things i forgot to tell you

Когда Лука, приоткрывая глаза, моргает в потолок при скудном свете в шесть часов вечера, квартира Элиотта выглядит так, как и ощущается. Она серовата, тепла и полна уюта, и лучи уходящего солнца, проникающие через окно, рисуют темно-светлые узоры на полу. В воздухе кружат частицы пыли, но кроме этого, все словно застыло. Звучит медленная инструментальная музыка, но достаточно тихо, и Лука не может определить, льется ли она из гостиной Элиотта или из другого места. Лука растягивается на кровати, чувствуя усталость, наслаждение и слабость в своих конечностях. Должно быть, он ненадолго задремал в какой-то момент, после того как вышел из душа и вернулся сюда. Он позволяет своему разуму медленно просыпаться. Когда он, пытаясь отбросить сонливость, слегка выгибает спину, вытягивая руки над головой, понимает, что футболка на нем — не его. В углу комнаты Элиотт, сгорбившись, сидит за столом. В течение нескольких затяжных мгновений Лука просто смотрит на него, на линию его плеч, на растрепанные волосы на его голове. Они встретились сегодня в кампусе, когда Лука болтался вокруг здания искусства, ожидая, когда у Элиотта закончатся занятия, а затем все пришло к тому, что они оказались здесь. Элиотт, с пятном от графита на щеке и художественными принадлежностями, высовывающимися из его сумки, быстро поцеловал Луку в висок, увидев его в коридоре, а затем снова поцеловал его, уже на пороге своей квартиры, на этот в губы, затяжнее и сильнее, пока Лука не ощутил слабость в коленях, пока он не выхватил ключ из руки Элиотта и не отпер дверь, затягивая их внутрь, поцеловав ухмылку на лице Элиотта. В итоге, все закончилось тем, что он, прижавшись лицом к простыне, пытался заглушить стоны в подушке, пока Элиотт, пробуя его, крепко сжимал его, пока бедра Луки не затряслись, а затем трахнул его, так медленно, головокружительно и напряженно. Он глубоко вздохнул, снова лениво моргая, и, наконец, скатился с кровати. Лука потерял счет того, сколько раз они уже занимались этим. Сколько раз он затаскивал Элиотта на какой-нибудь вечеринке в ванную и опускался перед ним на колени, сколько раз Элиотт притягивал его на свои колени на диване в своей гостиной, чтобы подрочить ему, сколько раз они заставляли друг друга задыхаться здесь, в постели, или в комнате Луки, или где-то еще. Раньше он считал, а сейчас не следит за этим. Число, спрятанное глубоко в сознании Луки, было обычным ориентиром. Что-то, за что можно было держаться. Но, что ж. Он не считает, что сейчас эти ориентиры нужны. Раньше он думал, что они важны, но теперь они ничего не значат. Или значат, но уже в другом смысле. — Хей, — бормочет он, подходя к Элиотту, который все еще занимается чем-то за своим заваленным беспорядком столом: — Элиотт. Элиотт мычит в ответ, но не поднимает голову. Лука открывает рот, чтобы что-то сказать по этому поводу, подходя достаточно близко, чтобы взглянуть через плечо Элиотта, когда он понимает, что, ох. Он что-то рисует. Его блокнот открыт, а на столе разбросаны как минимум четыре вида карандашей. Пятно от графита по-прежнему на его щеке, крошечной отметиной выделяясь на скуле, и кончики его пальцев теперь окрашены в серый цвет от стержня карандаша. Он слегка прикусывает губу и хмурит брови. На секунду Лука думает о том, чтобы наклониться и прижаться губами к хмурой морщинке, пока она не пропала, но не делает этого. Вместо этого он кладет руки Элиотту на плечи и, прижимаясь грудью к его спине, бормочет: — Что это? Элиотт, словно инстинктивно, наклоняется к прикосновению. Грудь Луки наполняется тлеющими углями. Это вошло в привычку, где-то посреди всей этой восхитительной вещи, которую они совершают. Спустя все месяцы, а особенно последнюю неделю и ночь на вечеринке, когда Лука в первый раз подумал, мне все равно, кто нас увидит, он так и не смог выбросить это из головы. Теперь все происходит само по себе — поцелуи только ради поцелуев, маленькие прикосновения, которые могут привести к чему-то большему, но не всегда, и то, как они пристраиваются к друг к другу, находя правильные места и правильное время. В этом изменение, должно быть, трудно ориентироваться, но это не так. Как и во многих других вещах, касающихся Элиотта — все просто. Лука иногда, вскользь, думает об этом. О виноградных лозах, обвивающих его грудную клетку и обнимающих его сердце, которые заставляют чувствовать себя наполненным чем-то нежным и волнующим, когда Элиотт рядом. Он упустил момент, когда эта странная вещь укоренилась прямо в его сердце, и не заметил, как она росла, и теперь она, словно цветок, прямо в его груди, и Лука — удивлен. У этой вещи нет названия. Но, должно же быть. Волосы Элиотта торчат во все стороны, и Лука прижимается щекой к ним, просто потому что может, просто потому что он все еще слегка сонный. Элиотт, который прекратил рисовать, когда Лука подошел, вместо этого сейчас играется с карандашом, крутя его в пальцах, будто пытаясь сделать трюк. — Это портрет, — говорит ему Элиотт, пожимая плечами, и Лука чувствует это движение там, где они соприкасаются: — На моем курсе есть девушка с самыми красивыми веснушками, которые я когда-либо видел. Лука фыркает: — И часто ты думаешь о своих однокурсниках сразу после того, как мы занялись сексом? Теперь на странице он замечает контур профиля, легкий набросок человека с высокими скулами и объемной челкой. Неплохо. — Ш-ш-ш, — говорит ему Элиотт, улыбаясь. Он снова вертит карандаш, и на этот раз тот выпадает из его хватки, и Элиотт не поднимает его, вместо этого решая поднять ладонь туда, где лежат руки Луки на его плечах, проводя пальцами вверх и вниз по предплечью Луки: — Ты все равно спал. Это просто для практики. — Да, конечно, — бормочет Лука, и в его голосе слышится улыбка, которая увеличивается на его лице, когда Элиотт переплетает их пальцы: — Так, что. Портреты, а? Элиотт снова мычит, затем возвращается к своему альбому, но не отпускает ладонь Луки. На мгновение они оба просто смотрят на рисунок, на его скромное начало, Лука с одобрение во взгляде и Элиотт, словно изучая его. Элиотт нерешительно берет в руки один из карандашей, рисует несколько линий подбородка и шеи девушки длинными, плавными, почти осторожными движениями. Лука не может не спросить: — Ты их часто рисуешь? — Наверное, да, — говорит ему Элиотт. На бумаге он мягко рисует линию челюсти девушки: — Как я уже сказал, это хороший способ для практики. Людей тяжелее запечатлеть, чем большинство других вещей. И, в любом случае, мне нравится рисовать, — он снова пожимает плечами: — Я имею в виду, ты и сам это видел. Лука видел, но не слишком много. Пару месяцев назад, которые сейчас кажутся совершенно другой эпохой, Элиотт устроил художественную выставку, куда пригласил всю банду, показав им парочку своих эскизов в больших рамках на белом нетронутом фоне, который выделял их еще больше. Лука считает, что они были невероятны; он помнит, как Элиотт покачивался на ногах, когда он сказал ему об этом, и как кончики его ушей порозовели. Но в этом и заключается искусство Элиотта — для Луки оно удивительно. Вот почему он так пристально наблюдает за изменениями на стене гостиной Элиотта, где приклеены все его маленькие рисуночки, смотрит на все, что разбросано на столе Элиотта, когда он приходит и каждый раз слушает, как Элиотт начинает взахлеб рассказывать об одном из своих художественных проектов для какого-то задания, даже когда он не совсем понимает их значение. Но, желая пошутить, он говорит: — Нет, не видел, — и, когда Элиотт поворачивает голову, чтобы взглянуть ему в глаза: — Я видел парочку, которые у тебя в гостиной. И эту, как я думаю, странную барсучью крысу. Элиотт смеется так, как и надеялся Лука: — Отвали, — говорит он с усмешкой, потому что он говорил Луке, что это енот, а не крыса, по крайней мере, трижды, и они оба знают об этом. Лука смотрит на его улыбку и чувствует по-детски довольным собой. И, может быть, поэтому он в мимолётном желании говорит: — Ты когда-нибудь рисовал меня? Элиотт прижимается к его груди, не отпуская руку Луки. — Да, — отвечает он, и то, как Элиотт говорит беспечно и отстранено об этом, так, словно это очевидно, словно это не должно заставать Луку врасплох, но каким-то странным образом это все же удивляет его. Волнует тоже, понимает Лука. Это внезапно, но в хорошем смысле: — Конечно. — Можно посмотреть? На секунду Элиотт колеблется, но затем просматривает свой альбом для рисования с порванной обложкой и несколькими вырванными страницами, и Лука замечает несколько ярких проблесков среди быстро меняющихся серо-черных картинок. — Он не большой. Это всего лишь набросок, — словно оправдываясь, говорит Элиотт, будто Лука будет жаловаться, будто его сердце уже не билось слишком быстро: — И я никому не показывал, правда, да… А затем он переворачивает другую страницу, находит его, и Лука смотрит. На странице эскиз парня, и он улыбается. У него растрепанные волосы, твердые черты лица, но тени падают на его лицо таким образом, что весь эскиз выглядит странно мягким. Его глаза большие, яркие и счастливые. Он выглядит лучше, чем в жизни. Лука смотрит на изгиб челюсти парня, на дуги его бровей, на то, как некоторые волосы спадают ему на лоб и как тени примостились в выемке его горла, и он знает, что это должен быть он, но. Хорошо. — Элиотт, — слышит, как он говорит: — Я не выгляжу так. Сонливость, которая кружила вокруг его мыслей, ушла, и на ее место пришло что-то иное. Какое-то напряжение вокруг глаз. Какой-то странный ритм его сердцебиения. Элиотт все еще держит его за руку, и ощущение его пальцев на коже Луки чувствуется как прикосновение солнечного лучика. Что-то поднимается в его груди, и это не из-за того, что он возмущен или растроган этим, он просто… Элиотт, снова поворачиваясь к нему, произносит: — Он не сильно хорош, знаю, но я просто хотел… — и Лука качает головой, сначала не осознавая этого, и затем тихо ругается про себя. — Нет, просто, — говорит он, а затем что-то в нем меняется: — Это так красиво. Потому что ... да. Это так. Лука не похож на парня из рисунка, потому что парень из рисунка прекрасен. Он смотрит на эскиз и узнает все черты, но это не он. Изгиб его улыбки, блеск в глазах, его ресницы и все остальное — все так изящно. Лука — не такой. По крайней мере, не до такой степени. Он знает, что он, вероятно, объективно привлекателен. По крайней мере, в какой-то степени. Люди так ему говорили, и Лука знает это. Он может быть привлекательным, если постарается изо всех сил, прикладывая к этому определенные усилия, в дурмане вечеринки или в неоновых огнях клуба, может он и вписывается в стандарт красоты, но он точно не намного симпатичнее многих людей. Лука хорошенький. Но, если выбирать между ними, Элиотт тот, кто прекрасен. Это так красиво, сказал он, и это правда. Слишком красиво. Это как смотреть на себя через какую-то линзу или фильтр. Может, это и прозвучало беспечно, но все же эскиз заставил его почувствовать себя странно польщенным, а также слегка уязвимым и неготовым к такой ситуации. Он просто хотел посмотреть, как Элиотт нарисовал его. Он не ожидал увидеть это. Но, вышло ли это небрежно или нет, кажется таковым. Лука слышит собственные слова, и они звучат легко. Может быть, это хорошо, думает он, если каким-то образом пройти мимо того, как Элиотт фыркает в ответ, и как расслабляется его плечи. — Это ерунда, — говорит Элиотт, словно здесь нет ничего особенного. Лука целует его в висок. Когда Элиотт, кажется, даже не задумываясь об этом, слегка поворачивает голову к нему. — Он прекрасен, — говорит ему Лука, довольный тем, что Элиотт кажется искренне рад этому комплименту, а затем, чтобы отогнать странную уязвимость, которую он чувствует в глубине своего разума: — У тебя всегда получается сделать людей лучше на эскизах, чем в реальной жизни? — Лука, — говорит Элиотт с удивлением в голосе: — Это буквально то, как ты выглядишь, — а затем, когда Лука открывает рот в попытке возразить, Элиотт поворачивается на своем стуле и ловит его руки своими, притягивая на шаг ближе, и Лука позволяет это: — Это то, как я тебя вижу. И Лука... не знает, что сказать на это. Дело в том, что Элиотт говорил ему об этом раньше. Он говорил ему, что он горячий, или красивый, или невероятный, и много других вещей, но все это было в постели. Это происходило, когда они оба были захвачены моментом, запутавшись друг в друге, когда они говорили что-то, чтобы кто-то из них чувствовал себя хорошо. Вот, что думал Лука, по крайней мере, все это время. И он знает, что Элиотт считает его привлекательным, по крайней мере, в какой-то степени, потому что в противном случае вся эта вещь между ними не сработала бы, но быть привлекательным и быть красивым — это две совершенно разные вещи. Его не должен был так тронуть этот рисунок. Он не должен чувствовать себя настолько глупо благодарным, ведь это своего рода напрасно, и он хотел бы думать, что он не такой поверхностный человек. Он задумывается, на долю секунды, о том, чтобы сказать, я не выгляжу так, я не такой красивый, это ты красивый. Он думает о том, чтобы сказать спасибо. О том, чтобы спросить Элиотта, ты действительно думаешь, что я такой на самом деле, когда в реальности это не так? Но он также не хочет раздумать из мухи слона, когда этого не требуется. Это всего лишь эскиз. Они вместе хорошо проводят время. Лука не хочет превращать это в еще одно шоу, сосредоточенное вокруг какой-то нелепой проблемы, которую он сам и создал. Элиотт и так предостаточно уже видел такое. Он облизывает губы. — Может быть, ты поймал меня в мой хороший день, — говорит он в своей лучшей попытке к стремлению звучать небрежно, надеясь, что он не сильно облажался в этом. Он взлохмачивает волосы резким движением, и они сразу же падают ему на лоб: — У меня бывают такие, иногда. Элиотт закатывает глаза: — Иногда, — бормочет он, и Лука чувствует облегчение, что он, кажется, не замечает ничего странного в этом, и просто пускает все на самотек, но затем Элиотт нежно проводит пальцами по его костяшкам: — Это первое, о чем я подумал, когда увидел тебя, — говорит он, моргая, и смотрит на Луку, где тот стоит между его ног, вероятно, с нелепой прической после сна и в футболке, которая слишком растянута на его плечах: — Я подумал, Боже, этот парень прекрасен. Лука на мгновение замирает, и они смотрят друг на друга. Это странное чувство, когда кто-то наподобие до смешного обворожительного Элиотта считает его красивым. На секунду Лука чувствует себя подавленным и польщенным, словно кто-то подшучивает над ним. Какая-то часть его продолжает ждать, когда Элиотт начнет смеяться, но этого не происходит. Элиотт не выглядит так, будто он шутит. В итоге он бессмысленно говорит: — Когда я впервые увидел тебя, я просто подумал, в какое странное дерьмо ты был одет. Элиотт улыбается ему, но его глаза мягки. Он сжимает руки Луки в своих, и Лука пододвигается немного ближе между его ног: — Говорит парень, который носит лишь одну толстовку. Не критикуй мой выбор одежды. — Не оскорбляй романтическую толстовку, Элиотт, — это все, что он говорит в ответ, это должно было прозвучать угрожающе, но вместо этого на его лице появляется улыбка. Элиотт действительно считает его таким же красивым, как тот парень из рисунка. В этой мысли есть что-то, что заставляет его чувствовать тепло повсюду. Элиотт приподнимает бровь. — Романтическая толстовка, да, — говорит он, затем немного наклоняется вперед: — Ты романтик, а? И Лука не совсем романтик, но он все равно говорит ему, как он обычно любит это делать, в попытке поддразнить его: — Рыбак рыбака видит издалека. А затем Элиотт притягивает его, словно не в силах сдержаться, и они целуются, Лука запускает пальцы в волосы Элиотта, Элиотт вытягивается, чтобы дотянуться до губ Луки, его руки обхватывают челюсть, ласково проводя вдоль линии. Они отражают друг друга — на Луке лишь боксеры и футболка, Элиотт в спортивных штанах, и это почему-то так мило, что Лука чувствует себя глупо. — Ты и правда чертовски красив, — говорит ему Элиотт, когда они отдаляются, и Лука в ответ целует уголок его рта, его верхнюю губу, нижнюю губу, один раз, затем во второй, а затем снова целует его в губы, тихо пробормотав: — Ты тоже.

*

Лука остается на ночь. Сейчас середина недели, и у него завтра утром первое занятие в 8 утра, но никого из них это не волнует. Когда на улице темнеет, Лука крадет одну из толстовок Элиотта, хотя она немного велика для него, растягивается на полу в гостиной со своими лекциями по генетике, второпях занимаясь в течение 30 минут, прежде чем он понимает, что это бесполезно, и вместо этого тащит свою задницу на кухню, чтобы совершить набег на холодильник Элиотта. Позже, когда на заднем фоне играют какие-то странные рекламные ролики, а они оба оказываются на диване, Элиотт снова открывает альбом для рисования, возвращаясь к портрету своей однокурсницы с веснушками, вытаскивает карандаш меж страниц, и Лука наклоняется к нему и смотрит, как он рисует, слыша, как карандаш оставляет царапины на бумаге. Это слегка волшебно. Элиотт время от времени говорит тихим, мягким голосом Луке, что он делает, словно Лука вообще имеет какое-то представление об искусстве, говорит ему, как сделать тени мягче; здесь, пропорции слегка изменены; как думаешь, должен ли я разукрасить его потом? Лука говорит ему: — Делай, что хочешь, художественный парень, — и целует его в шею, слегка прикусывая кожу, и улыбается, когда дыхание Элиотта прерывается. Он планировал спать на диване, но заканчивается все по-другому. Они снова перемещаются из гостиной в спальню, потому что Элиотт продолжает жаловаться на то, как пружины дивана врезаются ему в спину, и поэтому они уходят, и Лука толкает Элиотта на кровать и продолжает целовать его, пока они оба не начинают дрожать от этого. До тех пор, пока он не просовывает руку в спортивные штаны Элиотта, и Элиотт не ставит свое бедро между ног Луки, и вот как все происходит. И после этого Лука просто... не возвращается в гостиную. Он сонно и нерешительно упоминает об этом, но Элиотт лишь бормочет: — Не смеши, — и притягивает его ближе к себе под одеялом. Так или иначе, Лука лучше спит в постели Элиотта. Они засыпают, свернувшись в пространстве друг друга, как скобочки, и утром просыпаются в таком же положении. Потому что, видите — правила важны. Были важны, во всяком случае. Но потом, когда небо за окном проясняется, и Лука, моргая, открывает глаза, видит плавные линии лица Элиотта, он думает, что есть некоторые вещи и поважнее их.

*

Уходя, он заходит в гостиную, чтобы взять свой рюкзак, который лежит на полу в углу, когда его взгляд за что-то цепляется. На стене новый рисунок. Ночной вид, темное небо, все серое и черное и голубое, выглядело бы зловеще, если бы не наличие звезд, разбросанных, то здесь, то там. А сбоку — высокий стальной каркас фонарного столба, излучающий желтоватое свечение, и под ним два силуэта. Один выше другого. Они растворяются друг в друге, и Лука не может сказать, где заканчивается один и начинается другой. Он так долго смотрит на рисунок, что опаздывает на первое занятие.

*

А потом, вечером, когда он уходит с работы и, наконец-то, возвращается домой, Мика, блять, буквально нападает на него на кухне. Лука занят, пытаясь определить, сколько сахара он может добавить в чай, который он заваривает, прежде чем тот сможет убить его, когда дверь открываются так внезапно, что он, вздрагивая, рассыпает сахар по всей кухонной стойке, а также на пол. В дверях, совершенно не впечатленный беспорядком, который устроил Лука, Мика прислоняется к дверному проему. Лука резко поворачивает голову, чтобы взглянуть на него, но тот в ответ просто приподнимает бровь. — Лука Лалльман, — говорит он, и Лука хмурится: — Вот ты где. — Господи, блять, что с тобой не так, — бормочет Лука, затаив дыхание, и начинает собирать сахар в руки, чтобы спасти хоть что-то из этого, но большая часть все равно падает на пол: — Разве ты не можешь просто поздороваться, как нормальный человек? Мика заходит на кухню, и на секунду Лука думает, что тот хочет помочь ему убраться, но вместо этого он просто садится за стол, локтями опираясь на деревянную поверхность. Он говорит: — Нам нужно поговорить. — Мы говорим, — отвечает Лука в ответ. Потому что, боже, иногда Мика может быть хорошим соседом по квартире, а иногда они даже ладят, но иногда Лука просто не может с ним справиться: — Я уже заплатил за арендную плату за этот месяц, просто чтобы ты знал. Это тоже правда. На этот раз перевод денег из-за чувства вины от его отца пришел на удивление рано, и Лука даже отправил ему сообщение ”спасибо”, но ответа не получил. Не то чтобы он переживал об этом, правда. Это немного причиняет боль, когда он погружается в старые привычки и позволяет себе задумываться о многом — как он не разговаривал со своим отцом почти год, как не видел его еще дольше, как их нынешние отношения состоят лишь из пропущенных звонков и банковских переводов, как Лука для него всего лишь имя в списке, а не сын. Но, хорошо. Он примет то, что сможет, а деньги, в любом случае, это деньги. Нормально, что так получилось. Лука в порядке. Но Мика лишь качает головой. Лука вздыхает, затем оглядывает кухню в поисках метелки, или совка, или чего-нибудь, что помогло бы убрать этот мусор с пола: — Тогда что ты хочешь? — Почему ты все время такой грубый, — бормочет Мика, но тихо, поэтому Лука оставляет это без внимания: — Я хочу кое-что спросить у тебя, — и когда Лука поднимает брови в молчаливом вопросе, он прочищает горло и очень серьезно спрашивает: — Котенок, у тебя появился парень? И Лука просто моргает в ответ. Это... не то, чего он ожидал: — Что? — У тебя кто-то есть? — повторяет Мика, и да, Лука действительно расслышал его правильно. Он останавливается, отряхивая кусочки сахара с руки, и смотрит на Мику, когда тот говорит ему, скрестив ноги: — Потому что, если это так, я думаю, нам следует поговорить. Лука не гордится тем, что на мгновение он просто не знает, что сказать. — Я не ... что? — шипит он, прислонившись к стойке. Честно говоря, он чувствует себя немного ошеломленным. На мгновение остолбеневшим: — Зачем мне говорить с тобой об этом? — а затем: — У меня никого нет. Последняя фраза почему-то немного странно ощущается на его языке, и он запинается. Мика, кажется, замечает это под слабыми желтыми огоньками их маленькой кухни, судя по тому тихому звуку, который он издает. — Ты знаешь, я не хочу совать нос не в свое дело, — говорит он, и Лука хочет сказать ему, что это именно то, что он делает, но не говорит: — Но в последнее время я не мог не заметить, что ты вел себя странно. Кажется, будто ты находишься в другом месте, когда ты рядом с нами, ты уходишь рано утром и возвращаешься поздно вечером, а иногда даже не возвращаешься, — Лука открывает рот, чтобы возразить, но Мика поднимает руку: — Нет, нет, нет, слушай. Не думай, что я не заметил. И Лиза, кстати, тоже заметила, насколько неуловим ты стал, и я не собирался на это указывать, но я уверен, что у тебя засос на шее, и ты улыбаешься намного чаще и в целом выглядишь менее раздражительным, хвала Иисусу, — он делает какой-то жест, затем сосредотачивается на Луке, неподвижно стоящего возле стойки: — Так, что? Лука моргает. — Тебе нужно определиться, — говорит он, надеясь, что его голос звучит немного странно только для его собственных ушей: — Ты сказал, что сейчас я менее раздражительный, но ты буквально минуту назад сказал мне, что я грубый, так, какой вариант? — Оба! — говорит Мика, словно это очевидно: — Не увиливай от моих вопросов, котенок. — Прекрати меня так называть, — огрызается в ответ Лука. Он чувствует себя странно. Пронизывающего взгляда Мики достаточно, чтобы он чувствовал себя неловко: — Что, ты теперь частный детектив? Что-то мелькает на лице Мики, а затем он лукаво говорит: — Значит, кто-то есть, — и даже когда Лука качает головой, Мика, похоже, не воспринимает это всерьез: — Кто он? Здесь нет никого , хочет сказать Лука, но это не совсем правда. У меня никого нет. И это правда, формально. Теоретически Лука свободен. Свободен делать все, что захочет. Лука знает, что Мика встречал Элиотта пару раз. Встречал, когда они проходили мимо друг друга в коридоре, или когда оба были на кухне, или у входной двери или где-то еще. В первый раз, когда Элиотт пришел, задолго до того, как все это началось, Мика отвел Луку в сторону, пока Элиотт разговаривал с Лизой в гостиной, и восторженно прошептал, кто это, и он самый великолепный человек, которого я когда-нибудь видел, а потом, сколько тебе пришлось заплатить ему, чтобы он потусовался с тобой? и Лука сказал, пошел ты, он друг. Это правда, то, кем они приходятся друг другу, но с другой стороны, это также не так. А Лука стал небрежно относиться к тому, что перестал скрывать засосы и слишком поздние возвращения домой, позволял своим улыбкам всплывать, потому что Элиотт заставляет его чувствовать себя хорошо. Счастливым. Словно Лука значит намного больше, чем на самом деле. Это многое значит для него. Слишком, чем он готов признать. Он думает о виноградных лозах, обвивающих его грудь и его сердце. Как он спит лучше, если Элиотт рядом. Затем Мики, прочищая горло, вырывает его из мыслей. — Вот, видишь, а ты говоришь, что никого нет, — говорит он ему, и Лука понимает, что в глазах Мики что-то смягчилось, пока он не обращал внимания на него, и что изгиб его улыбки от дразнящего превратился в добродушный: — Но ты покраснел. Так что, — он наклоняет голову: — Поэтому я интересуюсь, относится ли твой не-парень хорошо к тебе, вот и все. Что-то теплое разворачивается в груди Луки. Он пораженно думает, ах. Иногда он забывает, что, даже когда Мика может быть раздражающим мудаком, он также может быть — таким. Лука понимает, что он шумный и слишком громкий, но у него большое сердце, и он беспокоится за него. Все это из-за того, что он забоится о нем. Лука говорит, чувствуя себя немного беспомощно против всего, что он чувствует сейчас: — Он хорошо относится ко мне. Мика кивает, словно он доволен и таким ответом: — Он красивый? — Да, — говорит Лука, прежде чем он успевает остановить свой рот, затем пытаясь сдержать себя, прежде чем успеет выпалить что-то совершенно глупое: — Однако мы на самом деле не вместе. Я имею в виду — мы просто тусуемся иногда. Разговариваем и прочее, и. Ну, ты понял, — он пожимает плечами: — Это клево. Мика обдумывает это на мгновение. — Ты часто зависаешь с ним? Я имею в виду, — прямо говорит он, делая жест в направлении шеи Луки. Лука чувствует, как кончики его ушей неприятно теплеют из-за этого, и такого ответа кажется достаточно, потому что Мика беззаботно продолжает: — Видишь? Мне это напоминает бойфренда. Он правда не бойфренд, хочет сказать Лука. Он не бойфренд, думает он снова, но затем его мозг по какой-то странной причине замыкается, и слова не покидают его губ. Если бы здесь было что-то, то все бы быстро запуталось, и это не то, на что они соглашались. Не имеет значения то, как сердце Луки запинается от этой идеи, или как его разум начинает воспроизводить то, как Элиотт поцеловал его в последний раз, или как это заставляет Луку слабеть в коленях, или как он поцеловал Элиотта в щеку сегодня утром, прежде чем уйти, хотя Элиотт все еще спал, просто потому, что не смог остановить себя. Они не вместе. Ничего не происходит. Правильно? Он облизывает губы, чувствуя себя разбитым: — Это… — пытается он, затем старается выбросить из головы нелепые мысли, заталкивая их обратно: — Это сложно. И, что удивительно, Мика тоже кивает, словно понимая: — Ну, — говорит он: — Если тебе когда-нибудь понадобится совет. По правде, в некотором роде Лука не привык слышать такое от Мики. В некотором роде он совершенно не понимает его. Обычно они так не разговаривают друг с другом, ведь обычно Мика просто смеется над ним, пока Лука не рассердится, с удовольствием наблюдая за тем, как он огрызается. Что-то вроде благодарности кружится в мыслях Луки. Он закатывает глаза, чтобы подшутить над ним: — Конечно. Ты просто хочешь снова поиграть в гуру. — Я серьезно! — говорит Мика, и Лука не может не улыбнуться, пытаясь скрыть это, но не справляется, и Мика, замечая это, тоже улыбается. Дразнящие искры снова появляются в его глазах: — Кстати, слушай, я случайно не знаю этого парня? Потому что ты мог бы… — Ладно, хватит, — смеется Лука, качая головой, и затем Лиза входит на кухню, вероятно, привлеченная звуком их голосов, и начинает жаловаться на рассыпанный сахар, который все еще лежит на полу, и Мика говорит, махая рукой: — Ага, это вина Луки, — и Лука молниеносно оглядывается на него, и момент утерян.

*

Несколько дней спустя, когда они с Иман встречаются, и она тащит его в парк и говорит ему, что это будет как в старые времена, а затем мягко затыкает его, когда он начинает немного жаловаться. Лука все равно щурится на нее в ответ и ведет себя так, словно делает одолжение, соглашаясь с ней, и позволяет ей взять себя за руку, разрешая ей увести его, при этом не пытаясь скрыть свою улыбку. Приятно снова встретиться с ней. Лука скучал по этому. Они стараются изо всех сил наверстать упущенное, когда это возможно, что иногда бывает трудно, когда происходит такой беспорядок. Лука был занят попытками свести концы с концами, при этом, не прогуливая занятия, чтобы его не уволили из книжного магазина, и иногда позволяя по глупости Элиотту очаровывать себя. Иман же была занята посещением занятий, призывая людей к этому дерьму, и, вероятно, тусовалась с Софьяном или другими людьми, которые обожают ее, а таких много, и вот поэтому она не всегда свободна. Она также работала в лаборатории после занятий, сообщает она ему и рассказывает о своих занятиях, с любовью описывая своих однокурсников. Ее глаза сияют от восторга. Лука думает, что ей идет быть такой. Они садятся на траву, рядом с группой учеников из средней школы, что-то взволнованно кричащих друг другу, что Лука не совсем уловил, и когда он рассказывал ей все об ужасах своего занятия по статистике, звонит телефон Иман. — Прости, — бормочет она, пытаясь найти устройство в сумке, а затем, когда она его находит, бросает взгляд на экран: — Это Идрисс. Лука кивает, и она отвечает, но разговор продолжается недолго. Лука улыбается быстрым ответам между Иман и Идриссом, которые, кажется, те выбрали в качестве обычного общения, а также улыбается тому, как мило Иман выглядит, когда она разговаривает с ним. Она жесткая, когда должна быть такой, но еще она может быть и такой. Приятно видеть такое. — Я в парке с Лукой, — говорит она в конце, а потом: — Если тебя не будет здесь через двадцать минут, я ухожу. Лука поднимает бровь на нее, когда она заканчивает разговор: — Что такое? — Идрисс хочет присоединиться, надеюсь, ты не возражаешь, — говорит она, закатывая глаза: — Он чуть позже идет на свидание и пытается заставить меня подобрать ему что-нибудь, в чем он не будет выглядеть нелепо. Лука не может сдержать смех в ответ на это. Иман, улыбаясь, подмигивает ему. Идрисс действительно появляется пару минут спустя, немного задыхаясь и выглядя слегка безумным, но он не один. С ним Элиотт, как и всегда он — высокий, крутой и красивый. Их глаза молниеносно встречаются. Лука не ожидал увидеть его, но здесь присутствует большее, чем просто удивление, и он чувствует улыбку, появляющуюся на губах, в тот момент, когда он мельком замечает лицо Элиотта. Они не видели друг друга в течение нескольких дней, что не должно иметь большого значения, но, так или иначе — имеет. Элиотт вскользь упоминал о какой-то художественной выставке, которую он помогал организовать, и о учебном проекте, который он должен начать делать. Он был занят, и Лука тоже, хотя и другими вещами. И они переписывались, но на самом деле это не одно и то же, и Лука видит, как эта мысль отражается в том, как Элиотт продолжает улыбаться ему, плавно перемещаясь, чтобы сесть рядом с Лукой на траву, когда Идрисс набрасывается на Иман. В последний раз они видели друг друга в то утро, когда Лука ушел, пока Элиотт все еще спал, и поцеловал его в щеку и провел остаток дня, думая о рисунках и изображении парней, слишком красивых, чтобы быть правдой. — Привет, — радостно говорит Элиотт. Солнечный свет теряется в его волосах и окрашивает их в теплый оттенок обожженного золота. Лука, вздыхая, в ответ: — Привет, — бормочет он, а затем, выражая сомнение: — Элиотт, Идрисс действительно идет на свидание? Элиотт хихикает. Лука говорит себе, что то, как что-то в его груди теплеет, больше связано с солнцем, чем с этим звуком. — Это шокирует, я знаю, — говорит ему Элиотт, подыгрывая ему, и вытягивает ноги, наклоняя немного ближе к Луке, и Лука не может не опереться на него, пока их плечи не соприкоснутся, пока они не прижмутся к друг другу почти от локтей до бедер. На левом ботинке Элиотта небольшое пятнышко ярко-оранжевой краски, и Лука слегка толкает его ногу. Он слышит, как Элиотт выдыхает: — Но да, он идет. Он, как ты видишь, слегка переживает насчет этого. Лука фыркает: — Да он выглядит так, словно у него сейчас сердце остановится. Это действительно так. Он спорит с Иман о чем-то, что Лука упустил, будучи слишком сосредоточен на том, как изгибы тела Элиотта ощущаются напротив него, но даже без этого можно наблюдать, как волнение резкими движениями прорисовывается на его лице. Иман смотрит на него с чем-то между раздражением и весельем во взгляде. Они действительно спорят, и Лука наблюдает, как Иман закатывает глаза, когда Идрисс драматично хватает ее за плечо. — Иман, пожалуйста, помоги мне, — говорит Идрисс, и Иман наклоняет голову, словно слегка заинтересовавшись: — Пожалуйста, я не могу выглядеть как дебил перед ней. Иман цокает: — Я мало что могу сделать с твоим лицом, Идрисс. Идрисс слегка бьет ее по плечу. Лука чувствует, как дрожит все тело Элиотта от плохо скрываемого смеха. Они замолкают на пару минут, Иман притворяется, словно обдумывая, не помешает ли ее планам этот поход с Идриссом, и Идрисс нервно поглядывает на свой телефон каждые десять секунд, будто переживая насчёт времени. Щеки Луки немного болят от улыбки. Он бы мог провести все свое время здесь, думает он, наблюдать, как его друзья, шутя, дразнят друг друга, пока Элиотт так сильно прижимается к его боку, что он чувствует каждый его вдох, каждый подъем его груди. Это было бы хорошо. Но затем ему приходит уведомление, неприятно напоминая, что за пределами этого розового пузыря есть вещи, которые все еще нужно сделать. — Мне пора, — говорит он, поднимаясь на ноги, и его кожа внезапно становится холодной, когда рука Элиотта больше не прижимается к его: — Я могу опоздать на работу. Краем глаза он замечает Элиотта, тоже стоящего на ногах. Иман смотрит на них, все еще лежа с Идриссом на земле, и Идрисс, словно в отчаянии, сжимает ее колено. — Ох, хорошо, — говорит она, затем поднимает бровь на своего брата и делает вздох полный страданий: — Поскольку Лука уходит, я думаю, я пойду с тобой, — а затем закатывает глаза, когда Идрисс кричит, но Лука замечает маленькую довольную улыбку, пробирающуюся к ее лицу, когда Идрисс поднимает ее и ярко улыбается ей. Затем она переводит взгляд на Элиотта: — Пожалуйста, скажи мне, что ты поможешь. Тут понадобится вся команда. — Хей, — словно обижаясь, говорит Идрисс, но Элиотт пожимает плечами. — На самом деле, — говорит он, слегка покачиваясь на ногах: — Я только что вспомнил, что мне нужно поговорить с Лукой, поэтому думаю, я пропущу на этот раз, — а затем, когда Лука смотрит на него, наполовину обескураженный и заинтересованный, будучи не совсем уверенный в том, что имеет в виду Элиотт, Элиотт добавляет: — Я мог бы проводить тебя до работы? Если ты не против? Он смотрит с нетерпением, слегка улыбаясь, а затем, когда Лука просто кивает, потому что ну какой еще выбор он мог сделать, когда Элиотт прямо перед ним выглядит так, какой он есть, и выражение его лица становится довольным. Луке приходится бороться с внезапным желанием протянуть руку к лицу Элиотта, прижаться ладонью к щеке и посмотреть, что отразится на его лице после этого. — Удачи на свидании, — говорит Элиотт Идриссу, неумело подмигивая ему, и Идрисс улыбается, но затем его взгляд мечется от Элиотта к Луке и снова к Элиотту, и он выглядит... словно обдумывает что-то, буквально на секунду. Как будто он знает что-то, чего не знает Лука. Его взгляд пронизывающий, словно он пытается что-то выяснить, решающий, словно он уже выяснил, но не уверен, нравится ли ему то, что он нашел, и Лука на мгновение чувствует себя потерянным, словно он пропустил какой-то разговор, упускает смысл чего-то. Но затем Идрисс моргает, и все растворяется: — Спасибо, — говорит он: — И ты тоже повеселись. А потом он уводит Иман прочь, бормоча что-то о времени, о рубашках и подходящих ремнях и о чем-то еще, и Лука тоже должен идти. Работа довольно близко, поэтому он не спешит. Он позволяет себе насладиться последними лучиками золотого солнечного света, прежде чем он окажется в ловушке за стойкой в течение следующих пяти часов или около того. Элиотт смеется над ним, когда он говорит это, и солнце снова теряется в его волосах, откладывая тени в его висках и в выемке горла, и Лука занят, смотря на него, что слегка спотыкается о тротуар. Элиотт ловит его за руку, смеясь еще сильнее, а затем просто сжимает его пальцы и не отпускает. Лука тоже не отпускает. Он остро воспринимает это, но не в плохом смысле. Элиотт рассказывает ему о свидании Идрисса, и выясняется, что это Софи, та самая акварельная девушка с вечеринки. Это, считает Лука, по-своему логично. Они хихикают, как школьники, надеясь, что Идрисс попытается поболтать с ней об искусстве, а затем Элиотт начинает жаловаться на какой-то следующий непонятный проект, над которым он будет работать, как только вернется домой, но затем снова отступает от темы. Он продолжает рассказывать Луке о том, как Идрисс пытался нарисовать Софьяна в старшей школе для какого-то глупого спора, и как Софьян расплакался от смеха, увидев результат, пока они не доходят до книжного магазина. — Итак, — говорит Лука, прекращая смеяться: — Спасибо, что составил мне компанию. Элиотт, слегка покачиваясь на ногах, застенчиво улыбается. Он все еще держит руку Луки: — С удовольствием. — Ты сказал, что хотел спросить меня о чем-то, — говорит Лука, облизывая губы. Воспоминание об этом, как лампочка, вспыхивает в его голове. Его глаза блуждают по лицу Элиотта и задерживаются на его глазах, а затем на его губах: — О чем? Элиотт показывает неопределенный жест. — Ох, ни о чем, — говорит он, словно это очевидно: — Мне просто нужен был повод, чтобы провести с тобой еще немного времени. И. Тогда сердце Луки ведет себя странно. Все дело в Элиотте. То, как он заставляет его чувствовать себя самым необычным способом в самые странные моменты. Элиотт каким-то образом обладает этой невероятной, удручающей способностью говорить самые нелепые вещи, говоря Луке то, что он не готов услышать, то, что заставляет его чувствовать себя важнее, чем он есть на самом деле. И вот они стоят посреди улицы в обычный день, и это происходит снова. Лука собирался провести остаток дня, будучи разорванным на части грубыми клиентами и скучающим за прилавком, одетый в свою уродливую униформу, и ему все это знакомо, но. Но, затем Элиотт слегка застенчиво добавляет: — Я просто скучал по тебе, — и все это отходит на задний план. Мир слегка переворачивается, но Лука на самом деле не замечает этого. Он слишком занят, думая, я тоже. Я тоже, думает он, понимая, что это действительно так, только тогда, когда он сейчас подумал об этом. Я тоже скучал по тебе. Но он этого не говорит. Однако эта мысль толкает его вперед, прямо в руки Элиотта, и вместо этих слов он целует его, полагая, что такого ответа достаточно. Так не должно быть, но просто то, как они целуются среди бела дня на улице, где все и каждый могли увидеть их, прямо перед гребанной работой Луки. Элиотт издаёт тихий и довольный звук, но затем он наклоняется к нему, целуя Луку в ответ, мягко и волнующе одновременно. — Ты придешь сегодня вечером? — спрашивает он, когда они отдаляются, звуча надеющимся, и Лука улыбается ему. — Разве ты не должен работать над проектом или типа того? — Да, но, — Элиотт целует уголок его рта: — Я бы лучше поработал над тобой. Лука хочет подразнить его тем, какой он пошлый, но Элиотт быстро, и жестко, и неповторимо снова целует его, и Лука — хотел бы это. Очень, очень сильно, как бы предсказуемо это не звучало. Желание поднимается в нем, как прилив. — Я поздно освобожусь, — говорит он вместо этого. Элиотт вздыхает напротив его рта: — Мне все равно. Луке тоже, если он будет честен с самим собой. Его мало что волнует, когда он ощущает Элиотта напротив себя, как его глаза выглядят на солнце, как Лука может отпроситься со своей смены и пойти прямо к Элиотту, постучать в его дверь, зная, что Элиотт ждет его. Они могли бы поиграть в видеоигры или что-то в этом роде, или Лука мог спросить об арт-проекте или рассказать о своем дне на работе, и им не пришлось бы ничего делать, за исключением, может быть, нескольких поцелуев, если бы все к этому привело. Было бы неплохо пойти домой к кому-нибудь. Но это… определенно не для них, и Лука ловит эту мысль и прогоняет ее, пока она не смогла превратиться во что-то опасное. Это не про них — не про Элиотта и него. Лука говорит это самому себе, затем повторяет еще раз, пока эта мысль не растворится. Есть вещи, которые ждут его дома, эссе, которые нужно написать и стирка, вся эта скучная, обыденная реальность повседневной жизни. Он вздыхает и заставляет себя сделать шаг назад. Элиотт пошатывается на месте, словно хочет последовать за ним, словно Лука держит веревку и тянет за нее, но, в конце концов, так и не двигается. — В другой раз, — говорит Лука, улыбаясь Элиотту, когда тот стонет, ты такой скучный: — Сегодня вечером я, правда, не могу. Элиотт выглядит разочарованным, но лишь на секунду, а затем кивает, как бы понимая: — Тогда в другой раз, — говорит он и, продолжая держать руку Луки, подносит их переплетенные пальцы ко рту, поцеловав костяшки его пальцев. Какое-то странно волнение проскальзывает по позвоночнику Луки: — Иди на работу, занятой мальчик. Увидимся позже. Скрести пальцы для моего арт-проекта. Лука прикусил губу, чтобы сдержать широкую улыбку, но Элиотт все равно замечает ее. Он мягко улыбается в ответ, а затем до очарования неуклюже подмигивает, разворачивается и уходит. Лука продолжает улыбаться в течение последующих десяти минут, когда заходит в книжный магазин и почти опрокидывает стопку коробок, не смотря, куда он идет, и затем, когда он уже добирается до кладовки, переодеваясь в свою отвратительную униформу, и выключает звук на телефоне. Затем, как только он выходит, его загоняет в угол его коллега Клэр. На входе он видит конец очереди и не уверен, что кто-то разберется с ней, потому что Клэр здесь, прямо перед его лицом. Она ниже его, но он все равно отступает, когда она подходит достаточно близко и взволнованно подпрыгивает перед ним, а ее глаза сияют. — Лука, — говорит она: — Кто это был? Лука моргает: — Что? — Кто это был? Тот парень! — восклицает Клэр, а затем делает быстрый жест в направлении передней части магазина. Лука думает, ох: — Я видела тебя через окно, о боже мой, почему ты не сказал мне, что встречаешься с кем-то? Ее глаза вспыхивают, когда она произносит последнее слово. Лука сглатывает. Почему все так думают, хочет спросить он ее, но понимает, что не так уж и сложно сделать такой вывод, когда его только что поцеловали прямо перед окнами книжного магазина. Лука ни с кем не встречается. Элиотт не его парень. И это так, но это натягивает какую-то нить в его груди, когда Клэр говорит ему об этом. Факт в том, что она не первая, кто оставляет замечание по этому поводу. — Мы не встречаемся, — умудряется сказать он, затем закатывает глаза, когда Клэр изумленно смотрит на него: — Правда. Мы друзья. Она фыркает. — Друзья не смотрят друг на друга так, — скептически говорит она, и Лука хочет спросить, что она имеет в виду, потому что это не имеет смысла, но потом добавляет: — Друзья не целуют друг друга, Лука! — и затем, откидывая волосы на плечо: — По крайней мере, мои — нет. Лука прогладывает вопрос. — Значит, твоя потеря, — отвечает он в ответ, и Клэр поднимает брови на него, словно она готова возразить, но затем они слышат, как кто-то за прилавком специально прочищает свое горло, и это едва ли то, что Лука любит в своей работе больше всего, и они оба вздыхают. Клэр качает головой на него, прежде чем отвернутся, и Лука замечает, как ее выражение лица смягчается, становясь более задумчивым. — Где ты нашел этого парня? — вздыхает она: — Он выглядел так, словно сам Микеланджело вырезал свое лицо из гребанного мрамора. В него так легко влюбиться. И какая-то часть Луки рассеянно думает, да. Да, в него легко. Но он отталкивает это, прежде чем утонет в этом. — О чем ты говоришь, — говорит он. Что-то странное течет по его венам, напоминая начало паники, и он пытается отодвинуть это. О чем, черт возьми, ты думаешь, огрызается он на себя, соберись. И это работает. Странное чувство исчезает. Он не задумывается о его значении, только обходит Клер, где она снова поворачивается, чтобы взглянуть на него, подталкивая ее плечо, когда он говорит: — Пошли, вернемся к работе.

*

Лука не думает об этом. Он правда не думает. На протяжении все рабочей смены Луки Элиотт постоянно пишет ему о работе над его художественным проектом, как все началось достаточно неплохо, но затем Элиотт присылает ему фотографию заставки «Красотка», я сдался, пишет ему Элиотт, а затем, продолжая комментировать фильм, пока смотрит его, присылает фотографии конкретных сцен и всего прочего. Лука несколько раз выражал свое равнодушие к этой затее, печатая под стойкой, пока Клэр не было рядом, чтобы увидеть это, но Элиотт, игнорируя его, продолжал присылать сообщения. Лука прочёл их все. И он не думает о ”бойфренде”, не думает об ”отношениях”, потому что это абсурдно и это не для него, и это не, чем они с Элиоттом являются. Но он думает о том, чтобы снова поцеловать Элиотта, о следах, спрятанных под воротником его футболки, и о том, как виноградные лозы вокруг его сердца превратились в сад, пока он не обращал внимания, и как они наполняет его.

*

В последующие дни происходит несколько вещей. Элиотт заканчивает свой проект, присылает Луке фотографию какой-то абстрактной картины неонового цвета, и Лука тратит полчаса, пытаясь понять ее смысл, и настолько погружается в свои мысли, что проезжает свою автобусную остановку. Он даже занимается стиркой и побеждает Мику, когда тот вынуждает его сыграть в камень-ножницы-бумага на то, чья очередь пылесосить в квартире на этой неделе. Базиль портит его футболку, когда проливает на него соевый соус, и Лука клянется, что никогда больше не пойдет с ним на ланч. Он однажды покупает слишком сладкий кофе для Элиотта перед занятиями, и бариста почему-то широко улыбается ему, а затем он ловит Элиотта, как раз когда тот собирается идти на своё занятие, протягивает ему теплый стаканчик в руки, и говорит: — Теперь твоя очередь, — затем Лука отлично проводит время на лекции, размышляя о том, как глаза Элиотта засветились, как он сказал: — Ты невероятный, — и: — Спасибо, — звуча так нежно, прежде чем прижаться губами к виску Луки. А затем. Он на улице, ждёт, когда свет загорится зеленым, чтобы он смог перейти на другую сторону, когда замечает его. Из-за дерьмовой погоды сегодня не так много людей, поэтому его отца не трудно заметить при отсутствии толпы, которая могла бы поглотить его. Лука сначала видит его расплывчатый силуэт, стоящий у входа в пекарню на противоположной стороне улицы, и его взгляд проскальзывает по нему, как по обычному прохожему, но затем Лука останавливается, смотрит еще раз, потому что что-то показалось ему знакомым, и. И, да. Это он. Его глаза так и смотрят на него. Там его отец, а затем он замечает — рядом с ним женщина. Лука никогда не видел ее раньше, но они держатся за руки. Женщина смеется над чем-то, и она симпатичная, осознает это Лука со странным чувством, она в хорошем пальто, у нее прямые волосы. Его папа широко улыбается. Это немного похоже на то, словно Лука наблюдает за случайной парой незнакомцев, так непривычно это все выглядит. Так непривычно выглядит его отец, может быть. Лука снова моргает, но напряжение, внезапно возникшее в его глазах, не исчезает. Улыбаясь, его папа выглядит почти неузнаваемым — его лицо на мгновение преображается. Лука вспоминает, что он также выглядел и в его детстве. Он выглядит моложе. Счастливее, как тогда, когда Лука каждую ночь засыпал под звуки его голоса, читающего ему сказки на ночь, когда он брал руку Луки, когда они переходили улицу, произнося: — Будь осторожнее, — как тогда, когда они были… Когда они были семьей. Лука вспоминает, что он тоже так смеялся рядом с ними — рядом с Лукой и его мамой. Раньше он смотрел на маму так, как теперь смотрит на женщину рядом с ним. Лука не понимает, почему это так поражает его, но по какой-то причине это происходит. Кто-то толкает его, проталкиваясь мимо, и это заставляет Луку отвести взгляд от изгиба плеч его отца и его кривой улыбки. Пока он не обращал внимания, свет загорелся зеленым, осознает он. Он на мгновение вновь замечает его, когда поднимает взгляд, и в самый странный момент кажется, что его отец действительно смотрит на него в ответ сквозь толпу. Он слегка повернулся, смотря на улицу, и Лука не знает, действительно ли это его воображение или это происходит на самом деле, но на мгновение ему кажется, что его отец мельком замечает его. Что-то в его лице меняется. Лука отворачивается и поворачивает за угол, скрываясь из виду.

*

Его отец не заслуживает того места, которое он занимает в голове Луки. Он не заслуживает мыслей о нем. Вот что говорит себе Лука. Но все равно его разум продолжает воспроизводить образ его смеющегося отца, как вспышку чего-то мимолетного. Он не горд признать то, что происходит. Мысли об это вонзают свои когти в его мозг, удерживая то, что всплывает на передний план в его разуме, и кровь хлыщет ото всюду. Иногда Лука хочет, чтобы он мог просто перепрыгнуть через мысли о своем отце. Желает, чтобы он мог вырезать его из своих воспоминаний, своего прошлого и своего разума. По большей части, это из-за того, что это было бы справедливо, ведь это именно то, что сделал его отец — вырезал их, свою жену, а затем сына, ушел, и нашел себе кого-то более подходящего или менее сложного, кого-то другого. Может быть, даже новую семью. Лука не знает, но если это так, то она должна быть лучше. Здоровее, может быть. С такой семьей проще иметь дело. Мысль об этом все еще жалит, даже после стольких лет. Хотя Лука должен уже привыкнуть к этому. Он помнит, как сидел в своей старой комнате и прислушивался к звукам в доме, позже, после того, как его отец захлопнул за собой дверь и больше никогда не переступал через нее. Лука обычно слышал, как работает стиральная машина, как капает кран на кухне и как играет телевизор на заднем плане, и среди этих звуков он представлял и своего отца, где тот и должен был быть. Он привык представлять, как тот зовет Луку, готовит что-нибудь на кухне или снова ругается с его мамой, потому что все это лучше, чем тишина. Лука привык представлять, что он возвращается к ним домой. К нему. Ему потребовалось некоторое время, чтобы избавиться от надежды. И. Это не так важно. Его отец ничего не значит для него с тех пор, как отослал маму Луки на другой конец страны, избавляясь от нее, словно она не стоила ни его времени, ни внимания, даже, блять, не рассказав об этом Луке, пока не стало слишком поздно, и он ничего не мог сделать с этим. Он перестал быть его родителем несколько лет назад, и Лука послал его куда подальше. Он ничего для него не значит. Вместе с этой женщиной, с тем выражением лица, которое Лука не видел целую вечность, он выглядел счастливым, будто все было хорошо, будто он не сделал ничего плохо, словно он мог быть кем угодно.

*

Элиотт берет с него обещание, что он придёт к нему через пару дней, и, к счастью, Лука как раз не знал, чем занять себя после полудня. Лука не совсем в порядке, и, иногда, он позволяет своим мыслям двигаться в неправильном направлении, когда он снова и снова думает о своем отце. Это раздражает. Но, как обычно, встречи с Элиоттом помогают. Лука перестал задаваться вопросом, почему так происходит, и просто принял это как факт. Это связано со многими вещами, которые сводятся к одну. К тому, как они оставляют за собой беспорядок, как только заходят, снимая обувь и разбрасывая куртки повсюду. К тому, как Элиотт продолжает бессвязно болтать о том, что они обсуждали сегодня на занятиях, и как его глаза сверкают от волнения. Как легко они перемещаются рядом друг с другом, когда Элиотт садится на диван, а Лука опускается на пол, скрестив ноги, и как Лука надирает зад Элиотту в Mario Kart, прежде чем они, споря, не переключают на что-то другое. Это хорошо. Это действительно так. Но с другой стороны, это не совсем так, когда Элиотт прерывает Луку на полуслове, пока тот праздновал свою победу, и прижимается изгибом своей улыбки к виску Луки, целуя линию роста его волос безо всякой на то причины. — Я рад, что ты здесь, — говорит ему Элиотт, звуча слишком счастливо для того, кто только что проиграл в игре три раза подряд, но Лука лишь фыркает, не понимая, откуда взялась эта нежность, но с желанием принимает ее: — Даже при том, что я знаю, что ты сжульничал в последний раз.

***

Позже, Лука подминает Элиотта под себя, широко расставляя свои бедра, а затем опускается на него, и на мгновение он не в силах восстановить своё дыхание. Элиотт, обжигая взглядом, наблюдает за на ним из-под полузакрытых век, слегка раскрасневшись, кусает губы, когда Лука начинает раскачиваться бедрами маленькими кругами. Все эти вещи так опьяняют. Лука чувствует наполненность и головокружение, упуская момент, когда его вздохи превратились в стоны, или когда он ускоряет свой ритм, или когда Элиотт окружает его своими руками, словно не в силах сдержаться. Может быть, Луку смутили бы звуки, которые они издают, если бы он не был так сосредоточен на удовольствии, которое накапливалось в его позвоночнике с каждым движением, если бы он не вглядывался в лицо Элиотта так пристально, улавливая его реакцию, когда он слегка меняет наклон своих бедер. Руки Элиотта повсюду — на бедрах Луки, направляя их, затем двигаются вверх к его талии, а затем скользят вниз, к его заднице, затем к его бедрам, где Элиотт крепко сжимает их, словно нуждаясь в этом, словно он должен держаться хоть за что-то. Его хватка достаточно сильна, чтобы оставить синяки. Лука думает об этом в течение доли секунды, между одним движением и следующим, и это лишает его разума. — Элиотт, — вздыхает он, едва осознавая, а затем без его ведома, слова соскальзывают с его языка: — Блять, ох... Они двигаются, вместе изменяя угол, вперед-назад, а затем Элиотт перемещает его туда, куда он хочет, лишь немного, но это слегка сдвигает положение их тел, и Лука не может сдержать высокий, хриплый звук, ускользающий от него, не может противостоять тому, как он слегка поддается вперед. Его позвоночник словно загорается от удовольствия, жар, свернувшийся в его животе, делает его грудь слишком маленькой для легких. Лука гонится за этим обжигающим ощущением постоянными движениями бедер, даже когда его бедра начинают дрожать, даже когда он испытывает головокружение от этого. — Лука, — говорит Элиотт, его пальцы все еще впиваются в бедра Луки, и он звучит наполовину потерянным, его голос становится более глубоким, словно он испытывает голод: — Лука, ты так хорош, блять, ты так хорош, малыш… И это все, что нужно Луке — он, переступая через край, выдыхает небольшое ох-ох, наполовину задыхаясь, продолжает скользить бедрами, снова и снова, пока не начинает чувствовать, как ритм Элиотта сбивается. Лука наблюдает за ним, как он головокружительно и ослепляюще кончает — то, как румянец вспыхивает на его лице, как напрягаются его мышцы, как приоткрываются его губы. Все это время Элиотт пристально смотрит на Луку. Почему-то зрительный контакт кажется более интимным, чем все, что они делали друг с другом до этого. Малыш, отзывается эхом в голове Луки, пока он пытается отдышаться, когда последняя дрожь пробегает по его позвоночнику, а его бедра слегка подрагивают, останавливаясь. Он назвал меня… И затем Элиотт внезапно отпускает бедра Луки, вместо этого проводя своими ладонями по животу и груди, пока он не добирается до шеи Луки, и когда он тянет его вниз для поцелуя, Лука охотно следует за ним. Поцелуи Элиотта, как и этот, одновременно отличаются и похожи. Сейчас он глубокий и все еще помечен тем, что только что произошло между ними, угли от этого пожара все еще горят. Лука облизывает рот Элиотта и думает о словах, которые произнес Элиотт, словно он сможет ощутить их на его языке, если поцелует его достаточно глубоко. Лука хочет услышать это снова. Его кожа пылает повсюду.

***

Возвращаясь в кровать, Элиотт бросает ему пакетик с Орео, чего Лука не просил, но он все равно ловит их. Крошки падают на простыни, когда он разрывает фольгу. Элиотт осуждающе восклицает, но Лука просто шипит на него и сильнее облокачивается на подушку, а затем пододвигается в сторону Элиотта, когда тот садится на место рядом с ним. Пальцы Элиотта пробегают вдоль изгиба плеч Луки, заставляя дрожь пробежать по его руке. В течение одного мгновения они ничего не говорят. Лука старается не показывать то, как приятно чувствовать тепло Элиотта рядом с собой, когда они прижимаются друг к другу, едва успев лениво очиститься и надеть боксеры, прежде чем Лука отправил Элиотта на поиски какой-нибудь еды. И затем, думает он, как только они отрываются друг от друга, когда Элиотт плавно проводит ладонью по его руке, а затем снова поднимает вверх до шеи, пока его пальцы не запутываются в волосах Луки, нахуй скрытность. Нахуй ее. На этот раз он первым целует Элиотта, лениво и сладко, совсем не нежно, но и не с сильным желанием, лишь пробуя его на вкус. Элиотт вздыхает в поцелуй, словно довольствуясь, и позволяет Луке целовать себя так, как тот хочет, пока поцелуй не перетекает в мягкие прикосновения губ к губам и ничего более. — Ощущается, — бормочет Элиотт между поцелуями, словно размышляя: — Так хорошо с тобой. Лука хихикает: — Что, секс? Еще один вздох, а затем пальцы Элиотта скользят сквозь волосы Луки, заправляя несколько прядей за ухо: — Да, но и еще, — говорит он, а потом, словно это и так понятно: — Все это. Лука слегка поворачивается, изменяя угол, желая поцеловать Элиотта получше. Все черты лица Элиотта расслаблены. Он тоже так чувствует. То, что сказал Элиотт. То, что начиналось как обычный секс, теперь просочилось во все другие аспекты его жизни, словно он моргнул, а это уже случилось, и теперь все окрашено в мерцающий золотой и серебряный. Он не сказал бы этого, но легче признаться в этом самому себе, думает он, когда губы Элиотта напротив его, когда руки Элиотта обвиваются вокруг его талии. Ему хорошо с Элиоттом. С Элиоттом он чувствует, как линии размываются, как будто правила не имеют значения, словно Лука важнее, чем он есть на самом деле. Они немного теряются в этом, хотя Лука все еще задыхается от того, что произошло между ними недавно. Но они продолжают лениво целоваться, и Элиотт позволяет Луке вылизывать свой рот и целовать его так, как тот хочет, наклоняя голову, и пытается передвинуть Луку на свои колени, не встречая сопротивления, а затем Лука слышит шуршащий звук и прерывает поцелуй, бормоча: — Нет, подожди, Орео где-то здесь, мы их раздавим… — и Элиотт смеется напротив его рта, хныкая: — О, Боже. Лука хихикает в ответ. Туманность в его разуме рассеивается, и он, доставая пачку Орео из-под простыни, улыбается, когда Элиотт закатывает на него глаза. Атмосфера на удивление быстро переходит от ощущения начала чего-то горячего и сильного к легкому и простому. И это не плохо, думает Лука. Раздает сигнал от уведомления на телефоне Элиотта, так что Лука соскальзывает с его колен, пока Элиотт тянется к устройству, и запихивает в себя печенье. Глаза Элиотта на мгновение остаются прикованными к экрану, а затем на его лицо появляется улыбка. — Идрисс делает успехи, — говорит он, пока Лука жует свой третий Орео: — У них третье свидание, и он становится увереннее. Он разворачивает свой телефон, чтобы Лука мог увидеть — на экране видна цепочка сообщений, а затем фотография, на которой Идрисс и улыбающаяся акварельная девушка близко прижимаются друг к другу. У Идрисса на щеке как минимум три разных оттенка оранжевого, а на его футболке еще больше цветов. Лука вопросительно смотрит на Элиотта. — Он всегда держит тебя в курсе своих романтических похождений? — говорит он, и Элиотт, пожимая плечами, берет телефон и начинает печатать в ответ. — Обычно, — отвечает он бодрым голосом: — Но сейчас особенно, ты же понимаешь, ведь я знаю Софи некоторое время, — он снова переводит взгляд на Луку и с весельем смотрит на него: — Она учит его рисовать, и как ты, вероятно, заметил, на его лице изображена половина радуги. Лука фыркает: — Разве ты не говорил, что Идрисс полный отстой в искусстве? — Он отстой, — говорит ему Элиотт, а потом снова утыкается в свой телефон: — Но любовь вынуждает совершать самые странные поступки. И внезапно Лука чувствует себя... странно. Не из-за определенной вещи, а скорее из-за всей обстановки, а также из-за вещей за ее пределами. Повернувшись к теплому и знакомому Элиотту, он поцеловал его всего несколько минут назад. Увидев милую улыбку Элиотта и его нежные глаза, вспоминая, его изголодавшийся и потемневший взгляд, когда сегодня днем он отвёл Луку в спальню, захлопнув за собой дверь. И затем это — Идрисс и его девушка, которые хорошо выглядят вместе, и то, как нервничал Идрисс из-за этого всего несколько дней назад. Еще как Клэр, увидев Элиотта у книжного магазина, сказала, легко влюбиться. Мика и его вопросы об отношениях. То, как он увидел отца с той женщиной, а затем, в извращенной, ужасной параллели, видит Элиотта и Люсиль, потому что память о них все еще присутствует где-то в его разуме. Все это всплывает в его голове, одно за другим, как слайд-шоу. И Лука чувствует себя опустошенным. Лишь из-за этого. Любовь, сказал Элиотт. Вот, что было во всех этих вещах. Это она. Опасность ото всех этих вещей. Он не хочет думать о любви. Не хочет. Он говорит, лишь частично осознавая это: — Это не совсем она. Элиотт, продолжая смотреть в свой телефон, лишь фыркает на это, словно думает, что это забавно. — О чем ты говоришь, — говорит он и снова улыбается, и на этот раз Лука отводит свой взгляд от него. Он должен это сделать. Всего несколько минут назад улыбка была мягкой и нежной, а сейчас она почти ослепляет его: — Конечно, это она. — Я имею в виду, — говорит он, затем стопорится: — Я так думаю. Он сосредотачивается на часах, висящих на противоположной стене, продолжает смотреть на тикающую секундную стрелку, чтобы занять себя хоть чем-то. Время, кажется, замедлилось. У него в груди ощущение незваной и неприятной тяжести, напоминающую синяк. Лука хочет, чтобы это ушло. Не то, чтобы ему была не знакома любовь. Не то, чтобы она не нравится ему. Он знает — это хорошее понятие, и он видел ее снова и снова, столько раз в разных моментах своей жизни. Любовь — это чашка кофе, которую кто-то делает для тебя утром, или поцелуй, которым вы прикасаетесь к раненной коленке ребенка, или друг, позволяющий вам увернуться от темы глупой шуткой, и то, как вы целуете кого-то на прощание перед тем, как уйти на весь день, зная, что они будут здесь позже, чтобы вы снова могли поцеловать их. Все это и многое другое. Лука знает. Он действительно знает. Но он никогда не трактовал любовь для себя по-хорошему. По какой-либо причине, или, может быть, вообще без причины, она всегда ускользала из его рук слишком быстро. И это случалось, раз за разом. Сначала с отцом, потом с мамой, поэтому их больше нет рядом, а потом с его первым парнем, вторым и другим. С некоторыми друзьями, когда они называли его эгоистом или нуждающимся, дай знать, когда разберешься со своим дерьмом. Размышляя о любви, с которой сталкивался Лука, он чувствует себя… измотанным. Чувствует, как что-то забытое и изнуряющее движется в его животе, отяжеляя плечи. Его утомляют воспоминания обо всех людях, которые покинули его, обо всех людях, которые сделают это, о том, как любовь связана со всем этим. Как Лука никогда не сможет погрузиться в нее правильно. Проходит пара мгновений, и затем Элиотт опускает телефон. — Подожди, — говорит Элиотт, словно он только сейчас улавливает, что Лука не шутил, когда он никоим образом не продолжает тему: — Ты действительно не веришь, что любовь существует? Лука отводит взгляд от часов, оглядывая комнату. Ему некомфортно. Они не должны были говорить о таких вещах, точно не в постели, не после того, как Элиотт поцеловал его, сначала горячо и глубоко, а затем, как мёд, сладко, и прижал его к матрацу, заставляя дрожь спуститься по его позвоночнику. Он не хочет испортить этот момент тем, что чувствует себя таким странным, но в любом случае мрачная атмосфера уже просочилась в комнату, и Луке не удалось вовремя это уловить. Элиотт немного поворачивается, полностью смотря на него. Лука облизывает губы. — Нет, я знаю, что она существует, — говорит он, думая, почему мы говорим об этом. Почему мы говорим о любви: — Это просто… я не думаю, что она длится вечно, вот и все. Какой вообще смысл в том, чтобы любить кого-то? Теперь он может ощущать на себе взгляд Элиотта. Лука намеренно отводит взгляд от него. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Элиотт. Он звучит мягче, чем секунду назад. Лука не знает, что с этим делать, поэтому просто отталкивает все ощущения в своей груди в разные стороны: — Какой смысл? — Ну, если ты любишь кого-то, то надеешься, что останешься с ним, верно, — начинает Лука, а затем слова сами приходят к нему. Он задается вопросом, звучит ли он глупо. Вероятно: — Но любовь не длится вечно. Это не так. Кто-то всегда уходит первым, и почему ты должен влюбляться в кого-то или просто любить его и доверять ему, чтобы он любил тебя в ответ, если ты с самого начала знаешь, что это не продлится долго? — он сглатывает и делает вдох. Элиотт молчит: — Лучше вообще не начинать. Избавить себя от боли, когда можешь. Он все еще не смотрит на Элиотта. Облака продолжают медленно плыть за окном. Вот в чем дело. Люди уходят, двигаются дальше без него, стремясь к лучшей жизни, прекрасным новым семьям, к более счастливым местам и к более здоровым жизненным ситуациям. И Лука остается один. Он не был готов думать об этом, не в этой обстановке, не рядом с Элиоттом, но все же это случилось. Он хочет вырвать это из собственной груди и избавиться от этого, но не может. — Ты говоришь, словно это выбор, — в конце концов, говорит Элиотт. Что-то в его голосе заставляет кожу Луки покрыться мурашками. — В большинстве случаев это так. — Иногда это не так, — таков его ответ. А затем: — Любовь не всегда плохо кончается. Это не должно причинять боль. Многие люди остаются вместе, Лука. Лука смеется над этим. Он закрывает глаза на долгую секунду, чтобы отмахнуться от него, как обычно, желая сказать, мы можем поговорить о чем-то еще? о чем-то другом? — Кто? — вместо этого говорит он из-за сильного желания, и он хочет рассмеяться, внезапно ощущая себя уставшим и огорченным, и почему, почему Элиотт должен говорить о чертовой любви: — Кто? Ты и Люсиль расстались после, того как 5 лет были вместе. Ян и Эмма расстались, Базиль и Дафна тоже. Мой отец оставил мою маму после 15 лет брака, просто взял и съебался, словно это ничего не значит. Каждый уходит в определенный момент. Просто так оно и есть. В последующем молчании он прислушивается к собственному дыханию, стараясь не слишком сосредотачиваться на тепле тела Элиотта рядом с собой. Когда рука Элиотта касается его плеча, а затем застенчиво и нерешительно поднимается по его шее к волосам, Лука заставляет себя не реагировать на это. — Лука, — говорит Элиотт, звуча так молодо и нежно. Он прижимает ладонь к щеке Луки. Это одновременно и хорошо, и так обжигает, и Лука не может решить, хочет ли он наклониться навстречу или отвернуться от него: — Лука, посмотри на меня. Зачем, хочет он сказать, но передумывает. Он просто смотрит на него, как и всегда, когда дело доходит до Элиотта. Выражение лица Элиотта — смесь чего-то, чего он не в силах распознать, едва заметный след от беспокойства, его щеки слегка покраснели, его взгляд пронзителен, заставляющий погрузиться в него. — Не все уходят, — говорит ему Элиотт с такой уверенность, что Лука чувствует, словно у него есть аргумент. Может быть, он есть. Может быть, то, что он полушепотом произносит и есть этот самый аргумент: — Хорошо? Есть люди, которые остаются. Есть люди, которые остаются ради тебя. Любовь — это самое прекрасное, что может случиться с кем-то. Элиотт звучит так убежденно. Это... это немного пугает его. Слишком. — Конечно, ты так думаешь, — говорит он, изо всех сил стараясь, чтобы это вышло дразняще, как шутка, только это выходит прерывисто и совсем не беззаботно. Лука чувствует, как уголки его губ растягивает грустная улыбка. Он знает: — Но не я. — Тебе просто нужен кто-то, кто покажет тебе это, — говорит Элиотт и осторожно проводит большим пальцем по скуле Луке, словно боясь причинить ему боль, и Лука думает, нет никого, кто смог бы показать мне, но он этого не говорит, и это еще одна вещь, которую он держится при себе. Легко слегка повернуть голову в сторону и прижаться губами к губам Элиотта там, где он теплый, знакомый и красивый. Элиотт вздыхает от прикосновения, затем облизывает рот Луки, углубляя поцелуй, одна его рука все еще держит лицо Луки, словно он сделан из стекла, в то время как другая скользит вниз по телу Луки, пока не добирается до его талии и не перемещает его в сторону, прижимая его ближе туда, где будет удобнее, где они близко соприкасаются, кожа к коже. И они остаются в таком положении, целуясь медленно и глубоко, и единственный звук в комнате — это звук от прикосновений их губ. Лука мог бы опьянеть от этого. Он чувствует пульс Элиотта под своей ладонью, где он прижимает ее к его груди. — Есть люди, которые останутся, — повторяет Элиотт, когда они слегка задыхаясь, отстраняются, а затем: — Обещаю, — словно он в этом уверен. Словно его обещания смогут это исполнить. Лука лишь целует его снова и снова и снова, пока его грудь не перестает казаться такой тяжелой.

*

Не смотря на небольшую грусть о самых идиотских вещах, с Лукой все в порядке. Не то чтобы что-то изменилось. Он идет на работу, возвращается домой и спорит с Лизой по поводу громкости телевизора, утром встает, идет на занятия и просто проживает свои дни. Если он слегка замкнут, то никто ничего не говорит. Его мама снова звонит, и это хорошо, даже если Луке нечего рассказать ей, кроме как об обыденных, скучных вещах. Кажется, ей все равно это нравится. Это быстрый разговор, пока Лука уходит с занятий и идет к своей автобусной остановке, стараясь не сталкиваться с незнакомцами, пока он слушает, как его мама бормочет о новой медсестре на другом конце телефоне, и пытается не думать о том, как далеко она, о том, сколько километров и миль разделяют их. Лука не рассказывает ей о том, как случайно увидел своего отца на углу улицы впервые за все время, словно они были незнакомцами, и не рассказывает ей о женщине, которая была с ним, о том, какими счастливыми они выглядели. Горечь от произошедшего уменьшается и превращается во что-то менее ощутимое. Смирение, может быть. Элиотт сказал ему, есть люди, которые останутся, и Лука хотел бы в это верить. Но. В пятницу он тащит Элиотта на их обычную встречу с кофе, и Элиотт показывает ему эскиз однокурсницы с веснушками, который он, наконец, закончил, и спрашивает, нравится ли ему, будто Лука вообще имеет право раскритиковать это. Он крадет кофе у Элиотта после того, как выпил свой, смеясь в лицо Элиотта, когда тот притворяется обиженным, а затем, после почти двух часов, проведенных в блаженстве, прогуливаясь вокруг кампуса и ничего не делая, Луке приходится идти на работу. Сейчас, как он сказал Элиотту ранее, у него напряженная неделя. — В вечернюю смену сегодня, — бормочет он, приподнимаясь с того места, где он лежал, облокотившись на Элиотта на скамейке возле здания искусства, пока Элиотт проводил пальцами по его волосам: — Даже не знаю, зачем мне там быть. Не думаю, что кто-то ходит в книжные магазины в пятницу вечером. — Я хожу, иногда, — говорит Элиотт, затем хихикает, когда Лука хмурится: — В любом случае, я пойду с тобой, если хочешь. Лука поднимает бровь, но протягивает руку, чтобы помочь Элиотту подняться: — Что, опять хочешь провести больше времени со мной? Он не готов к тому, как Элиотт улыбается, а затем говорит довольно очевидным тоном: — Может быть. Так. Элиотт снова провожает его до работы. На этот раз он заходит внутрь, потому что смена Луки — последняя смена, а это значит, что он будет один, поэтому он может делать все, что захочет, и сейчас он хочет, чтобы Элиотт ненадолго задержался. Клэр посылает ему наполовину удивленный наполовину гордый взгляд, когда она замечает Элиотта рядом с ним, возбужденно приближаясь к ним: — Привет! — но Лука делает все возможное, чтобы выгнать ее, прежде чем она успеет сказать Элиотту что-нибудь смущающее. И вот, они остаются вдвоем. Как и предсказывал Лука, в пятницу в 6 часов вечера здесь почти никого нет, кроме нескольких клиентов, забегающих к ним время от времени. Это немного забавно — наблюдать из-за прилавка за тем, как Элиотт слоняется по магазину, и пытаясь угадать, что привлечет его внимание, какую книгу он возьмет с полки. Лука наблюдает за ним в перерывах, когда люди заходят внутрь и когда он распаковывает новые партии, повторяя, здравствуйте, добро пожаловать. Элиотт теряется в проходах по всему магазину, и Лука следит за ним, когда он листает «Ромео и Джульетта», затем читает что-то у Вирджинии Вульф, прикусывая губу, и когда он с пустыми руками возвращается обратно к Луке, где временно оставлял его одного. Элиотт наклоняясь над стойкой, высмеивает униформу Луки, хотя он видел ее раньше, а затем мягко говорит: — Думаю, мне пора. На мгновение Лука хочет сказать ему, чтобы он побыл еще немного. Смена прошла бы немного веселее с Элиоттом, если бы Лука время от времени мог видеть его, как он выглядит под желтыми огнями и между рядами безвкусных сувениров и бестселлеров с завышенными ценами. Гораздо веселее, когда Элиотт наклоняется над прилавком, как сейчас, и смотрит на Луку так, как смотрит на него сейчас. Но он этого не говорит, потому что это было бы нелепо. Вместо этого Лука говорит: — Я заканчиваю в девять, — звуча надеющимся, а потом добавляет: — Можешь прийти ко мне, если хочешь? Сегодня вечером квартира свободна. Мики и Лизы нет в городе. Лука не уверен, что у них что-то будет сегодня, из-за того, как странно он чувствует себя, или от того насколько он устал на этой недели, наполненной занятиями и работой, но все равно это было бы клево. Они могли бы заказать что-нибудь и целоваться, растянувшись на диване в гостиной, под какое-нибудь ток-шоу, играющее на заднем плане. Или Лука мог бы приготовить что-нибудь, а Элиотт попытался бы помочь ему, продолжая отвлекать его заразительными улыбками, и кухня была бы в их полном распоряжении, и Луке не пришлось бы беспокоиться о том, как кто-то наткнется на них, если бы он решил прижать Элиотта ближе к себе и поцеловать его. Но затем Элиотт, словно извинясь, говорит ему: — Я не могу сегодня вечером — и, затем что-то в его голосе меняется: — Я… на самом деле… иду на встречу с Люсиль. И. Ох. Лука просто моргает. Изображение их двоих на кухне, улыбающихся в поцелуй, рассыпается в его разуме. Он, на мгновение, не знает, что сказать, и облизывает губы, чтобы хоть как-то собраться. — Ох, — наконец слабо отвечает он: — Ладно. Элиотт, все еще облокачиваясь на стойку, словно он принадлежит этому месту, такой небрежный, высокий и обаятельный, лишь пожимает плечами. — Да, мы встретились на той вечеринке несколько недель назад, после которой я проводил тебя до дома, — говорит он ему, и Лука, кивая, думает, да, я знаю, я видел: — И мы вроде как поговорили и она… — еще раз пожимает плечами: — Она сказала, что хочет сказать мне кое-что. Лука снова моргает, затем смотрит на свои руки. Он чувствует себя тупым, совсем чуть-чуть. Наивным. Глупым, стоя здесь с надеждой и нетерпением, пока он смотрел в слишком красивое лицо Элиотта и думал о том, чтобы поцеловать его позже, задыхаясь в постели, в то время как все, что на самом деле случится — это встреча Элиотта со своей бывшей девушкой. Лука старается не думать о них двоих вместе, о том, как хорошо они выглядели, красивые и юные, когда в последний раз видел их стоящими рядом в свете вечеринки. Прежние ощущения возвращаются, но слегка разбавленные. Смягченные чем-то знакомым, безобидным, они уступают. С этим Лука сможет справиться. Во всяком случае, Элиотт видел достаточно. — Ну, — говорит он, надеясь, что в его голосе ничего не проявляется: — Повеселись. — Спасибо, — говорит Элиотт со смехом, будто он считает, что Лука шутит, и затем наступает странный момент молчания, растянувшийся на несколько секунд, будто Элиотт ждёт, когда Лука скажет что-то еще, но Лука ничего не говорит, и атмосфера меняется: — Подожди. Ты же не думаешь, что я… ты же знаешь, я не в том смысле с ней встречаюсь, верно? Лука пожимает плечами, старясь, чтобы это вышло небрежно, но его плечи словно сковало, и он думает, блять, пытаясь стряхнуть это: — Да, я знаю, — он облизывает губы и тупо добавляет: — Конечно. Выходит бессмысленно, и это разорванное предложение заставляет его чувствовать тошноту. Не важно, что Элиотт и Люсиль тусуются вместе. Элиотт не вел бы себя так непринужденно, если бы встреча что-то значила. Но Лука думает о них, как о хорошо подобранной картинке идеальной пары, которую они из себя представляют, куда бы они ни пошли, и что-то начинает гореть в его животе. Он не имеет права чувствовать такое. Но он чувствует. Вот видите, Лука эгоистичен. — Лука, — позже говорит Элиотт, и в его голосе слышится нотка нетерпения. Лука не совсем понимает, откуда она взялась: — Лука, это не свидание. Он кивает: — Ладно. — Я серьезно, — Элиотт говорит ему, словно ему важно, чтобы Лука понял: — Хей. И Лука чувствует все эти вещи прямо сейчас. Посреди одного вздоха и следующего, пока он, опустив глаза, проводит ладонями по прилавку, просто чтобы казаться более спокойным, чем он есть на самом деле — все это ударяет по нему. Он чувствует себя измотанным, глупым и наивным. Лишенным чего-то, в знакомом ему смысле, но и в том, о котором он не хочет думать. Разочарованным, возможно. И что-то еще, что-то жгучее в своём горле, что-то, что заставляет его желать дотянуться до Элиотта и притянуть его ближе, когда память о милой улыбке Люсиль всплывает в его голове. — Я знаю, — говорит он и, наконец, переводит взгляд на Элиотта, пытаясь игнорировать странный всплеск уверенности, которую он улавливает в них, не понимая ее смысла: — Я просто.… Не то чтобы тебе нужно мое разрешение. Ты можешь общаться с кем угодно, Элиотт, — он проводит рукой по волосам: — Думаю, я устал. Прости. Черты Элиота смягчаются, но серьезность в его взгляде одерживает верх. — У нас не свидание, — снова говорит он Луке, хотя этого не требовалось, а затем тянется туда, где Лука продолжает барабанить пальцами по деревянной стойке и прикрывает руки Луки своими. Что-то в груди Луки ослабевает при ощущении его тепла: — Скорее всего, у меня будет ужасный вечер, и я буду скучать по тебе. Это вызывает улыбку на лице Луки. Она крошечная, но он не в силах побороть ее. — Надеюсь, что нет, — говорит он: — Я хочу, чтобы ты повеселился. Элиотт отвечает с улыбкой: — Нечему радоваться, если тебя нет рядом. После такого у Луки не остаётся большого выбора. В конце концов, он оставляет свой пост за прилавком, и вместо этого прижимает Элиотта к деревянной поверхности, затем поднимается на цыпочки, чтобы поцеловать его как следует. В любом случае, в магазине никого нет, и даже если бы это было не так — ему наплевать. Он кладет руки Элиотту на плечи и позволяет Элиотту вылизывать свой рот, стараясь не слишком упиваться ощущением того, как руки Элиотта опускаются на его талию, как близко они стоят, что почти могут слиться воедино.

*

Когда Лука возвращается домой той ночью, пустующая квартира кажется ему странной. Это не плохо, просто непривычно. Он включает свет в прихожей, в гостиной, а затем для полного счастья и на кухне, прислушиваясь к гулу холодильника, к звуку собственных шагов, пока он ходит. Он не осознавал, как привык к другим людям, которые всегда были здесь: Лиза в своей комнате, Мика перед телевизором, Манон, постоянно входящая и выходящая из квартиры, до тех пор, пока в квартире никого не оказалось. Но это не ужасно. Он в порядке. Он включает телевизор и ест что-то, сидя на полу, ведь Мики нет, чтобы накричать на него за то, что он накрошил на ковёр, находит канал, который Лиза ненавидит, и позволяет ему играть на заднем плане. Все равно Лука едва ли смотрит. Его плечи ощущаются неподъёмными, голова словно покинула его плечи, а разум пуст. Это из-за работы, говорит себе Лука, но и из-за чего-то еще. Он не задумывается об этом, пока на его телефоне не высвечивается сообщение, и пока он не замечает, что оно от Элиотта. ну что же, гласит сообщение Элиотта, я выжил. Лука улыбается своему телефону, затем прикусывает губу, когда понимает это, отвечая, поздравляю, и ставит три смайлика конфетти для приличия. спасибо, быстро отвечает Элиотт, как прошла твоя смена? все под контролем. никто не кричал на меня, пишет Лука в ответ, останавливая себя, чтобы не добавить, ”уверен, что не хочешь прийти? . А потом, он пишет, затаив дыхание, словно неосознанно готовясь к тому, что он вообще не должен был спрашивать этого, действительно ли встреча с люсиль прошла настолько ужасно? И Элиотт отвечает через несколько затяжных секунд, нет, на самом деле. было довольно весело. Лука читает один раз, затем еще, после блокирует свой телефон, прежде чем он успеет написать что-нибудь глупое. Потому что он всегда знал, что у этой штуки, которую они с Элиоттом затеяли, есть свой срок. Он знал это, по логике, с самого начала. Все нормально. И это всего лишь сообщение, а Элиотт и Люсиль просто провели время вместе, и Лука знает обо всем этом, но даже с пониманием, его горло слегка сдавливает. Он счастлив, что Элиотт и Люсиль снова общаются. В некотором смысле, он рад этому, ибо это кажется правильным для них, как и для кого-либо еще, когда они стараются прояснить некоторые моменты, пытаясь решить проблему, или исправить какое-либо недоразумение с целью все привести в норму. Но внезапно в голове Луки также появляется осознание, которое мимолётно приходило к нему ранее, но теперь он встречается с ним лицом к лицу, что все это временно. Элиотт и он. Предполагалось, что Лука просто замена, и, может быть, это сработало, или, может быть, Люсиль и Элиотту просто нужна была передышка друг от друга, ведь прошло уже несколько месяцев, как они расстались. Им требовалось время. Лука не стал бы винить Элиотта за то, что он снова с Люсиль, потому что он не имеет права этого делать. Он бы понял, правда. Понял. Это никак не относится к нему, но все же его разум берет и искажает всю ситуацию и приплетает его туда, и, вот — Лука сидит на полу в гостиной с телефоном в руке и с чем-то тяжелым и знакомым в груди, неожиданно ощущая себя очень, очень одиноким. На самом деле, здесь виноват лишь он сам. Элиотт никогда не обещал ему ничего, кроме снятия стресса, этой быстрой и простой договоренности без каких-либо привилегий, и Лука думал, что между ними все изменилось, со всеми этими поцелуями, и утренним кофе, и оставленными следами на коже, но, возможно, все не настолько сильно изменилось между ними, в конце концов. Он не хочет делать из этого что-то необычное, когда в этом нет смысла, или мешать чему-то наиболее важному, чем он. Но он также не хочет, чтобы Элиотт ушел. Осознает он с тяжестью в своей груди, пока он чрезмерно драматизирует по этому поводу, но также ощущая себя беспомощным ребенком. Только не сейчас, не когда Элиотт целует его так нежно и рассказывает ему самые красивые, смешные вещи, не тогда, когда Лука все еще заставляет его смеяться и наблюдает за тем, как он улыбается, и делает все другие чудесные вещи для него и с ним. И Элиотт никуда не денется, правда, если он не идет с Лукой на работу и не присылает ему сообщения и говорит ему, что скучал по нему — это все, что нужно. Он поднимает свой телефон, открывает его и печатает ответ Элиотту, тогда, я рад. Это он и имеет ввиду. Он действительно рад. Элиотт заслуживает всего наилучшего. И равносильно ли это возвращению к Люсиль или нет, это не имеет значения. Лука может иметь его сейчас, часы, тикающие в его голове, напоминают ему, по крайней мере, частично, по крайней мере, каким-то образом, а затем, когда Элиотт поймет, как на самом деле он сломлен и что не стоит тратить время на Луку, он уйдет, и Лука позволит ему. Вот как это работает для него. Он забыл об этом. Элиотт посылает ему сообщение, а затем еще одно, но Лука не читает их. Вместо этого он идет на кухню, стараясь не думать слишком много о сцене, которую он представлял ранее: он и Элиотт оба здесь, счастливо и беззаботно веселятся. Мне страшно, понимает он, и вдруг квартира становится слишком тихой, слишком неподвижной, слишком большой. От того, что может произойти, от того, что произойдет, от всех чувств, обвивающих его ребра, от всего это ужасающего сада вокруг них.

*

Он просыпается от телефонного звонка. Он не был готов к тому, что ему позвонят. Честно говоря, Лука, поднимая телефон, даже не смотрит на время на экране. Ведь так много людей могут позвонить ему в субботу утром. Лука уверен, с сонным ворчанием переворачиваясь, чтобы достать звенящий телефон на тумбочке, что это Ян или Мика, или, возможно, его менеджер, хочет спросить его, правильно ли он произвел расчеты прошлой ночью, или может ли он прийти на работу сегодня или что-то столь же ужасное. Поэтому, когда его глаза все еще полузакрыты от утреннего света, он, отвечая, бормочет: — Да? — Лука? — говорит голос по другую сторону, и он слишком груб, чтобы принадлежать Мике, и слишком серьезен, чтобы принадлежать Яну, и затем тот же голос продолжает говорить: — Привет, сынок. И это. Это его отец. Его дыхание сбивается на секунду. Лука моргает, открывая глаза, и в его голове молниеносно проносятся мысли, что, а затем, подождите, а затем, что за херня. Но когда он отводит свой телефон от лица, чтобы взглянуть на экран, все подтверждается: это номер его отца. Прямо на экране. Лука удалил его, давным-давно, в порыве гнева, но он уже знает цифры наизусть. Он думал о них слишком много раз, чтобы забыть. Он теряет дар речи, кажется, на секунду, но, должно быть, это достаточно затянулось, потому что его отец снова говорит, может, произносит его имя, а затем Лука обретая над собой контроль, говорит: — Зачем… ты звонишь мне? Выходит довольно таки грубо. Какая-то эгоистичная часть Луки думает, это хорошо. Лука понятия не имеет, что, черт возьми, происходит, и вот поэтому слова выходят такими резкими, и именно поэтому он продолжает говорить так и дальше. Сонливость покидает его, пока он, моргает, садится, чувствуя непонятный всплеск адреналина, проносящийся по его венам. Он хочет спросить своего отца, чего ты хочешь? Что на этот раз? На другом конце его отец вздыхает. — Я хотел поговорить, — говорит он, словно это так просто. Его голос звучит также ясно, каким его Лука запомнил. Они проходили через это. Они делали это и раньше. Лука уже должен был привыкнуть к этому, может быть, но почему-то это не так, и именно резкое осознание внезапно заставляет что-то обжигающее и неприятное биться в его жилах. Он крепче сжимает свой телефон. Он чувствует, как напрягаются его плечи, будто подсознательно готовясь к чему-то. — Ты хотел? — отвечает Лука, и затем напряженность его тела проникает в его голос, зажигая искры в его горле: — Ну, это веская причина. В самый странный, очень заманчивый момент Лука хочет повесить трубку. Или сказать что-нибудь еще, что-нибудь большее, сказать отцу, иди нахуй, мне все равно, что ты хочешь, у тебя было так много времени, чтобы поговорить, а ты так этого и не сделал. На секунду, прежде чем проглотить эти слова, он ярко ощущает их на своем языке, как что-то внезапно накрывает его, как прилив, и это — гнев, недоумение и растерянность, все сразу. Они не вписываются в обстановку туманного субботнего утра, они не должны так хорошо вписываться в изгибы и складки постельного белья Луки, но, тем не менее, так все и происходит. Но он ничего не говорит. Его отец, когда он опять говорит, звучит тише. — Лука, — начинает он, и Лука ненавидит то, как он может так ясно представить его выражение лица, увидеть прямо в своей голове, ту хмурую складку меж его бровей, морщины вокруг его рта, как он может догадаться, как тот выглядит лишь на основе звучания его голоса: — Я знаю, что мы давно не разговаривали… — Почти год, — Лука не в силах сдержаться, перебивает его, довольствуясь тем, как кратко это выходит. И затем, в мимолетном желании, добавляет он, прежде чем его отец успевает ответить: — У тебя ушло достаточно времени, чтобы вспомнить, что у тебя есть сын. Он должен повесить трубку, думает он. Его отец перестал значить для него хоть что-то с тех пор, как он разрушил их семью. Лука должен повесить трубку. Но что-то удерживает его от этого. — Лука, я не забыл про тебя, — говорит его отец, словно Лука должен поверить в это каким-то образом. Он, как и следовало ожидать, не звучит извиняющимся. Только слегка недовольным. Возможно, порицающим. — Ах, верно, — пружины в его матраце слегка скрипят, когда Лука сдвигается: — Ты продолжал высылать мне деньги. Может быть, в этом то и суть, думает он. Может быть, его отец позвонил, чтобы сказать, больше никаких ежемесячных переводов, теперь ты сам по себе. Или, если ты еще не потратил последние несколько сотен, отправь мне их. Такое тоже случалось и раньше. Лука не удивился бы, если и на этот раз это так. Но вместо этого его отец говорит: — Да, — а затем тем же тоном: — Надеюсь, у тебя все хорошо. И это… застает Луку врасплох. Он сглатывает, следя за своим дыханием. Наступает момент тишины в их рванном, раздражающем разговоре, пока его отец, скорее всего, ждет ответа Луки, а Лука, борясь с собой, пытается удержать его: — Это не твое дело. Еще один вздох. Это заставляет Луку снова почувствовать себя ребенком, будто его отец вообще имеет право по-прежнему строить из себя разочарованного родителя: — Лука, послушай... И он просто. Не может продолжать все это. — Чего ты хочешь, пап, — говорит он, и это должно было прозвучать как вопрос, но выходит иначе. Голос Луки окрашен тусклым красным из-за раздражения и ярко-оранжевым от нетерпения, и серыми пятнами от растерянности, несмотря на то, что он пытается скрыть ее: — Ты действительно думаешь, что можешь позвонить мне, бог знает в какую рань после того, как притворялся год, что меня не существует, и сказать мне, что ты просто хотел поговорить, и как я должен реагировать на это? Честно, иди нахер, — он качает головой: — Если ты хочешь что-то от меня, просто скажи это. Это насчет денег? — Дело не в деньгах, — без промедлений отвечает его отец. Это тянет за какую-то ниточку в груди Луки, от того, что даже сейчас он не в состоянии разозлить своего отца, но затем он перестает думать об этом, потому что его отец говорит снова, и что-то в его голосе сменяется, когда он добавляет: — Я видел тебя пару дней назад. На улице. Лука застывает. — Это звучит странно для тебя, — продолжает его отец, и Лука смотрит вниз на свои простыни, затем наверх туда, где облака выглядывают за окном: — Я понимаю. Но ты переходил улицу, и ты… ты так сильно вырос с тех пор, как я видел тебя в последний раз, — говорит он, будто не в силах в это поверить, и Лука чувствует, как хватка на его телефоне ослабевает, осознаёт, что напряжение в его плечах исчезает: — И я подумал, может быть, ты захочешь поговорить. При встрече. Есть несколько вещей, о которых я должен поговорить с тобой. Лука облизывает губы: — Например, о чем? О всем, какая-то часть его разума отвечает быстрее, чем это делает его отец. О всем. Лука хочет злиться на него, как это было всего несколько минут назад. Подсознательно он хочет разозлиться, чтобы с разочарованием выплюнуть, катись к черту, в ответ на всю эту ерунду, что сказал ему отец, и повесить трубку, снова ощущая адреналин в свих венах, потому что это то, что заслуживает его отец. На все сто процентов. Он не может просто позвонить ему, запоздало тянуться к нему и снова вернуться в жизнь Луки, ведь, какого черта он о себе возомнил. Он не может поступать так. Он не может. Но затем, большая часть Луки, улавливает изменившийся тон его голоса, вонзает в него свои когти и не отпускает. А Лука наивно цепляется за то, что его отец сказал, при встрече, и как он сказал, надеюсь, у тебя все хорошо, и, привет, сынок. Он уже и забыл, как это звучит. Но теперь он слышит это снова. — Нужно многое обсудить, — словно на деловом разговоре отвечает его отец, а затем продолжает своим обычным, простым голосом, к которому Лука, несмотря на себя, продолжает прислушиваться, голосом, по которому он скучал, не взирая ни на что, даже когда продолжал ненавидеть его, которым затем спрашивает: — Так? Что скажешь? И его отцу не должно доставаться все так просто. Лука должен послать его куда подальше, бросить трубку, не желая об этом позже. Они уже проходили через это, небольшие извинения и неоправданные усилия и обещания, которые позже не будут исполнены. Он не хочет, чтобы все было так просто для него. Он хочет злиться. Он имеет на это полное право. Но это его папа, а Лука скучает по семье. Так сильно. Возможно, на этот раз все будет по-другому, шепчет маленькая, детская, наивная часть его, и он слушает ее. Возможно, на этот раз он серьезен. И Лука говорит: — Хорошо.