голову. Элиотт уверял его, что в этом нет необходимости, и Лука помнит, что он сказал ему насчет жалости, о том, как слишком много внимания заставляло его чувствовать себя неловко. Но они переписывались, конечно, если это вообще имеет значение. Лука даже один раз позвонил ему, и когда Элиотт поднял трубку, звуча совершенно нормально, даже не смотря на слабую связь, и Лука подавил странное чувство облегчения, словно это должно было значить для него меньше, чем на самом деле. И теперь Элиотт внезапно прямо здесь. — Привет, — отвечает Лука, наблюдая, как улыбка Элиотта становится шире: — Что ты здесь делаешь? Элиотт застенчиво пожимает плечами, затем делает неопределенный жест рукой. В другой же руке он держит бумажный стаканчик. — Хотел тебя увидеть, — говорит он, словно это самый обычный ответ в мире. Лука говорит себе, что именно эта простота, а не что-то еще, заставляет мельчайшую дрожь пробежать по его позвоночнику: — Как прошел экзамен? Они провели весь вечер, переписываясь об этом вчера, пока Лука пытался втиснуть последние кусочки знаний в свою ноющую голову, а Элиотт занимался бог знает чем. Все началось с того, что Лука ныл по поводу экзаменов, лавиной надвигающихся на него на этой неделе, а потом все превратилось в обмен все более и более нелепыми сообщениями, пока Лука не стал слишком занят, прочесывая интернет в поисках ответа на дурацкий мем Элиотта про ”митохондрия это электростанция клетки” * вместо того, чтобы заниматься, пока он не засмеялся так сильно, что Лиза высунулась из своей комнаты и сказала, заткнись, я не могу уснуть, когда ты так громко смеешься. Воспоминание об этом заставляет его улыбаться сейчас: — Хорошо. Все прошло нормально. Элиотт кивает, будто он не ожидал от него ничего другого, покачиваясь на ногах. Последние несколько студентов выбегают из лекционного зала, и Лука не упускает из виду то, как они смотрят на Элиотта, проходя мимо них. Он выглядит лучше. Он выглядит хорошо. Это еще одна вещь, которая поднимает что-то тяжелое на дне желудка Луки. То, как он обычно ведет себя, его непринужденное поведение возвращаются, его руки в карманах, и он возвышается над толпой, поворачивающих свои головы на него. Его ослепительная улыбка слегка притуплена, а тени под глазами все еще слишком заметны, но Лука замечает все это лишь потому, что смотрел на Элиотта много раз. Он открывает рот, чтобы пошутить об этом, может быть, о том, что Элиотт словно модель в кампусе, но затем Элиотт переносит свой вес с ноги на ногу и пихает что-то в руки Луки, и это оказывается напиток, который он держал в своих руках. Бумажный стаканчик согревает кожу Луки, как и пальцы Элиотта, когда их руки соприкасаются. — Это для тебя, — говорит ему Элиотт: — Чтобы помогло пережить этот день. У тебя позже еще один экзамен, верно? Верно. Он оборачивает руки вокруг стаканчика с кофе и моргает, глядя на Элиотта, и ему требуется мгновение, чтобы придумать, что сказать, потому что Элиотт ... пришел сюда, чтобы просто увидеть его. Дал ему что-то, чтобы сделать его день лучше. Это так обескураживает его, что Лука на секунду не уверен, что делать со всем этим. — Почему ты всегда покупаешь мне кофе? — натянуто говорит он, и что-то из того, что он чувствует, должно быть прослеживается в его голосе, потому что Элиотт слегка и застенчиво улыбается. — Потому что тебе это нравится, — говорит он ему. Морщинки появились в уголках его глаз. Это заставляет колени Луки слегка ослабнуть. — Смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к тому, что ты так чертовски мил, — бормочет он, и это была попытка. Чего-то. Может быть, отмахнуться от этого поступка или разобраться с тем, как он глупо тронут этим, потому что Элиотт думал о нем и сделал это для него. Попытка притвориться безразличным. Но Элиотт выглядит так, словно по-иному истолковал его фразу, и это заметно в том, как он подходит ближе к нему, или как что-то вспыхивает в его глазах. — Что это должно значить? — дразня, и с небольшим любопытством спрашивает он, и Лука, не в силах найти слова получше, говорит ему: — Ничего, — а затем: — Спасибо. Элиотт продолжает улыбаться, и улыбка выходит слабее обычной, но она все же так прекрасна, что Луке трудно отвести взгляд от нее. — Если хочешь, — говорит ему Элиотт, вместо всегда пожалуйста, и Лука задумывается о том, вообразил ли он себе то, как обнадеживающе это прозвучало, или это действительно так: — Ты можешь прийти днем? Если ты сегодня свободен? На этой неделе у Луки еще три экзамена, два эссе и комната, в которой нужно убраться, и стирка. Завтра и послезавтра он будет на работе весь день. Он, не в силах сдержаться, говорит: — Я свободен. И это немного удивляет, когда Элиотт целует его посреди коридора, где кто-нибудь мог заметить, и совсем не удивительно, когда Лука целует его в ответ. Во всяком случае, здесь никого нет. Не похоже, что они делают что-то не так. Это просто поцелуй. А затем Элиотт отходит и обвивает пальцами ремень его сумки, и говорит: — Ну, удачи! — и Лука понимает, что у него, вероятно, меньше пяти минут, чтобы добраться до следующего урока. Он проклинает себя под нос, и, когда Элиотт начинает хихикать, Лука поднимает средний палец в его направлении и уходит. Он на полпути к тому, чтобы сделать глоток из своего стаканчика с кофе, когда замечает на нем нарисованное заостренный почерком Элиотта послание. Это гребанный химический каламбур. ”Что делать, если никто не смеется над твоими химическими шутками? Продолжайте говорить их, пока не получите реакцию”. Реакция подчеркнута, как будто Элиотт хотел быть уверенным, что Лука поймет шутку. Это так чертовски глупо. Иисус Христос. Лука делает снимок, прежде чем выбросить стаканчик, и продолжает улыбаться самому себе до конца лекции.

*

Днем, когда Лука приезжает, потому что как он мог поступить иначе, ничего такого не происходит. Ничего, Лука считает это из-за того, что Элиотт все еще ощущает себя немного не в своей тарелке. Но он более чем доволен, когда Элиотт обхватывает его лицо и начинает целовать его, задыхаясь, как будто это что-то важное, как будто он больше ничего не хочет делать. Приятно просто иметь возможность приходить и целоваться на диванных подушках, скользить ладонями по линиям рук Элиотта, пока он возвышается над Лукой. Элиотт целует его в горло, тянет его за рубашку, и кусая, оставляет свежие следы вместо тех, которые уже почти исчезли на его шее, засасывая кожу Луки, пока он не начинает ощущать покалывание на горле от этих следов, и пока Лука не чувствует головокружение от осознания, что они останутся там.

*

Затем, когда Лука сдал все свои экзамены и эссе, и каким-то образом не умер в процессе, Ян пишет что-то о вечеринке друга в групповой чате – чтобы отпраздновать окончание промежуточных экзаменов, давайте !! – и всё летит к чертям. Лука ощущает, как его втягивают во все это. Он устал и мало спит, но Артур утверждает, что немного выпивки и вечеринка с друзьями скажутся на нем хорошо, и, блять, возможно, он прав. Все остальные, кажется, все равно пойдут. Так почему бы и нет. Там не будет ничего особенного, как говорит Ян, когда ловит Луку после того, как Лука надел свои черные джинсы и единственную чистую толстовку, которую он оставил в его шкафу. Лишь пара друзей и немного музыки, ничего большего. Хорошо. Это оказывается ложью. Когда они добираются до места, квартира набита до отвала. Лука не знает человека, который устроил эту вечеринку, но, похоже, то же самое относится и к половине людей, находящихся здесь. Все, как обычно — грохочущая музыка, которая, скорее всего, сведет соседей с ума, если этого еще не произошло, полно напитков, шум разговоров, взрывы смеха, стук стаканов. И Лука позволяет себе раствориться, смешиваясь с толпой, и освободиться в этом. Пиво попадает в его руку, а затем кто-то тащит его на импровизированный танцпол посреди гостиной, и после этого время протекает странно. В какой-то момент он замечает Идрисса, разговаривающего с Эммой и Манон у входа, и Софьяна, улыбающегося ему из коридора, когда Лука ловит его взгляд, и Базиля, как размытое движение где-то на периферии его сознания, и Артура, приносящему ему выпивку, когда Лука допивает свое пиво. Лука потягивает его, стараясь не расплескать на пол, когда толпа людей движется вокруг него, как океан, и когда его стакан пустеет, он решает сходить на кухню. Вот где он находит Элиотта. Это уже, вроде как, становится их фишкой. На вечеринке Элиотт выглядит неоправданно красиво. На его голове беспорядок, его щеки слегка покраснели, и на нем черная футболка, которая облегает его руки и грудь. Он занят, наливая что-то в красный стакан, и взгляд Луки ловит несколько серебряных колец, которые тот носит на своих пальцах, держащих бутылку чего-то бесцветного и при этом хорошо выглядящего. Его рот внезапно становится сухим. Ему определенно нужен этот напиток. — Что это значит, — говорит он вместо приветствия, наблюдая, как голова Элиотта поднимается на звук голоса Луки, и не может не чувствовать радости от того, как молниеносно ему улыбается Элиотт: — Когда мы каждый раз встречаемся на кухне? — Привет, — отвечает Элиотт, с вспышкой чего-то нежного в своем голосе: — Празднуешь окончание экзаменов, да? Лука улыбается ему. Голова у него слегка кружится, а огни немного яркие, но он лишь слегка навеселе. Когда он подходит к тому месту, где Элиотт стоит у стойки, его красота только усиливается, словно в объективе камеры, из несправедливой превращаясь в необычайную. Лука перестает стесняться, внезапно осознавая, как тепло в комнате, как музыка звучит приглушено из гостиной из-за закрытой двери. Когда он наклоняется, чтобы взглянуть на то, что находится внутри стакана Элиотта, их плечи соприкасаются. Он говорит: — Радуюсь свободе, — а затем: — Что это? Элиот лишь пожимает плечами. Он с яркими глазами смотрит на Луку. — Что-то, чему меня научил Идрисс, — и когда Лука вздрагивает, потому что любой, кто когда-либо пил напитки Идрисса, знает, насколько они ужасны, Элиотт смеется на это: — Хочешь один? — Нет, спасибо, — говорит Лука, закатывая глаза. Элиотт очаровательно подмигивает ему, поднося стакан ко рту. В глазах Луки рябит. Он готов признать это, хорошо. Но на самом деле его нельзя обвинять, когда он пьяный и переполнен энергией вечеринки, когда Элиотт выглядит чертовски нереально рядом с ним. Лука смотрит на свет, отражающийся от колец на его пальцах, затем позволяет глазам подниматься, пока они не останавливаются на том, как движется горло Элиотта, когда тот пьет. Это слишком. Задняя часть шеи Луки резко становится горячей. Он сглатывает. Когда Элиотт отодвигает стакан ото рта и облизывает губы, глаза Луки следят за этим движением. — Я могу сделать тебе что-нибудь, — говорит ему Элиотт, и Лука обнаруживает, что наклоняется ближе, а затем мычит, как будто обдумывает это: — Если хочешь. Атмосфера вокруг них, кажется, сгущается. Элиотт это тоже понимает, если то, как он пододвигается на полшага ближе, если то, как он неосознанно облизывает свои губы, можно считать знаком. Лука, внезапно, остро чувствует каждый дюйм, разделяющий их, и как взгляд Элиотта физически ощущается на нем. Он тяжелый. Лука обнаруживает, смотря в глаза Элиотта, как что-то в них перестало быть таким яркими и сверкающим и превратилось во что-то более темное. — А что, если я не хочу пить? Его голос отражает то, что находится в глазах Элиотта. Теперь они стоят настолько близко, что Лука может чувствовать тепло, исходящее от тела Элиотта, и лишь смутно осознавая, как они погружаются в пространства друг друга. Элиотт осторожно поднимает руку к лицу Луки, хотя воздух так и трепещет от энергии, которую они оба замечают, а затем он прижимает ладонь к шее Луки, большим пальцем лаская уголок его челюсти. — Ну а что ты тогда хочешь? — спрашивает Элиотт. А Лука хочет — он так сильно хочет. Желание гудит под его кожей. Давление ладони Элиотта к его коже ощущается как клеймо. Лука хочет сделать что-нибудь глупое, например, притянуть Элиотта к себе и безрассудно поцеловать его, или взять его за руку и потащить наверх, и найти комнату с дверью, которая запирается, или опуститься на колени и отсосать ему прямо здесь на кухне, или потянуть его в ванную и позволить Элиотту поднять себя на раковину и отдаться ему прямо там. Все это и сто других вещей. У него кружится голова от этого. И тогда дверь кухни распахивается. Они вздрагивают от удивления. Лука на мгновение чувствует, словно пойман на месте чего-то, что еще не произошло, и, черт возьми, это Ян, стоящий в дверях с рукой на ручке. Он радостно кричит от победы, когда его взгляд падает на Луку, но, возможно, что-то проглядывается на лице Луке, потому что выражение его лица затем становится нечитаемым. Ян переводит взгляд с Луки на Элиотта и снова на Луку, словно ища что-то. Он поднимает бровь. — Я искал тебя, чувак, — говорит Ян, зависнув в дверном проеме. Лука задумывается на мгновение, а почувствовал ли он то напряжение между Лукой и Элиоттом, ощущая, как кончики его ушей нагреваются от этой мысли. — Что вы вдвоем здесь делаете? Рядом с ним Элиотт переступает с ноги на ногу: — Мы ... — он прочищает горло. Лука думает, блять. — Я делал напиток для Луки. Ян снова смотрит на них, а затем издает звук осознания. — Ну, во всяком случае, Манон спрашивала, видел ли кто-нибудь тебя, — говорит он: — Я думаю, она хотела позаимствовать твои ключи или что-то в этом роде? Так. Лука не получил свой напиток, и не поцеловал Элиотта у кухонной стойки, вместо этого он идет и находит Манон, отдаёт ей свои ключи, когда она спрашивает об этом, кивает, когда она говорит ему, где она оставит их, так чтобы позже он смог попасть в квартиру. После этого он возвращается на кухню, но Элиотт уже ушел, вместо этого там группа девушек, и Лука не знает, зачем они стоят, столпившись у раковины. Он не заметил, как наступила поздняя ночь, но толпы из-за этого в квартире не стало меньше. Кто-то переключил музыку на что-то более спокойное и старое. Лука бродит с места на место и, в конце концов, снова оказывается в гостиной. Если честно, он немного устал. Он прислоняется к стене в углу и позволяет себе на секунду понаблюдать за тем, как Идрисс заигрывает с какой-то девушкой на диване, его рука вытянута, а пальцы касаются ее плеча. Артур и Алексия смеются над чем-то, хихикая в свои пластиковые стаканчики. Базиль пытается не смотреть прямо на Дафну, где она качается на танцполе в объятиях Эммы. И Элиотт. Он тоже здесь. Он разговаривает с кем-то на другом конце комнаты, и Лука сначала не видит кто это, потому что его зрение слегка расплывается, как будто он под водой, а свет в комнате дерьмовый. Но затем человек поворачивается, и Элиотт делает то же самое, словно в попытке отзеркалить жест, и Лука видит — короткие волосы, темная помада, красивое платье, знакомая поза и все такое. Это Люсиль. Стена под спиной Луки внезапно становится холодной и твердой. Музыка, болтовня, шум вечеринки слегка приглушаются, словно кто-то уменьшил громкость на всех звуках. На самом деле он не знает, что происходит — Элиотт и Люсиль просто разговаривают. Ничего большего. Он наблюдает за кривой улыбки Люсиль, и видит, как она отражается на лице Элиотта, и в этом нет ничего плохого, это вообще не его дело, но он продолжает смотреть, и что-то неприятное возникает в его груди. Лука забыл, как эти двое хорошо выглядят вместе. Элиотт и Люсиль. Элиотт почти не упоминал Люсиль с тех пор, как они расстались, и не похоже, что Лука когда-либо был с ней по-настоящему дружелюбен, поэтому он полностью забыл о ней. Выкинул ее образ из головы, но теперь она снова здесь, и Лука думает, они подходят друг другу. Словно они сочетаются. Высокие, красивые и очаровывающие, заставляющие головы людей поворачиваться, излучающие похожее обаяние без усилий. Лука забыл о Люсиль, но когда он встает и смотрит на ее улыбку к Элиотту, он внезапно вспоминает вопрос, как думаешь, вы когда-нибудь снова будете вместе, и как Элиотт ответил, может быть. Думает обо всех других случаях, когда они расставались, и как они, в конце концов, все равно возвращались друг к другу. Он видит, как через всю комнату Люсиль что-то говорит Элиотту, и как то откидывает голову назад и смеется, как и всегда, дружелюбно, даже девушке, которая разбила ему сердце. Он наблюдает, как Люсиль подходит ближе, чуть больше наклоняется к личному пространству Элиотта, касается его плеча, и затем скользит рукой по его руке. Что-то крепко скручивается в его груди.

*

После этого ему не понадобилось много времени, чтобы найти Яна там, где он курит в коридоре с Идриссом, и сказать ему, что он идет домой. — Что? — Ян удивленно моргает. Дым кружится вокруг его пальцев, когда он опускает косяк: — Нет, чувак, подожди немного, еще не так поздно! Не поздно, но Луке все равно. Что-то в его голова колотится. В его глазах напряжение, он не знает, что с этим делать. — Извини, я… — начинает он, но потом просто пожимает плечами: — Я действительно думаю, что я должен вернуться. Идрисс косится на него через плечо Яна: — Ты в порядке? А Лука, честно, не знает этого. Он в порядке, но также чувствует, что это не так. Он устал и чувствует себя странно, как будто все его хорошее настроение исчезло в воздухе между одним вдохом и другим, и теперь он цепляется за мелочь, сжимающую его грудь и горло. Как будто его голова заполнилась чем-то, и он не знает, как убрать это оттуда. Как будто он что-то понял, может, наконец-то увидел вещь, которая была там все время, но ее было слишком трудно осознать. Ему... немного грустно, но это странная грусть, которую он на самом деле не понимает. У него нет причин для этого. Он и Элиотт не вместе. Элиотт может делать то, что хочет. Лука подтвердил это правилами, написав ”мы можем встречаться с другими людьми” ради Элиотта, потому что это не так, словно они особенные, не так, словно они не могут встречаться ходить на свидания из-за этих странных, восхитительных вещей, которыми они занимаются. Даже если Лука не хочет спать с другими людьми, ходить на свидания или вступать в отношения, это не значит, что с Элиоттом то же самое. Если он и Люсиль снова будут вместе, то отлично. Это хорошо для них. И вообще, они просто разговаривали. Лука не имеет права расстраиваться из-за этого. — Да, — бормочет он, если парни и улавливают, насколько лживо это звучит, они не указывают на это: — Мне просто нужно немного поспать. Поэтому он проверяет свой телефон в кармане, находит свою куртку в куче верхней одежды в шкафу у входной двери и прощается с Идриссом и Яном, которые с беспокойством смотрят на него. Ян хотел вызвать ему Uber, но, честно говоря, Лука предпочел бы пойти пешком. Еще не так поздно. Ян сам так сказал. Ночь тепла снаружи. Он пересекает двор, чтобы попасть на улицу, когда слышит, как входная дверь открывается, а затем закрывается, и как кто-то зовет его по имени, и это — Элиотт. Что-то увеличивается в груди Луки. Он заталкивает это назад. — Хэй, хм… — зовет его Элиотт, и Лука останавливается и наблюдает, как он бежит. Курта Элиотта слегка собралась в его плечах, будто он спешил: — Ребята сказали, что ты идешь домой? — а затем: — Все в порядке? Лука колеблется, но только на секунду. Ему не нужны эти странные, извращенные чувства. Он пытается оттолкнуть их. — Я просто чувствую себя немного странно, — говорит Лука, и это не ложь, и пожимает плечами, словно он может принять то, что он чувствует, и сделать это менее значимым, менее заметным на его лицо: — Думаю, мне нужно идти. Элиотт немного качается на ногах, как он всегда и делает, а затем говорит: — Я мог бы, эм. Я могу прогуляться с тобой? Если хочешь? Он, вроде как, выглядит надеющимся. Возможно, ожидающим что-то. В его волосах затерялся слабый золотой свет уличного фонаря, а глаза сверкают. Он почти нереальный. Как будто кто-то вырезал его из картины в стиле барокко, отмеченной контрастом света и тени, и приклеил рядом с несоответствующим этому Лукой. Лука растерянно говорит: — Хорошо. Итак, они уходят. Это не долгая прогулка. Они ведут разговор, иногда погружаясь в комфортную тишину, потому что, что бы ни крутилось в груди Луки, это не меняет того факта, как ему легко рядом с Элиоттом. Знакомо. Элиотт рассказывает ему о девушке, с которой раньше флиртовал Идрисс, что она учится с ним на одном курсе, и рисует самые красивые акварельные рисунки. Лука веселит его, рассказывая, как Дафна и Эмма покачивались в объятиях друг друга, и во время разговора напряжение исчезает с его плеч. Это что-то значит, думает он, даже если что-то все еще сжимает его горло, даже если он не может перестать думать о кривой улыбки Люсиль, когда ее рука скользила по руке Элиотта. Лишь на одну секунду, на один удар сердца, он задумывается о том, чтобы спросить об этом. Задать вопрос еще раз, вы когда-нибудь снова будете вместе, и посмотреть, получит ли он другой ответ на этот раз. Но, в конце концов, он ничего не говорит. Это не его дело. Правда, не его. — Итак, — говорит Элиотт в какой-то момент, врываясь в ход мыслей Луки, и тогда Лука понимает, что они уже рядом с его многоквартирным домом, улица вокруг тиха, ночь заставляет город казаться крепко спящим: — Надеюсь, тебе было весело сегодня вечером. Лука вздыхает: — Большую часть. — Большую часть? Элиотт под темным небом и мирной тишиной окрестностей улыбается. Это заставляет сердце Луки немного ускориться. — Ну, — говорит он и пытается отогнать свои мысли, преуменьшив все, что он чувствует: — Я так и не получил тот напиток, который ты предлагал мне. Улыбка Элиотта расширяется: — Полагаю, тогда я должен сделать его для тебя. — М-м — дрожь спускается по его позвоночнику. Он говорит себе, что это от ветра, несмотря на то, что сейчас тепло: — Да, ты должен. Что-то мерцает в глазах Элиотта. И затем — он наклоняется и обхватывает лицо Луки, и они целуются, внезапно, на улице недалеко от квартиры Луки, целуются, словно Элиотт ждал, чтобы сделать это, целуются, пока голова Луки не начнет кружиться от этого, и в его коленях не возникнет слабость, пока он не обвивает руками шею Элиотта, чтобы приподняться. Элиотт подносит одну руку к талии Луки, притягивая тело Луки к своему, словно Лука это картина, а он ее рамка. Лука хочет сказать, пошли со мной наверх. Он хочет отвести Элиотта в свою комнату, втянуть его в постель и целовать его, пока они не уснут, хочет прижать его к матрацу и почувствовать жар его обнаженной кожи. Когда они целуются, сталкиваясь губами, ему больше ничего не важно. Неважно, вдруг кто-то из друзей или прохожих на улице или кого-либо еще их увидит, потому что это не имеет никакого значения, по сравнению с тяжестью рук Элиотта на нем, с жаром его рта. Он здесь со мной, думает часть его, и это странное предложение вьется на окраине его разума. Лишь они вдвоем. Лука — тот, кто может поцеловать его, по крайней мере, сейчас, Лука — тот, кому Элиотт улыбается, и он проводил его до дома, все такой же милый со своими длинными конечностями и знакомый. Разве это ничего не значит? А затем Элиотт прикасается губами к уголку рта Луки и целует его один раз, затем во второй, а после прислоняет лоб к виску Луки: — Я должен идти домой. Что же, придется идти наверх без Элиотта. Лука смотрит на его ресницы, видит тени под глазами, и не может не поднять руку и прикоснуться к ним большим пальцем. — Хорошо, — бормочет он, и, может быть, если он немного поспит, некоторые из этих нелепых мыслей утихнут, а затем, прежде чем он успевает остановить себя: — Дай мне знать, когда доберёшься до дома, хорошо? Элиотт выдыхает: — Хорошо. А затем он снова мягко прижимается ко рту Луки, задерживаясь на секунду, и уходит.

*

Лука поднимается по лестнице и ищет свои ключи там, где, по словам Манон, они должны быть, спотыкаясь, идет в свою комнату, а потом долго не может заснуть. Его голова кажется легкой, но веки — тяжелыми. Он может чувствовать запах сигаретного дыма, прилипшего к его одежде. Энергия ночи проникает в него, пока он уставший тонет в простынях, и его разум кружится от ярких картинок и эха громких звуков, и он чувствует покалывание на губах там, где Элиотт поцеловал его, лизнув его рот, и наклонил голову, прижимая его ближе к себе. В любом случае Лука вообще не думает о Люсиль, но закрывает глаза, утопая в уюте своей постели, и пытается развязать узел в своей груди. Ведь, дело в том, что в начале у них были правила. Лука сам придумал их, записал их в конце своего скомканного задания по биологии, за которое получил всего 10 баллов, все еще лежащего в ящике стола, как напоминание. ”Не оставаться на ночь” было четвертым. Под вторым номером было ”не оставлять следов”. Никому не рассказывать об этом, потому что тогда это все привело бы к хаосу. Оба свободны для свиданий. Оба вольны делать то, что захотят. — Это просто секс, верно? — Лука вспоминает, как сказал это тогда, после того, как он закончил со списком, после того, как он передал его Элиотту для чтения, а затем быстро выхватил его обратно, когда Элиотт начал смеяться над его почерком. — Я имею в виду… нет чувств или чего-то еще, верно? Элиотт покачал головой: — Я имею в виду ... ты мой друг, и ты мне нравишься, — сказал он, пожимая плечом: — Но кроме этого, нет, конечно, нет. Никаких чувств. Как насчет тебя? — Никаких чувств, — сказал ему Лука, чувствуя облегчение. Но и еще, чувствуя что-то странное. Как и всегда рядом с Элиоттом: — Нет, — сказал он более уверенно. Он думает об этом, когда засыпает, пытаясь игнорировать ту часть его, которая хочет, чтобы Элиотт был здесь.