things i forgot to tell you

Проблема в том, что Элиотт — чертовски нереален. Лука, на протяжении некоторого времени, и так знал об этом. Для него это не новость. Элиотт Демори нелеп, и раздражителен, и так красив, что иногда почти больно смотреть на него, на внезапный румянец на его щеках, появляющийся при незначительном комплименте, на ослепительный изгиб его улыбки. Видите ли, это осложняет жизнь Луки, но в то же время как-то упрощает ее. Стоит Элиотту только появиться, как все вдруг перестает иметь значение. Всякий раз, когда он поворачивается к Луке, Лука не может не посмотреть в ответ. Он не должен думать о таких вещах в два часа дня во вторник, но все же. Они сидят за столом в углу столовой кампуса, где солнечный свет проникает сквозь окна, пока они прячутся от шума и нежелательного внимания. Ярко-желтые стены делают помещение одновременно живым и полупустым. Хихиканье других студентов слабо доносится до них, скрип обуви по линолеуму заставляет Луку задуматься о черных следах обуви на деревянном полу. Лука появился и понял, что Элиотт уже здесь, урвав момент, чтобы взглянуть на него. На его низко опущенную голову, на его редкие растрепанные волосы, окрашенных в песочный темно-золотистый цвет. На то, как он, сосредоточившись, прикусывает губу. На то, как он, сгорбившись, сидит над потрепанной тетрадью, которая была забыта в тот момент, когда Элиотт поднял голову, мельком замечая Луку через все помещение. Элиотт усадил его на место рядом с собой, как только Лука подошел поближе, и радостным поцелуем прижался к виску Луки, пробормотав: — Ты рано, — таким яркий голосом, словно Лука своим приходом, просто своим присутствием зажег его слова. Кончики ушей Луки покалывало от тепла при мыслях об этом. Теперь, вообще-то, им нужно заниматься. Элиотт должен переписать лекции у своего однокурсника, а Лука — закончить лабораторный отчет, материалы которого он неряшливо засунул в свой рюкзак. Но вместо этого он отвлекается на низкий вырез рубашки Элиотта, подкалывает его насчет этого, и Элиотт притворяется обиженным, и вот к чему они приходят — притворяются, что занимаются, хотя на самом деле просто смешиваются в пространстве друг друга и говорят о всем и о чем угодно. Они хороши в этом. Поэтому Лука дразнит его за то, как же он старомоден в том, что переписывает лекции в тетрадь, а не на свой ноутбук, еще они болтают о том, как прошли их дни, о том, как автобус, на котором Элиотт ехал утром, был заполнен, и как Лука опоздал на занятие, но, каким-то образом, этого никто не заметил. Элиотт пододвигает свой стул ближе к стулу Луки, сталкивая их колени под столом, протягивает руку и внезапно убирает прядь волос со лба Луки. Его потрепанная тетрадь по истории искусств отбрасывается прочь. Когда Лука кидает на Элиотта любопытный взгляд, тот в ответ просто пожимает плечами. — Теперь, когда ты здесь, — говорит Элиотт с улыбкой на своих губах: — Я все равно не смогу сосредоточиться. И, да. Луку устраивает это. Видите ли, несмотря на то, что он грустит из-за всяких идиотских вещей, Лука в порядке. За последние несколько дней он взял то странное ощущение тоски в своей голове, появляющиеся каждый раз, когда он задумывался об Элиотте, и убрал его. Поместил среди других вещей, как поступают люди, пряча лепестки цветков меж книжных страниц. Здесь не из-за чего грустить, думает он. Элиотт все еще здесь, не так ли, или так будет до тех пор, пока он сам не решит остаться или уйти, или же как-то разобраться с этим. Лука лишь усложнит ситуацию, если начнет расстраиваться из-за обычных вещей. Элиотт здесь, рядом с ним, и, ну, разве это ничего не значит? Лука примет все, что сможет. Этого должно быть достаточно. И вот поэтому Лука прижимает ногу к Элиотту и облокачивается на его плечо, взглядом цепляясь за его губы, и не отводит его, даже когда Элиотт замечает. Элиотт в ответ просто дотягивается до руки Луки и переплетает их пальцы, и это еще одна простая вещь, как бы Лука не пытался игнорировать ее. Они среди толпы, но Луке, по правде говоря, все равно, и даже когда Элиотт наклоняется ближе, ему по-прежнему все равно. Они вдвоём слишком увлечены другими вещами. Кончики пальцев Элиотта испачканы чернилами, а его рубашка смялась. На ней изображение чего-то странного, чего-то, что Элиотт захотел бы, и с чем Лука бы никогда не купил, водоворот сталкивающихся и смешивающихся цветов, что выглядит довольно-таки вычурно. На мгновение, Лука просто продолжает смотреть. Странно мыслить об этом здесь, но Лука все равно думает — он видит образ Элиотта, его сгорбленные плечи, его улыбку, его сильные запястья, его длинные пальцы, и думает, что Элиотт похож на мираж, здесь, окруженный ярко-желтыми стенами столовой и солнечным светом, но также он самый реальный человек, которого Лука когда-либо встречал. Это просто осознание. Не поражающее понимание, а обычная мысль. Она быстро погружается в его сознание, а затем остается под поверхностью его мыслей, словно камень, брошенный в воду. Лука думает об этом, пока Элиотт держит его за руку, а затем думает об этом, когда он по резкому желанию наклоняется ближе и прижимается губами к губам Элиотта только потому, что он может, просто потому, что Элиотт достаточно близко, чтобы сделать это. Какая-то часть Луки думала об этом весь день с тех пор, как он опоздал на занятие утром, или даже ещё раньше, даже с тех пор, как он проснулся и заварил себе кофе, задумываясь, выпил ли Элиотт свой уже сегодня или нет. Другая часть не знала, что он хотел поступить так, пока он не сделал этого. Поцелуй быстр, невесом и сладок. Когда Лука отстраняется, он встречает еще одну широкую улыбку. — Для чего это было? — спрашивает его Элиотт, выглядя одновременно удивленным и довольным. Лука говорит ему: — Не для чего, — а затем, тише: — Мне просто захотелось. Он не готов к тому, как Элиотт, вместо ответа, целует его. Его губы изогнуты в удовольствии. Лука чувствует это напротив своего собственного рта. В конечном итоге, они наклоняются друг к другу, как соседние ветви деревьев, почти сливаясь воедино. Лука на секунду думает, что смешно то, что здесь в столовой, спрятавшись в уголке, они обмениваются прикосновениями и поцелуями, вместо того, чтобы заниматься другими делами. Он хочет сказать об этом Элиотту, просто посмотреть на его реакцию или услышать, что он скажет. Что-то глупое, наверное, если судить по тому, как его рука опустилась на колено Луки, и как его глаза не отрываются от лица Луки. Возможно, что-то милое. А потом он слышит: — Эй, ребята! Базиль появляется из ниоткуда, настолько неожиданно, что Лука подпрыгивает на своем месте. Ян и Артур появляются прямо за ним и спорят о чем-то, врываясь в сцену, которую Лука создал в своем разуме, опрокидывая ее и возвращая его обратно в реальность. Поначалу Лука настолько потерян, что не может уловить то, о чем они говорят, чувствуя резкий прилив крови к своей голове, и пытается стереть то странное чувство, которое, должно быть, сейчас на его лице. Рука Элиотта на его колене кажется тяжелой, теплой. Его нога по-прежнему прижата к Луке под столом. Они сидят очень близко. Лука не отстраняется. — Что вы здесь делаете? — говорит он, и это выходит больше с раздражением и не так странно, как он думал. Он облизывает губы. В его голове появляется абсурдная, молниеносная мысль, голос, который задумывается, смогут ли они понять, что мы целовались, отражается ли это на моем лице, но он отталкивает ее. Элиотт, когда Лука рискует взглянуть на него краем глаза, выглядит прекрасно. Ну что ж. — Что вы здесь делаете? — Артур скользит на место рядом с Базилем, поднимая брови на Луку с блеском в глазах: — Собрались тут без нас, что довольно грубо. Элиотт кидает на него насмехающийся взгляд. Собрались тут без нас, думает Лука про себя, потом вспоминает все разы, когда он и Элиотт оставались наедине, и чувствует, что начинает краснеть. — Элиотт просто… показывал мне кое-что, — говорит он, пытаясь звучать отстранёно. Незаинтересованно. Он бросает взгляд туда, где парни уселись напротив Элиотта и его, где Базиль роется в своем рюкзаке, словно ища что-то, а Артур пожимает плечами. Ян просто смотрит... с любопытством. В его глазах отражается искрящийся блеск, с которым Лука очень хорошо знаком и, который он видел раньше, теперь решая игнорировать его. Он прикусывает внутреннюю поверхность щеки. — Показывал тебе кое-то, — повторяет Артур, обдумывая: — Что, например? Цвет своих глаз? — он улыбается так, словно рассказывает какую-то шутку: — И из-за этого ты сидишь так близко? Лука пытается придумать остроумный ответ, но теряется на середине, обдумывая его. Рядом с ним, Элиотт фыркает. — Лука проверял мою рубашку, — говорит он, что совсем не помогает, и едва ли это вообще имеет смысл, но Артур лишь шире улыбается и с ходу принимает такой ответ. — Не проси у него модный совет, чувак, — говорит он, а затем делает неопределенный жест в никуда: — У него нет вкуса. — Иди нахер, — все, что говорит Лука в ответ. Под столом пальцы Элиотта скользят вверх и вниз по его бедру, пока он хихикает над головой Луки. Лука солгал бы, сказав, что это не имеет никакого отношения к приливу крови в его голове, даже когда Артур смеется и Ян закатывает глаза рядом с ним. Периферийным зрением он замечает широкую улыбку Элиотта. Лука думает, слегка пихая Элиотта в бедро, что если это смешно настолько, что Элиотт так улыбается, то пусть все так будет и дальше. А потом Базиль опускает свой рюкзак на пол и говорит, слишком громко и слишком торжествующе для столовой, в которой они находятся: — Слушайте, у меня есть новости! Он бросает что-то на середину стола. Это лист бумаги. Элиотт поднимает его быстрее, чем кто-либо другой, и Лука наклоняется через его плечо, пробегая взглядом: — Приглашение на вечеринку? Артур вскидывает голову. Базиль усмехается. Ее устраивает один его друг из курса, говорит он им и пихает свой телефон в лицо Артуру, показывая ему что-то на экране, что заставляет их с Яном глаза заблестеть. Вечеринка по случаю дня рождения, половина кампуса приглашена, бесплатная выпивка, огромный дом и все такое, из чего обычно состоят самые лучшие вечеринки. На его лице, пока он говорит, проявляется легкое волнение, которое быстро сменяется безумством. В последний раз Лука видел его на лице Базиля, когда тот притащил их на одну вечеринку в старшей школе, которая закончилась тем, что Лука потерял косяк в чьей-то гостиной и затем попросил Иман вернуть, когда та его нашла. Это не тот опыт, который он хотел бы пережить, но он все равно слушает, потому что парни, кажется, заинтересовались. Базиль продолжает упоминать всех девушек, которых они могут встретить там, говорит, смотря прямо на Луку, и Лука, изогнув бровь, отвечает: — Базиль, я гей, — и тот, пожав плечами, с сожалением говорит: — Ах, да, с тобой это не прокатит. Хотя, это неплохая идея. Парни выглядят нетерпеливыми, и Элиотт тоже довольно быстро ввязывается, хотя Лука знает, что тот не большой поклонник вечеринок. Но Артур продолжает скулить "перестань быть таким скучным, чувак, давай!", и поэтому он со смехом соглашается, все линии его лица разглаживаются и смягчаются от веселья. — Хорошо, я скажу ребятам. Конечно, — говорит он, затем толкает Луку в плечо, где они все также почти прижимаются друг к другу, когда ни один из них так и не сдвинулся с места, и добавляет: — Если Лука пойдет. Артур фыркает в ответ. Ян снова поднимает брови, но больше из-за веселья, чем из-за чего-либо еще. Луку просто омывает теплом. Элиотт, должно быть, шутит. Он, вероятно, подыгрывает, дразнит, что он всегда и делает, и Лука понимает, знает, что это, вероятно, так. Но этот комментарий все же заставляет его почувствовать тепло, такое же неожиданное, как солнце, взошедшее в первый день весны. Когда он смотрит на Элиотта, то, что он видит в его глазах, кажется искренним, даже если и слегка разбавлено чем-то сложным. Ярким. Словно для него важно, пойдет ли Лука, будто все было бы иначе, если его там не будет. Странно то, как Элиотт может так легко произнести это вслух, словно все не так уж и важно, как он может позволить этому проявиться на своем лице. В мгновение ока Лука вспоминает, как он не так давно прижался губами к губам Элиотта над его потрепанной тетрадкой, просто потому, что он мог, продолжая игнорировать голоса людей в помещении, скрывшись в углу, прячась ото всех. Теперь похожее желание вернулось. Он отводит взгляд от лица Элиотта, в попытке задушить порыв, скручивающийся в затылке Луки, но сначала, сильнее прижимает свою ногу к его. — Когда она? — спрашивает он. — В субботу вечером, чувак, — говорит ему Базиль, его голос становится мечтательным, когда он, вздыхая, добавляет: — Мы так напьемся. И. Дерьмо: — Суббота? Артур поднимает бровь на него: — Что такое, Лу? Лука облизывает губы. — Я не смогу в субботу, ребят, — говорит он. Он сдвигается на своем стуле, внезапно начиная нервничать, не понимая из-за чего, хотя, вероятно, он знает из-за чего именно. Глупо, но это так. Вечеринка не важна, он может пойти и в другой раз, но упоминание о выходных напоминает ему о другом. Желание прижаться к Элиотту мгновенно испаряется, поскольку что-то занимает его место и обвивает горло Луки. Ему требуется слишком много времени, чтобы, наконец, разобраться со смыслом этого: — Я встречаюсь со своим отцом. Он пытался произнести это невозмутимо. Но не совсем достиг этой цели. — Подожди, что? — говорит Артур, его глаза расширяются. Лука чувствует, как Ян от внезапного удивлением уставился на него, и вот атмосфера от легкой и обычной переходит в — такую. Элиотт смотрит на него с поднятыми бровями. Лука снова сглатывает, затем пожимает плечами. Он понимает. Это вроде как большая новость. Он хотел бы, чтобы все вышло иначе, но именно так у него все и происходит. После того, как он сказал отцу "хорошо, давай встретимся" по телефону, уставившись на смятые простыни в то, как казалось, довольно нереальное субботнее утро, его отец принял такое решение — ужин на выходных в каком-нибудь хорошем месте в 8 вечера. Я встречу тебя там, сказал он, сообщив ему адрес, а потом, жду встречи с тобой, сынок. И, когда Лука закончил разговор, все еще немного взволнованный и немного рассерженный, ему потребовалось еще десять минут, прежде чем убрать свой телефон вместо того, чтобы с недоверием смотреть на его черный экран, подумав, он назвал меня сыном. Так что, да. Это своего рода большое событие. У них встреча. Это отмечено на календаре в телефоне Луки, а также в его затылке, где он, даже пытаясь, не смог бы забыть. Они впервые за столько месяцев собираются встретиться, целенаправленно и запланировано, а не случайно на углу улицы, или в спешке, или как-то еще. Лука все еще разрывается, ощущая злость и глупую надежду, и он может уже чувствовать, как склоняется к последнему, проскальзывая в нее, словно в бассейн, и не совсем уверен, как не утонуть. Он старается изо всех сил не погружаться, но, все же, он уже частично там. Он принял решение в тот момент, когда ответил на звонок. Вот, возможно, почему он так нервничает. Надежда — страшная вещь. — Ты серьезно? — голос Яна вытаскивает его из его мыслей. Теперь хмурая складка пролегла меж его бровей, которую Лука всегда ассоциировал с подобными ситуациями. Ян, мягко говоря, не ярый поклонник отца Луки. Не после того, как он был рядом с Лукой все то время, как отвечал на его звонки в 3 часа утра, когда Лука не мог уснуть, потому что его родители продолжали кричать друг на друга внизу, шатался с ним после школы просто так, когда Лука не хотел возвращаться домой, и впускал его переночевать снова и снова. Ян был тем, кто открыто назвал отца Луки мудаком, когда тот впервые ушел, позволил Луке выплакаться в свое плечо, продолжая говорить обо всем и о чем угодно, только чтобы отвлечь его, хотя они оба понимали, что это не помогает. Ян добрый, вот в чем дело. Иногда слишком добр с Лукой, но он все равно благодарен за это. — Он позвонил мне несколько дней назад, — произносит Лука, пожимая плечами, надеясь, что это поможет смягчить мрачное выражение лица Яна: — Сказал, что хочет встретиться. Я не... Мы просто... — он заикается, потому что не хочет выпалить, я скучаю по нему, здесь, перед всеми, не хочет сказать, я хочу вернуть свою семью: — Это просто встреча. Ничего особенного. Ян по-прежнему выглядит сбитым с толку. Его челюсть в том положении, какое Лука узнает и не особо-то любит. Но все же он ловит его взгляд, удерживает его, пытаясь передать ему, все в порядке, и, вот видишь, и, я должен был сказать тебе раньше. Ян захочет поговорить об этом, и Луке придется пережить разговор, и они все обсудят. Не то, чтобы здесь было много чего обсуждать. Он ждёт, его сердце стучит один раз, затем еще, пока Ян не цокает языком, но кивает. Лука вздыхает. — Вы, ребят, должны пойти повеселиться без меня, — говорит он, пытаясь разрядить слегка не комфортную атмосферу. Он не уверен, получится ли у него. Кинув взгляд на Элиотта, он не ожидал увидеть истинное разочарование, а затем и намек на что-то иное. — Отстой, — тихо бормочет Элиотт, достаточно тихо, чтобы только Лука услышал его. Он пинает Элиотта под столом, где парни не видят, надеясь, что это передает "прости". Элиотт слегка пинает его в ответ, но без какой-либо силы. Лука считает это победой. Возникает странный момент, через который они проходят все вместе. Лука слегка елозит на своем стуле. Затем Базиль цокает языком. — Да вообще, кого волнует, пойдёт ли Лука, — говорит он, слишком громко, слишком дерзко. Он переводит взгляд на Луку и, словно бросая вызов, поднимает бровь. Но Лука замечает искры в его глазах, замечает то, как он слегка переигрывает. Лука знает, что он шутит, чтобы успокоить Луку. Не для того, чтобы сделать что-то странное, или чтобы скрыть тему про отца. Сейчас не подходящее время для разговора, когда Лука сам ничего не может понять, когда только Ян знает все неприятные подробности, когда Элиотт слышал только те фрагменты, о которых Лука проговаривался время от времени: — Твоя потеря, чувак. На секунду Лука чувствует себя глупо благодарным. — Отвали, — говорит он со смехом, закатывая глаза, и не упускает улыбку, которую посылает ему Базиль, догоняемую неумелым подмигиванием. Он улыбается в ответ. Разговор продолжается.

*

Ян не поднимает эту тему до тех пор, пока в конце дня он и Лука не собираются в гостиной Луки, надирая задницы друг другу в видеоиграх. Они вдвоем, что не часто случалось в те дни. Но Элиотт сказал, что должен встретиться со своими родителями, и у Артура запланировано свидание с Алексией, а Базиль на занятиях до вечера, поэтому они все разбежались. Прощаясь, Элиотт взъерошил волосы Луки, и Луке пришлось прикусить губу, чтобы не приблизиться и не сделать что-то совершенно нелепое, к примеру, поцеловать его в щеку. Хотя, Лука рад этому в некотором смысле. Рад, что Ян сейчас с ним, только с ним. Он разрывался между работой, и занятиями, и Элиотт, лишь иногда встречаясь с друзьями, и почти забыл то знакомое чувство, когда Ян побеждает его в FIFA и орет на него, когда он жульничает, и сражается за последний кусок пиццы. Он занят, пытаясь решить, какого персонажа выбрать в Tekken*, когда Ян, сидя на полу, пинает его ногу: — Хей, Лу. Лука мычит: — Да? За окном город полон шума. Лука слышит звук проезжающих машин, чей-то далекий смех, то, как на протяжении трёх, четырёх секунд играет, слишком громко, какая-то R&B-песня, а затем кто-то вырубает звук, и она затихает на фоне остальных уличных звуков. Лиза и Мика, вернувшиеся из поездки за город, спорят на кухне о чем-то, на что Лука даже не хочет концентрироваться. Ян нажимает на паузу на своем геймпаде, а затем игнорирует звук протеста Луки: — Слушай, — начинает он, затем растягивается на полу, наклоняя голову, чтобы посмотреть на Луку, свернувшегося калачиком на диване. Линия его рта внезапно твердеет: — Как думаешь, чего он хочет? И знаете, Луке не нужно гадать, о ком он говорит. Они много раз проходили через такое. Он лишь думает, крепче сжимая свой геймпад, это хороший вопрос. Он тоже думал об этом. В то утро, после того, как встал с постели, а потом слишком долго смотрел на себя в зеркало, смотрел на свое отражение, и бессмысленно перечислял вещи в своей голове. Его глаза были такими же, подумал он про себя, и изгиб его нижней губы, и раздраженные брови, и штрихи удивления на его лице. Думать обо всем этом не имело смысла, но Лука продолжал, потому что в квартире не было никого, кто мог бы его прервать, а когда он, наконец, отвернулся, выключил свет с мыслью, зачем он позвонил? — Я не знаю, — говорит он Яну, смещаясь на диване, пока пружины не заскрипели под ним в знак протеста: — Думаю, мне следует пойти и узнать. Без промедления, Ян отвечает: — Думаешь, речь пойдет о деньгах? Лука качает головой. — Я спросил его об этом, — говорит он: — Он сказал, что это не так и что это не имеет никакого отношения к маме. Я не думаю, что ему нужно... что-то, — пожимает плечами: — Не звучало так, когда мы разговаривали. Последнее признание, словно надежда для Луки. Сначала она появилась сразу после того, как он нажал кнопку "завершить вызов", но теперь она увеличилась. Лука не гордится этим, но оно здесь — эта небольшая вера в то, что на этот раз, возможно, все будет иначе. Что его отец придет вовремя, спросит его, как у тебя дела, скажет, я рад тебя видеть. Лука уже слишком взрослый, чтобы верить в подобные вещи, он должен положить все это обратно на полку рядом со всеми другими сказками, из которых он вырос, в которых покоятся все мечты из его детства, но вот к чему он все же пришел. Так заманчиво поддаться этой мечте о воссоединенной семье. Ян вздыхает. Лука возвращается к своему гейпаду, зажатому в хватке, переводит взгляд на экран телевизора, где синий квадрат его временно выбранного персонажа остановился на жутком парне. Он переводит взгляд на Яна, когда слышит его вздох, обнаруживая, что Ян уже смотрит на него. — Слушай, просто… — начинает он, а затем на его лице появляется что-то еще, что-то резкое, граничащее с добротой и заботой: — Просто будь осторожен, хорошо? Жалость, выясняет Лука. Или что-то близкое к ней. Осознание тянет за какую-то нить в грудь Луки, тянет, пока его горло не сжимается. Немного странно, как голос Мики слегка затухает на заднем плане и как заедающая музыка в игре становится тише. Лука стискивает зубы, затем делает странный, короткий вздох. Ян выглядит нелепо оттуда, откуда Лука смотрит на него, растянувшегося на полу в своей желтой водолазке, которая резко контрастирует с цветом ковра, но Лука на самом деле не думает, что это смешно. Это не смешно, потому что место в его груди наполняется неприятным теплом, странно отдающимся ему в горло. — Он правда должен иметь какой-то скрытый мотив, — говорит он, не ожидая услышать раздражение в своем собственном голосе, но вот оно вспышкой появляется в его голосе. В момент резкого осознания, он слышит, каким острым становится его собственный голос: — Неужели так трудно поверить, что он хочет встретиться со мной, просто чтобы увидеть меня, и ничего больше? Линии вокруг рта Яна затвердевают. Лука хочет закрыть глаза, но не закрывает. Он знает, что он, в некотором смысле, ведет себя по-идиотски. Какая-то небольшая часть его мозга знает об этом. То, что сказал Ян, и то короткое проявление жалости на его лице, все эти вещи исходят от всего хорошего. Ян добрый, Лука знает. Ян просто присматривает за ним. Это то, как он поступает с семи лет: они глупые дети, ворующие карандаши друг у друга, вынужденные сидеть за одним столом с самого первого дня в начальной школе. Они прикрывают друг друга. И Яну вообще не нравится отец Луки, и он был там, когда его отец просил денег, и когда он отослал маму Луки, когда он игнорировал сообщения Луки или назвал его разочарованием, или появлялся в его жизни как гром среди ясного неба, просто чтобы исчезнуть через пару дней. Ян беспокоится. Какая-то часть Луки благодарна за это. Но затем, его слегка жалит мысль о том, что ему так трудно поверить, что его отец хочет встретиться с ним просто ради него. Трудно понять, как Ян может бросить на него один взгляд, и все временные надежды Луки начнут разрушаться. Он построил эту слабую, сомнительную вещь в своем разуме — образ его отца, говорящего прости, эту предпосылку к тому, чтобы выстроить их хрупкие отношения, до тех пор, пока Лука не сможет снова назвать его папой, и это не будет отдавать горечью. Лука хочет, чтобы это случилось. Это было бы нелегко, но было бы возможно. Это, думает он, слишком хорошая вещь, чтобы в нее можно было поверить. Но потом приходит Ян и разрушает каждую маленькую нерешительную надежду, что есть у Луки, и это... — В это не трудно поверить, Лука, — говорит ему Ян, протягивая руку, и снова толкает ногу Луки, словно для убедительности: — Если он просто хочет увидеть тебя, это же отлично. Сейчас самое, блять, время, — он удерживает взгляд Луки, пока Лука не чувствует, как напряжение начинает исчезать, как расслабляется его челюсть: — Но он и раньше поступал дерьмово, и я не хочу, чтобы ты снова пострадал, хорошо? — проходит мгновение, будто Ян ждет ответа, который Лука не дает. И тогда Ян перекатывается на живот и уже не выглядит так смешно, а просто обеспокоено. Лука чувствует, как его внезапное раздражение уменьшается: — У тебя большое сердце и так много любви, которую ты можешь дать, и ты иногда отдаешь ее не тем людям. Вот, что я хочу сказать. Лука снова смотрит на застывший экран телевизора, закрывает глаза и снова открывает их. Это немного помогает. — Хорошо, — бормочет он, делает вдох и повторяет: — Хорошо, — он закатывает глаза, пытается обыграть это как шутку, возможно, сделать что-то, чтобы ослабить напряжение, изгоняя его. Это не совсем работает, но Ян позволяет ему это, когда Лука говорит: — Большое сердце и много любви, которую можно дать? Откуда ты это взял? — Ниоткуда, — пожимает плечами Ян, но выражение его лица не меняется. Он делает неопределенный жест ни на что конкретно, свободно держа геймпад в своей руке, будто обдумывая что-то, но это длится всего несколько секунд. Затем он продолжает: — И я серьезно, знаешь. Ты и Элиотт, например. Когда я говорю, что у тебя большое сердце, это то, что я имею в виду. И. — Что? Ян снова пожимает плечами, словно его слова только что не ударили Луку по лицу: — Я не знаю, почему ты не сказал мне, но, могу сказать, между вами что-то происходит. Ну не то, чтобы меня это касалось, — он поднимает бровь, не обвиняя, а просто любопытствуя: — Ты можешь рассказать мне, если захочешь, ведь так? На одну головокружительную секунду Лука не знает, что с собой делать. — Ян, я… — пытается он, а затем стопорится. Невероятно то, что Лука просто моргнул, а Ян уже перешел от обсуждения его отца к Элиотту, словно они оба имели какое-либо отношение друг к другу. Луке не нравится, как мысли об Элиотте и его отце смешиваются друг с другом, как сейчас они близко друг к другу в его разуме. Он качает головой, пытаясь избавиться от этого: — О чем ты говоришь? Ян цокает. — Я не глупый, Лу, — говорит он ему. Что-то вроде радости вспыхнуло в его глазах, но линия его рта по-прежнему тверда: — Я видел, как ты смотришь на него. Как вы двое ведете себя в целом. И тебе не нужно ничего мне рассказывать, но... — он наклоняет голову: — Если хочешь рассказать мне что-то, то ты можешь это сделать. Лука чувствует, как что-то тяжелеет в его груди. Вот оно снова, думает он. Чувство. Слова. Сначала Клэр сказала так — друзья так не смотрят друг на друга — и теперь Ян. Я видел, как ты смотришь на него. Это с одной стороны странно, а с другой — нет. Лука не хочет думать о том, что все значит. Пару недель назад он сказал бы, о чем ты говоришь, здесь не о чем говорить. Но сейчас эти слова словно умирают у него в горле. Вместо этого он, облизывая губы, взвешивает варианты и с опозданием понимает, что кивает. — Я знаю, — говорит он, что выходит довольно таки слабо, но Ян не обращает внимание на это: — Просто. Все запутанно. — Да все нормально, — говорит ему Ян, и Лука на краткий момент задается вопросом, не перестанет ли он когда-нибудь удивляться, насколько Ян хорош в дружбе. Все, что он видит на его лице — ту же самую вещь, которая всегда была там, независимо от того, насколько сильно он облажался, сколько раз он снова и снова лгал. Вот почему ему так понравился Ян тогда, когда им было по семь лет, вот почему он его лучший друг, именно из-за этого однажды зародилась та тупая, безнадёжная увлеченность внутри его груди. Из-за этого. Не требует ответов, но будет готов к ним, если Лука когда-нибудь решит поделиться ими. Беспокоится. Переходит от надирая зада Луки в видеоиграх к душевным разговорам, будто это естественно, будто здесь ничего такого нет, будто Лука может сообщить ему что угодно и когда угодно: — Просто… опять же, будь осторожен, хорошо? Большое сердце, сказал Ян. Так много, что можно дать. Это не совсем правильно, думает Лука, глядя на него здесь, в своей гостиной, посреди повседневной, внешней болтовни, проникающей через окно. Луке почти нечего дать, он слишком запутан в себе, слишком увлечен вещами, которых он не понимает, вещами, которые он сознательно отталкивает. Он не заслуживает внимания, которое ему уделяет Ян, той доброты, прописанной жирными мазками на его лице. Но это мимолетная мысль, не имеющая ничего общего с его отцом, с Элиоттом, со всем, о чем его предупреждает Ян. Поэтому Лука проглатывает ее. И затем, какой бы ответ он не хотел преподнести, он забывается, когда Мика врывается в комнату с требованием, чтобы ему дали поиграть прямо сейчас, бросаясь на место рядом с Лукой, и вырывает геймпад из его рук. Лука громко протестует, но остается незамеченным. Они возобновляют игру. Мика проигрывает Яну три раза подряд, а Лука все это время смеется над ним.

*

— Итак, — спрашивает Клэр, пальцами закручивая прядь волос: — Как поживаешь? Это совершенно бессмысленный вопрос, учитывая обстановку. Сейчас поздний вечер в середине недели, два часа до их закрытия, и они вдвоем застряли на этой смене в течение четырех часов. Лука занимается обычными вещами — работает на кассе, улыбается незнакомцам, время от времени заходит в лабиринт из полок, чтобы найти книгу с самым нелепым названием, а затем отправьте ее изображение Элиотту, в то время как Клэр должна была проводить инвентаризацию. Что собственно она не делает. Вместо этого она стоит рядом с кассой вместе с Лукой, пытаясь придумать все более и более незаметные способы убить время. Не то, чтобы Лука возражал. Сегодня вечером книжный магазин мертв, тих и спокоен, и последним посетителем, пришедшим сюда почти 40 минут назад, была пожилая женщина, спрашивающая о ближайшей станции метро. Итак, они поправили стопки книг в разделе продаж, затем подсчитали деньги в кассе, затем поиграли в Candy Crush на телефоне Луки, а затем Клэр рассказала Луке о том, как ее младший брат напился в первый раз на прошлых выходных, а потом о том, как же горяча та девушка в ее классе по гендерным исследованиям, что она не может перестать пялиться на нее каждый раз, когда она сидит позади нее или когда мельком замечает ее в передней части лекционного зала. Лука сказал ей, что это жутко и что она должна прекратить так делать, пока она не напугала эту девушку своим жутким взглядом. Клэр просто показала средний палец ему в ответ. Теперь, похоже, она не хочет ничего рассказывать, желая что-то услышать от Луки. У него такое чувство, словно он знает, чего она хочет, чтобы он сказал. Тем не менее, он отвечает на предыдущий вопрос: — У меня все хорошо, — играясь с чехлом на своем телефоне, проводя по его краям: — Так мило, что ты спрашиваешь об этом. Клэр напевает себе под нос, отпуская прядь волос. Та красиво падает на ее щеку. Затем она начинает барабанить пальцами по кассе, в ритме один-два-три. Ее ногти окрашены в ярко-красный цвет, и глаза Луки зависают на них: — И у твоего парня? Ах да. Вот оно что. — Клэр, — вздыхает он. Его глаза скользят от ее ногтей к лицу и, когда он улавливает что-то вроде выражения вызова на нем, возвращаются обратно к ногтям. — Лука, — подражает она его тону, затем цокает языком. Лука бросает на нее взгляд, но она пожимает плечами: — Хорошо, хорошо, не парень. Тогда, твой друг, — говорит она, якобы сдаваясь, но тон ее голоса говорит об обратном. Сегодня ее вьющиеся волосы распущены, и она резким движением отбрасывает их через плечо: — Знаешь, это было очень грубо с твоей стороны так быстро выгнать меня, когда ты привел его сюда в прошлый раз. Что, если я захочу с ним познакомиться? Лука отвечает: — Что, если я не хочу, чтобы ты с ним знакомилась? — Но, почему! — говорит она, поднимая брови на него, прижав ладонь к столу. Ее кольца стучат по дереву: — Давай, я раскрыла тебе свое сердце и поведала тебе о своей позорной влюбленности, а ты мне ничем не ответил, это несправедливо! Лука посылает беспомощный жест в ее сторону. Есть что-то очень странное в том, как любопытство Клэр веселит его каким-то странным образом, как наполняет эту ужасную, скучную смену чем-то интересным. — А когда я вообще спрашивал у тебя про твою влюбленность? — говорит он, желая просто побесить ее. Она говорит ему: — Ты и не спрашивал. Я добровольно поделилась кусочком этой информации. Лука проводит рукой по лицу, чтобы она не смогла уловить легкую улыбку, тянущуюся к его губам. С Клэр весело, иногда, когда они не спорят о том, кто должен взять пятничную смену на следующей неделе или вымыть пол в кладовой. Она умна, и остра на язык, и она чертовски упряма, и Лука, порой, не может не думать, что она очень похожа на Иман. И дело не в том, что она ему не нравится или что она может сказать что-то равнодушное, но просто... хорошо. Это было бы странно. Лука качает головой: — Я не хочу говорить об Элиотте с тобой. Клэр издает вопль: — Ох, его зовут Элиотт, да? Она звучит как ребенок, заранее получивший свой рождественский подарок, также довольно и взволнованно. Лука, сложа руки, думает, что, возможно, он совершает ошибку, отвечая ей, но все же бормочет себе под нос: — Да. — Милое. Подходит ему, — сразу же с одобрением говорит Клэр. Затем она вскакивает, чтобы сесть на стол рядом с тем местом, где стоит Лука. Ее глаза взволнованно сияют: — Итак, чем он занимается? Как вы познакомились? Лука на мгновение разрывается между тем, чтобы посмеяться и тем, чтобы ни произнести ни слова, пока не закончится смена, и он не сможет уйти домой, просто чтобы насолить ей. В конце концов, он просто кидает на нее многострадальный взгляд: — На вечеринке, — говорит он, затем возвращается к первому вопросу: — Он учится на художественном. Клэр поднимает ноги в воздухе, наклоняя голову: — Он хорош? — Он хорош, — кивая, говорит ей Лука, прежде чем вообще осознает это, слова просто продолжают соскальзывать с его языка: — Занимается живописью. Но и черчением тоже. Он рассказал мне все о теоретической ерунде, например, о том, как называются техники, но я забыл. Но да, он ... — он облизывает губы: — На самом деле он действительно хорош. Иногда он развешивает некоторые рисунки в своей квартире, или разрешает мне смотреть, как он рисует, или присылает мне фотографии рисунков и прочее. Они все прекрасны. Это легче, чем ожидал Лука — говорить об Элиотте в такой обстановке поздно вечером, под желтым светом и среди стопок книг. Сам Элиотт едва вписывается сюда, он слишком хорош, больше, чем жизнь, но мысль о нем вполне реальна. Лука может поделиться этим — о страсти Элиотта к искусству, о его хипстерской стороне, над которой Лука всегда смеется, но на самом деле находит это очаровательным. Он не думает о том разе, когда Элиотт был здесь в последний раз, хотя Клэр упомянула об этом, и не задумывается о том, что он чувствовал, о чем они говорили, и вообще обо всех этих вещах. Сейчас не подходящее время. — Но он рисует и тебя? — спрашивает Клэр, хитро улыбаясь, после секундной паузы. Лука слишком занят, думая о других вещах, чтобы огрызнуться на это. — Он всех рисует, — говорит он. Он не подтверждает, но и также и не отрицает, и они оба знают об этом. Клэр кивает, словно довольна и этим, а Лука пожимает плечами и просто позволяет этому случиться. А потом Клэр говорит: — Итак, вы друзья, — а затем, не дожидаясь его ответа: — Но, знаешь ли, на самом деле ты не говоришь о нем, как о просто друге. И Лука слышал это раньше. Не от нее, а от Мики, подобное утверждение в иных обстоятельствах. На секунду его жизнь словно состоит из эха, одного дежавю поверх другого. Это напоминает ему о чем-то. Наступает хрупкий и неясный момент, когда он не знает, что с этим делать, не уверен, стоит ли ему придерживаться старой схемы повторения, мы просто друзья, или перейти к чему-то другому, придумать что-нибудь более убедительное, во что он сам поверит. Элиотт друг. Конечно. Но затем Лука думает о том, как ему нравится целовать его, как они покупают друг другу кофе, как Лука рассказывал ему то, о чем никому не говорил, и, правда — разве это не значит что-то? Элиотт не принадлежит ему и он не может держать его для себя, но ... — Хей, Клэр, — спрашивает он, прежде чем успеет передумать: — То, что ты сказала, когда впервые увидела его. Когда ты сказала "друзья так не смотрят друг на друга", что ты имела в виду? И тогда, что-то меняется в лице Клэр. Когда Лука смотрит на нее, ее улыбка резко из хитрой переходит в более мягкую, и какое-то напряжение покидает ее тело. Внезапно, они больше не шутят. Клэр поднимает руку, чтобы поправить прядь волос за ухом, и проблеск ее красных ногтей внезапно напоминает Луке о постере фильма, который Элиотт повесил на двери своего шкафа, о цвете, в который кончики его ушей окрашиваются, когда Лука делает ему комплимент. — Я имела в виду, что ты выглядишь так, каким раньше я тебя не видела, — говорит она ему, и Лука поднимает голову, чтобы увидеть, как она смотрит на него с чем-то вроде признания, проглядывающимся в ее чертах. А потом она говорит: — Влюбленным. Вот, что я имела в виду.

*

В тот день Лука возвращается домой с тяжелым чувством в груди, будучи не в состоянии определить причину этого. Не то, чтобы это что-то новое, думает он, садясь в автобус после того, как попрощался с Клэр и наблюдал, как она уходит в сторону станции метро. Автобус пуст, если не считать двух девушек, сидящих рядом друг с другом, которые перешептывались между моментами пронзительного хихиканья. Лука сидит сзади, в двух рядах от них, думая, в этом нет ничего нового. Он знаком с этим чувством, а также знает, как избавиться от него. Он просто устал после работы, говорит он себе, и, возможно, немного устал от самого себя, как это иногда бывает, немного устал от своих неясных мыслей и сумбурных чувств, а виноградные лозы, сжимающие его сердце, не хотят отпускать его. Сидящие перед ним девушки покачиваются, когда автобус поворачивает, и опираются друг на друга. Одна из них целует щеку другой девушки, обнимая ее за плечи, чтобы приблизить к себе, что девушка и делает. Лука слышит хихиканье и отворачивается. Элиотт написал ему сегодня, хорошего дня на работе! когда Лука, направляясь в книжный магазин, сказал ему о том, что собирается провести всю вторую половину дня за прилавком. Лука ответил, спасибо, надеюсь, твой день пройдет лучше. На одну секунду он подумывал сказать что-то еще. Мол, я заканчиваю в 9, как насчет того, чтобы ты забрал меня, или я могу прийти позже. Или я соскучился. Просто это. Лука тоже думал сказать это. Но это не то, чем можно с небрежностью разбрасываться. Лука не думает, что вообще имеет право говорить подобные вещи. Не тогда, когда он осознает, что их совместное время медленно истекает, не тогда, когда Элиотт все еще принадлежит ему сегодня, но, возможно, завтра его уже не будет, не тогда, когда они не больше, чем простой свод правил, связанных вместе, и множество эмоций, которых Лука боится обличить. И, все же. Автобус останавливается, и Лука встает. Когда он проходит мимо, впереди сидящие девушки, наклонившись, сильнее прижимают лица друг к другу, держась за руки. Лука замечает, как одна из них что-то бормочет, что заставляет другую закатить глаза, а затем прижимается губами к виску другой девушки. Он выходит.

*

Затем, в пятницу, сразу после пробуждения, он начинает нервничать. Это заметно по тому, как мало он ест на завтрак, и как он не может спокойно сидеть на своих лекциях, и в том, как он продолжает возиться со своим телефоном и елозить на своем стуле, пока парень перед ним не оборачивается и не кидает на него едкий взгляд. Но, он волнуется. Сейчас пятница. Он продолжает смотреть на свой телефон и на минуты, тикающие на часах, и продолжает, борясь с собой, думать со странной смесью волнения и напряжения, окрашивающих мысль, сегодня я встречаюсь со своим отцом. Это нереально. Лука чувствует, что должен повторять об этом самому себе; в противном случае, вся идея о встречи просто растворится в воздухе. Это случится сегодня. Кто бы мог подумать. — Лука, расслабься, — говорит ему Элиотт, когда они, как обычно, встречаются за кофе, и даже этого недостаточно, чтобы унять нервозность Луки. Элиотт поцеловал его в губы прямо возле научного здания, и Лука просто улыбнулся ему, как дурак, и никто не обратил на них никакого внимания, и теперь они здесь, неуклюже проходят через дверь, держа свой заказанный кофе в руках: — Все будет хорошо. Ты справишься с этим. — Ты говоришь так, словно я иду на собеседование, — говорит ему Лука, но это заставляет его улыбнуться. Утром Ян написал ему сообщение, сказав, все будет хорошо, лу, и, если нет, я сам надеру его зад, а потом парни стали присылать ему глупые гифки в групповом чате, и все это тоже заставило Луку улыбнуться: — На которое, я, кстати, не иду. — Я просто пытаюсь поддержать, — говорит Элиотт. Ранее он предложил заплатить за кофе Луки, пытаясь преподнести его в знак поддержки, что Лука отказался принимать, вызвав у баристы теплый смешок: — Понимаешь? Лука говорит: — Понимаю, — а затем, мягче: — Спасибо. Спустя недолгое мгновение после этого, они расходятся каждый по своему пути, и Лука целует его на прощание, потому что он глуп, и до сих пор переживает, и очень благодарен ему за все. Элиотт лишь наклоняется и прижимает его, позволяя поцелую затянуться. Будучи не слишком заполненным переживанием о других вещай, Лука подумал бы о том, как поцелуй заставляет его чувствовать, что жизнь не полна углей, как он заставляет сад в его груди разрастись, трепетать и цвести. О вчерашнем, я соскучился, на кончиках его пальцев и в задней части его горла. Но, как бы то ни было, он этого не говорит. Он возвращается домой и пытается успокоить свои нервы, смотря какое-то заурядное телешоу с Лизой в гостиной, затем пытается найти хорошую одежду на вечер, что занимает у него слишком много времени, оказавшись слишком трудным делом для такой, казалось бы, легкой задачи. Он прогоняет Мику, когда тот заглядывает в его комнату по собственному приглашению и сразу же предлагает свою помощь, замечая выпотрошенный шкаф Луки. — Ты так скучно выглядишь, — чуть позже говорит ему Мика, когда Лука выходит в коридор в черных джинсах, застегивая рубашку на пуговицы, на что Лука отвечает: — Да пошел ты, — и Мика усмехается. Из-за этого Лука чувствует себя немного лучше. В автобусе у него потеют ладони, а голова, словно покидающая его плечи, ощущается такой легкой от переживаний и нервов. Он продолжает смотреть в окно, подпрыгивая на ноге, стуча в ритме по колену. Разумная часть его мозга напоминает ему, что он не должен чувствовать такое, но уже слишком поздно, чтобы остановиться, слишком поздно терять надежду, когда он прибывает в ресторанам, в котором, как сказал его отец, встретит его, в это хорошее, большое, первоклассное место, с блестящим серебром и аккуратно сложенными салфетками, высокими бокалами и инструментальной музыкой. В нем полно женщин на высоких каблуках и мужчин с зачесанными назад волосами и блестящими часами на запястьях. Официантка провожает Луку к столику на двоих, и он про себя радуется тому, что выбрал рубашку и пальто, а не свою обычную куртку, которую он подумывал сначала надеть. Лука пришел немного раньше, а его отца еще нет, поэтому он садится и ждет, играясь с краем скатерти, затем понимает, что делает, и вместо этого начинает возиться со столовым серебром. Его телефон молча лежит на столе. Так что, он ждет. Проходит пять минут, затем десять. Он, разблокируя свой телефон, проверяет время, потом блокирует его, просто чтобы хоть как-то отвлечь себя, наблюдает, как минуты тикают с 20:00 до 20:05. Проходя, другой официант спрашивает, чего бы он хотел выпить, и Лука говорит: — Спасибо, но я жду кое-кого. Официант кивает и уходит. Что-то сворачивается внизу желудка Луки. Проходят минуты, еще пять, еще десять. А затем, через двадцать минут, ему приходит сообщение. Его отец даже не звонит ему. Лука не должен был ожидать чего-то другого. Он уже знает, что увидит там, но все равно открывает сообщение, и его отец написал, Лука, у меня, все-таки, не получится сегодня, и Лука думает, конечно. Он замечает, что кивает, пока читает то короткое объяснение о работе, и сроках, и о чем-то еще, и по привычке думает, все хорошо, все в порядке. Я понимаю. Часть его знает, что он должен злиться. Он должен позвонить и накричать на него, или заблокировать его гребаный номер раз и навсегда, сказать ему, чтобы он пошел нахуй, и пусть это будет последним, что тот услышит от него. Он, на одну обжигающую минуту, понимает, что должен злиться, но затем ярость сжимается во что-то меньшее, в — унижение, разочарование и смирение. И, каким-то образом, они обжигают его горло намного больше, чем простой гнев. Его отец даже не сказал, мне жаль. Сообщение заканчивается простым, надеюсь, ты еще не вышел из дома. Лука, на короткий, жалкий миг, ждет чего-то большего. Он продолжает смотреть на экран своего телефона, будто в любую секунду может появиться еще одно сообщение, но ничего не появляется. Он ждет большего, но ничего не происходит. Здесь нет, мы можем перенести, или, свободен ли ты на следующей неделе, или, я надеялся увидеть тебя, сынок. Ничего. Он встает из-за стола с громким скрежетом своего стула об плитку, игнорируя головы, обращенные к нему, лишь опускает глаза и выходит наружу, потому что не хочет выставлять себя дураком еще больше, а затем садится на лестницу с телефоном в руке, и вдруг чувствует, как он близок к тому, чтобы заплакать. Чего он ожидал? На что он, блять, надеялся. Это то, что всегда происходит, то, что происходило в старшей школе, вскоре после того, как его отец в первый раз ушел, а потом снова на 3 курсе, и снова и снова. Время от времени его отец вспоминает, что Лука существует, прилагает кое-какие усилия, чтобы исправить ситуацию, а затем, кажется, передумав на полпути, словно вспоминает, что Лука, в конце концов, не стоит ничего из этого, и Лука, как и всегда, кивает на объяснения, сдерживая слезы, качает головой и говорит, все в порядке, пап, хотя это не так. Все всегда было не в порядке. Он должен был знать. Он никогда это не усвоит. Его руки слегка дрожат. Он быстро моргает, пытаясь сдержать слезы, и убеждает себя, что глаза слезятся просто из-за ветра, даже если это совсем не так. Конечно, твой отец не хочет тебя видеть, говорит часть его, та же хитрая, слишком честная часть его мозга, твердившая ему то же самое, когда такое происходило в последний раз, и задолго до этого, зачем бы ему хотеть увидеть тебя? Он крепче сжимает свой безмолвный телефон, и затем происходит что-то странное. Или, возможно, на самом деле совсем не странное, а просто это — в его мозгу будто происходит короткое замыкание, и что-то поднимается в его груди, и вдруг Лука не в силах сдержать себя, потому что есть только один человек, которого он хочет услышать прямо сейчас, только один, и. И, он звонит Элиотту. Он ждет некоторое время, достаточно долго, чтобы начать думать, что Элиотт не поднимет трубку, но, в конце концов, он отвечает. Лука сразу же слышит шум на другом конце и чей-то смех, а затем Элиотта, почти кричащего в трубку: — Да? Лука закрывает глаза. Они же, черт возьми, пошли на эту вечеринку. Он забыл. — Элиотт, привет, прости, — говорит он, и это звучит странно, его горло становится слишком скованным, а грудь ощущается так, словно кто-то ударил по ней ногой: — Я лишь хотел… — Лука, — говорит Элиотт, словно только теперь понимает, с кем он разговаривает, и Лука говорит себе, что то, как что-то искрится в голосе Элиотта — это просто его воображение: — Подожди, я отойду туда, где поспокойнее, Боже, здесь так громко… — и через мгновение музыка и болтовня приглушаются, и Лука слышит звук закрывающейся двери: — Хорошо, я тут. Что такое? Лука облизывает губы. — Извини, я просто… — говорит он, делая вдох, и выдыхает: — Я забыл, что ты на вечеринке, я не должен был звонить, здесь нет ничего… — Нет, нет, все в порядке, о чем ты говоришь, — прерывает Элиотт. Похоже, он улыбается: — Ты можешь звонить мне, когда хочешь. Вечеринка классная, но мне все равно не хватает тебя: — и затем, после секундного молчания: — Подожди, ты не должен был встретиться со своим отцом? Все хорошо? Он сжимает ткань своих джинсов. — Да, это… — говорит он, ожидая, что произнести слова будет нелегко, но это не так. Что-то в его груди продолжает болеть: — Он. На самом деле он не пришел. Вот. Его голос как-то странно звучит на середине предложения. Он надеется, что телефон не передает этого. Он слышит, как Элиотт вздыхает. — Лука, — говорит он, и улыбка, кажется, исчезла из его голоса: — Лука, мне очень жаль. Лука облизывает губы. Мне тоже, хочет сказать он на затяжную минуту, мне тоже жаль, хотя в действительности это не имеет смысла. Я чувствую себя таким глупым, хочет выпалить он, и почти делает это. Я такой тупой, Элиотт. Я такой, такой тупой. — Знаешь, не понимаю, чего я ожидал, — вот что в итоге вырывает из его рта, и он даже пытается засмеяться, что не сильно хорошо выходит. На это раз Элиотт, должно быть, услышал, уловил ту странность, но в любом случае не указывает на нее. Лука инстинктивно пожимает плечами, а затем, когда понимает, что Элиотт его не видит, его плечи опускаются: — Я… это не так, будто такое происходит впервые. Я не удивлен, правда. Но он удивлен, вот в чем суть. Если он будет честен, по крайней мере, не с Элиоттом, а хотя бы с самим собой, несмотря ни на что, он удивлен. Лука не уверен, почему он считал, что на этот раз все будет по-другому, почему он позволил себе понадеяться, что сегодняшняя встреча, которую он представлял, стала бы воспоминанием, а не обычным желанием. Просто… он так сильно хотел этого. Хотел снова иметь семью, пусть даже сломанную, восстановленную по тем кусочкам, которые он смог собрать. В течение столь короткого мгновения он думал, что его отец тоже этого хочет. По-видимому, он был неправ. — Я просто… — слышит, как он говорит в свой телефон, туда, где Элиотт все также молчит на другом конце, но где, как Лука знает, продолжает слушать его: — Я думал, что на этот раз все будет иначе. Я надеялся, что что-то изменится. Я не знаю, — и затем он прижимает ладонь к своим глазам, не зная, пытается ли он сдержать свои слезы или просто сделать с собой хоть что-то или все сразу, и говорит то, о чем он думал ранее: — Блять, я никогда не научусь. Я такой, блять, глупый. На другом конце Элиотт цокает. — Не говори так, — говорит он с какой-то строгостью в своем голосе. Лука не ожидал услышать ее, но она здесь, почти осязаемая, простирающаяся через столько миль: — Не говори так, Лука. Ты в этом не виноват, хорошо? Ни в чем, — и затем, спустя пару секунд, когда Лука не отвечает, Элиотт продолжает, на этот раз мягче, и его голос словно округляется, теряя те острые края: — В надежде нет ничего глупого. Во всяком случае, я думаю, это смело: — он делает вдох. Лука повторяет за ним: — Нет ничего плохого в том, чтобы скучать по своей семье. Это напоминает удар и заботу одновременно. На секунду, Лука дрожит от этого. Он впервые за долгое время слышит, как эти слова произносятся вслух, и их звучание делает что-то странное с его сердцем, ослабляет все его суставы, заставляя его чувствовать, что он вот-вот развалится. Лука знал об этом, понимаете — он, не прекращал думать об этом, сказал своей маме, я скучаю по тебе, несколько раз и в разных ситуациях, отмахнулся от того, как Лиза однажды спросила пару лет назад, ты не поедешь домой на Рождество? ты не скучаешь по родителям? Тогда он отшутился, едва взглянув на нее, отвечая, не совсем. не так уж много осталось того, к чему стоит возвращаться. А теперь и Элиотт говорит тоже самое. И, он прав. — Прости, что позвонил, — говорит он Элиотту в ответ, приглушенно и неуместно, но достаточно хорошо. Видите ли, Лука должен хоть что-то сказать. Что-нибудь. Он не хочет думать о том, что произойдет, если он не сделает этого, поэтому он просто переходит к этой теме, потому что всего остального. Слишком много: — Я буду… в порядке, ты можешь возвращаться на вечеринку, мне просто нужно было с кем-то поговорить, — выходит у него, но это не совсем правильно, поэтому в порыве глупости он добавляет, тише, уже на выдохе: — Мне просто нужно было поговорить с тобой. Проходит три секунды, затем еще пара, и Лука прислушивается к своему дыханию, к дыханию Элиотта, где тот все еще на другом конце. Всегда рядом, думает про себя Лука, даже когда Лука звонит ему посреди ночи с дрожащими руками и рассыпающимся на осколки голосом, даже когда Элиотт должен веселиться, а Лука все портит. И затем, с другого конца слышится: — Где ты сейчас? Лука делает странный вдох. — Тебе не нужно приходить сюда, Элиотт, — говорит он, хотя его голос срывается где-то посередине. Он отталкивает это, лишь наполовину осознавая, что говорит: — Прости, что прервал твое веселье, ты можешь... мы можем отключить вызов, и ты сможешь вернуться на вечеринку, я просто хотел позвонить тебе, но здесь нет ничего важного, правда, я просто вернусь домой и пойду спать, думаю, мне больше нечем… — Лука, — врывается Элиотт, и это затыкает Луку. Он снова прижимает ладонь к глазам, прикусывая нижнюю губу, чтобы не сказать что-то еще, что-то неосторожное, безрассудное. Что-то шуршит на другом конце, затем Элиотт вздыхает. Голос Элиотта зарывается в пространство между одним ребром Луки и другим, затрудняя дыхание: — Если ты действительно думаешь, что я просто положу трубку, уйду и оставлю тебя одного, когда тебе так грустно, то ты сошел с ума, — затем он делает паузу и снова говорит словами, наполненными светом: — Я имею в виду, если, конечно, ты не хочешь побыть в одиночестве, но я… — Элиотт колеблется, обрывая себя. Когда он снова поднимает трубку, тот находится в другом месте, не там, где был до этого, но Лука не возражает, просто сидит и слушает. Когда Элиотт делает вдох, он поступает точно также. И странно помогает то, когда он думает о том, что их дыхание с Элиоттом совпадает, как все это просто. — Давай я отведу тебя куда-нибудь, — говорит ему Элиотт, в его голосе вспыхивает что-то новое, что-то, на чем Лука не хочет зацикливаться, но это напоминает решительность: — Я могу прийти за тобой, и мы можем заняться чем-то веселым, только ты и я, только мы. Все равно эта вечеринка полный отстой без тебя, — говорит он, и Лука не готов к тому, что он чувствует, к тому фейерверку чувств, взрывающихся в его груди на этих словах. Он выдыхает в свой телефон, и Элиотт, улавливая это, с надеждой, и восхищением, и с чем-то еще добавляет: — Давай, позволь мне сводить тебя куда-нибудь. Что скажешь? Лука знает, какой он эгоист. Он это знает. Но он все еще сжимается в себя, сидя на парадной лестнице ресторана, проводит пальцами по волосам и говорит: — С удовольствием. — Отлично, — говорит ему Элиотт в ответ, и вот оно снова, звук его голоса искрится от улыбки. Приятно слышать такое. Лука думает, что если бы он мог выбрать одну вещь, разлить ее по бутылкам и оставить только для себя, то вот, что бы он выбрал: — Хорошо. Будет весело, обещаю. Напиши мне адрес, и я, как можно быстрее, приду, — добавляет он, второпях сбиваясь на словах, и эта спешка окрашена чем-то вроде облегчения. Прямо перед тем, как повесить трубку, он говорит: — Это будет лучшая ночь твоей жизни, вот увидишь. Каким-то невероятным, чудесным образом это вызывает улыбку у Луки.

*

Он не сдвигается ни на дюйм на лестнице в течение следующих пятнадцати минут. Тут немного холодно, но Лука не возражает. Он сидит наверху лестницы и смотрит, как проезжают машины, как их белые и красные огни прорезаются сквозь оттенки ночи. За своей спиной, внутри, он может слышать смех людей, игру тихой музыки и редкий шепот случайных разговоров. На короткую, короткую секунду, пока одна машина проезжает за другой, Лука воображает иной сценарий, какое-то другое место и другое время, вселенную, где все по-иному. Место, где его отец не кинул его, где он появился, и они провели вечер, перебрасываясь неловкими разговорами, и посылая друг другу нерешительные улыбки, и создавая что-то тихое и хрупкое, но такое реальное. Где Лука является частью толпы внутри, а не жалко сидящим за ее пределами. Но мысль как быстро пришла, также быстро и исчезает. Он достает свой телефон из кармана, желая отвлечь себя от нее, смотрит на время, печатает сообщение для Яна, короткое, ты был прав, отправляет его, прежде чем он сможет передумать, и затем вырубает звук на своем телефоне. Лука сидит, продолжая ждать, а затем видит, как Элиотт поворачивает из-за угла, и что-то из-за этого стискивает его сердце и не отпускает. Элиотт выглядит запыхавшимся, словно он бежал сюда, его волосы растрепаны из-за ветра, куртка криво накинута на плечи. В скудном свете его лицо выглядит покрасневшим, обрамленным тенями. Он замечает Луку на лестнице, его глаза расширяются, а затем Лука моргает, и вдруг Элиотт приседает перед ним, обхватит его руки своими. Его кожа теплая. Лука не понял, насколько холодными стали его руки, пока Элиотт не переплел их пальцы. — Привет, — говорит Лука, прежде чем Элиотт сможет сказать хоть что-то, потому что его присутствие вытягивает его из его мыслей, уменьшает жжение в веках. Элиотт действительно здесь. Просто ради Луки. Здесь, держит его за руки, присев перед ним, он выглядит так, словно хочет сказать что-то, что, возможно, перевернет мир Луки с ног на голову или, возможно, просто рассмешит его. Лука облизывает губы: — Рад видеть тебя. Элиотт мягко улыбается: — И я тебя. На миг, они просто смотрят друг на друга. Лука представляет себе, как тепло от ладоней Элиотта поднимается вверх по его рукам, поднимается вверх по плечам и гнездится прямо в его сердце. Вот как это ощущается, когда Элиотт здесь, рядом с ним, со своим покрасневшим лицом и растрепанными волосами. Это не снимает ту тяжесть от разочарования, которую Лука ощущает на своих костях, неподвижных и потяжелевших, как свинец, но это помогает. Элиотт проводит пальцами по его костяшкам, сжимая пальцы Луки в своих. — Позволь мне просто сказать, — говорит он, немного нерешительно, будто он не уверен, что ему разрешено, но, не смотря на это, произносит: — Что он гребанный мудак. Лука делать вдох, затем выдыхает. — Можем ли мы не обсуждать это, — спрашивает он, думая, ты прав, я бы хотел, чтобы это было не так, но ты прав. Хватит с него на сегодня мыслей об его отце. Лука уверен, что Ян спросит об этом позже, и он расскажет ему, и, если Элиотт поинтересуется, возможно, он тоже расскажет ему, но правда в том, что на сегодня Лука выдохся. Это приходит к нему внезапно и находит себе место где-то в его груди и затылке. Он хочет оттолкнуть сегодняшний вечер, проспаться от него, позволить Элиотту отвести его куда-нибудь и отвлечься от всего. Что угодно: — Давай поговорим о чем-нибудь другом. Элиотт, кажется, каким-то образом все понимает. — Конечно, — говорит он, затем снова сжимает руки Луки. Его глаза полны тепла: — Я обещал, что свожу тебя куда-нибудь повеселиться, не так ли? — Ты обещал, — кивает Лука. Элиотт встает, и он позволяет себе подняться вместе с ним, наблюдая за игрой света и теней на лице Элиотта: — Пошли. Элиотт ведет его по улице, не отпуская его руки, и Лука следует за ним.

*

Из всех мест, которых мог выбрать Элиотт, они идут в художественную галерею. Когда они добираются до туда, Лука моргает на смутно знакомую форму здания, обрамленную окружающей ее ночью, затем моргает еще раз. — Элиотт, — говорит он, наполовину убежденный в том, что это просто какая-то неудачная шутка: — Что это? Элиотт, притягивая его за руку, открывает дверь и втаскивает Луку внутрь, просто отмахивается от отсутствия у него энтузиазма. — Помнишь, я рассказывал тебе о выставке, которую помогал организовать? — бросает он через плечо и ведет Луку через коридор и какую-то большую парадную дверь, сбиваясь в шагах, словно он одновременно и нервничает и в предвкушении от всего: — Вот куда мы пришли. — Вроде бы ты говорил, что будет весело. Элиотт фыркает. Звук этого слабо дергает за уголки рта Луки, и затем Элиотт оборачивается, и лишь одного взгляда на его лицо достаточно, чтобы улыбка дальше разрасталась на губах Луки, пока он полностью не начинает улыбаться. Элиотт поднимает на него бровь, его глаза широко раскрыты и полны надежды, его рука все такая же теплая в ладонях Луки. — Будет весело, — говорит он, сжимая пальцы Луки, словно это поможет передать послание: — Ты все увидишь. Хорошо? В любой другой ситуации, Лука, возможно, закатил бы глаза, или сделал бы слабое замечание о том, какой же он все-таки претенциозный художник или что-то еще. Поскольку тень разочарования все еще оседала в уголках его разума, он просто пожимает плечами: — Как скажешь. — Отлично, — это все, что говорит Элиотт, как будто достаточно и этого, и ведет Луку внутрь. Это арт-шоу. Выставка, как Лука может судить, с лениво блуждающими или болтающими в небольших группах людьми, покачивающимися под какую-то тихую инструментальную мелодию, льющуюся откуда-то. Музыка распространяется по всей комнате, которая затем переходит в другую и в еще одну комнату, все связаны, как ожерелье. В углу на столе стоят бокалы с вином, и, прежде чем Лука замечает, Элиотт хватает два из них, затем подмигивая, протягивает один Луке. Это определенно то, как Лука и представлял себе арт-шоу, но также это что-то совсем иное. Произведения искусства, обрамленные большими рамками, висят на стенах, стоят во всех комнатах, спрятаны в углах, и выставлены в центре, и развешаны вокруг всех дверных проемов, большие и дерзкие, и красочные или маленькие, и простые и застенчивые. Это арт-шоу, и Лука не знает, как реагировать на это, но атмосфера здесь не такая, какую он ожидал, не такая, как он представлял, когда Элиотт рассказывал ему о таких вещах, когда Лука приподнимал голову с того места, где она лежала на груди Элиотта, пока он, проводя по ней пальцами, спрашивал, как все прошло? Лука по привычке представлял себе нетронутую, ярко освещенную и пугающую комнату, наполненную идеями и концепциями, которых он не понимал. А тем временем, вот что здесь — деревянный скрипучий пол, арочные дверные проемы, плохо освещенные углы комнаты, люди, указывающие на скульптуру справа от него, позади хихикающая группа девушек, пожилой мужчина, склонившийся над картиной, прищуривается, чтобы разглядеть ее детали. Это совсем другое. Еще лучше, думает он, когда музыка сменяется на что-то джазовое и легкое, и он замечает женщину средних лет у окна, с восхищением говорящую: — Ох, я обожаю эту песню! Когда он переводит взгляд на Элиотта, Элиотт уже смотрит на него. — Видишь? — говорит он, улыбаясь, словно радуясь тому, что он замечает на лице Луки, тому, что проглядывается в его глазах: — Я же говорил, что будет весело. Лука пожимает плечами. Вино плескается в его бокале: — Я бы так не сказал. Элиотт снова подмигивает ему. По каким-то причинам он выглядит... счастливым. Счастливым, несмотря на то, что он пропускает вечеринку, на которой все его друзья, счастливым, хотя Лука взял все его планы на ночь и смял их, как кусок бумаги, заставив придумать что-то новое. Лука не понимает этого, но вид такого нетерпеливого и обаятельного Элиотта, даже просто его присутствие — успокаивает его, правда. Когда он снова берет Луку за руку, Лука позволяет ему. — Пошли, я покажу тебе мои любимые, — говорит ему Элиотт, делая неопределенный жест в сторону комнаты, простирающуюся перед ними, затем втягивает в нее Луку, и Лука идет. Они перемещаются от картины к картине и от скульптуры к скульптуре, и Лука позволяет Элиотту прижать его к себе и говорить ему на ухо, прикасаясь губами к виску. Элиотт говорит, как думаешь, что это значит, и это, и это, не смеясь над ним, когда Лука неохотно и кратко отвечает, жестикулируя на скульптуры и инсталляции, а просто преподносит все более и более нелепые объяснения, пока Лука не начинает улыбаться. Видите ли, Лука думал, что это будет странно или скучно, но вместо этого — рука Элиотта обернута вокруг его талии, яркий вкус вина на его языке, звук говорящих тихими голосами людей, редкие звоны бокалов. Лука позволяет себе раствориться в этом. Стать частью сцены. — Здесь есть твои картины? — спрашивает он, когда они останавливаются перед другой работой, эскиз чего-то, что напоминает двух людей под дождем, с размытыми силуэтами. Лука хочет протянуть руку и проследить их контуры кончиками пальцев. Вместо этого он сильнее наклоняется в сторону Элиотта. — Нет, — с гулом отвечает ему Элиотт: — Я просто помог организовать все. Лука наклоняет голову, чтобы поймать его взгляд: — В смысле? Ты помог выбирать рамки или что? Элиотт удивленно выдыхает. Его ладонь нежно опускается, а затем, поднимаясь по руке Луки, возвращается к его талии: — К некоторым из них, да, — говорит он, и Лука на мгновение не уверен, шутит он или нет, пока тот не пожимает плечами, что Лука чувствует рядом с собой: — А еще я выбирал вино. Лука перемешал остатки своего вина в бокале, который он свободно держит в своей руке: — Оно отвратительно. — Спасибо, — говорит ему Элиотт в ответ, затем наклоняется, и когда он прижимается губами к виску Луки, изгиб его улыбки ощущается таким же неожиданным, как и сладким: — Я сделал все возможное. Возможно, Лука выпил слишком много, потому что ему вдруг стало тепло, тем хорошим и приятным образом, с которым он знаком. Или, возможно, это просто Элиотт — то, как пол скрипит под их ногами, когда они идут, как он обнимает Луку за плечи, опуская лицо в изгиб шеи Луки, словно это поможет ему увидеть вещи с точки зрения Луки, соединяя их точки зрения воедино. Это хорошая мысль, и Лука хочет поведать Элиотту об этом, сказав, разве это не забавно, но потом Элиотт оборачивается, и Лука с опозданием понимает, что кто-то зовет Элиотта, а потом этот кто-то уже стоит прямо перед ними с широкой улыбкой на лице. Это женщина с буйными темными волосами и очками в красной оправе, сидящими на носу, и огромной сумкой, свисающей с ее руки. Элиотт выпрямляется при виде ее, но также улыбается. — Элиотт! — говорит она, звуча взволнованно и удивленно: — Ты вроде говорил, что занят сегодня вечером! — Да, хм, — Элиотт пожимает плечами, словно смущаясь: — Планы изменились. — Это же чудесно, — подмигивает женщина. Красный цвет ее очков напоминает Луке о красном цвете ногтей Клэр, равно как и возбужденный блеск в ее глазах. Она выглядит искренне счастливой, увидев здесь Элиотта, но Лука, посмеиваясь, думает, что тот не так рад этому. Затем взгляд женщины устремляется к нему, и что-то в ее лице меняется, будто до этого она не замечала то, как Элиотт обвивает его руками, словно это удивляет ее. Лука улыбается, когда она говорит: — Ох, привет. — Привет, — кивает он. Элиотт гладит его по плечам. — Лука, это один из моих профессоров, Ивонна, — начинает он, и Ивонна машет ему, улыбаясь. Элиотт открывает рот, чтобы еще что-то сказать, но она перебивает его. — Тебе нравится выставка? — спрашивает она, словно Лука вообще имеет какое-либо представление об искусстве. Он думает, что точно не похож на такого человека, уж точно не со своим уже пустым бокалом для вина, находясь в объятьях Элиотта, споря с ним и смотря на изгиб его губ, вместо того, чтобы смотреть на произведения искусства. Но все же он говорит: — Очень, — и улыбка Ивонны расширяется: — Элиотт показывает мне тут все вокруг. — Это прекрасно, — она явно гордится собой, а затем снова смотрит на Элиотта, туда, где он обнимает Луку, где он рукой согревает его плечо. Она поднимает брови, словно в необычной форме одобрения, и тихим голосом говорит, хотя Лука все равно слышит: — Мне он нравится больше, чем та девушка, которую я видела в последний раз. Рука Элиотта по-прежнему лежит на его плече. — О, нет, мы не… — бормочет он: — Он не мой… хорошо… — а затем Элиотт останавливается. На секунду Лука застывает. Задняя часть его шеи внезапно и неприятно нагревается. Он может чувствовать взгляд Элиотта на своем лице, такой внезапно тяжелый, и он смотрит вниз на свои туфли и пустой бокал в руке, думая, что, возможно, ему нужно больше алкоголя. Ивонна смеется, не обращая внимания: — Ой, простите! —говорит он им, возясь со своей сумкой: — В любом случае, было приятно встретиться с тобой, Элиотт! Хорошего вечера, парни. Лука вовремя поднимает глаза, чтобы заметить, как она подмигивает, а затем она уходит. Странный момент возникает между ними. Лука переносит вес на другую ногу, просто для того, чтобы он не выглядеть таким застывшим, каким он себя ощущает. Он наблюдает, как Элиотт, облизывая губы, подносит руку к волосам, кончики его ушей покраснели, но, возможно, это от того, как жарко в помещении или от вина. И, ох. Верно. — Хочешь еще? — говорит он, поднимая свой бокал. Предложение выходит немного жестким, но более-менее сносным. Он наблюдает, как что-то меняется в глазах Элиотта, как он моргает, и что-то возвращается на место. — Я думал, тебе не понравилось вино, — говорит ему Элиотт, но все равно передает ему свой бокал, затем следует за ним, когда Лука идет к столу в углу комнаты и заменяет пустые бокалы на наполненные. Лука стреляет в него, как он надеется, хитрым взглядом. — Не понравилось, — говорит он, затем делает глоток без дальнейших объяснений. Элиотт улыбается, и словно от раздражения трясет головой, выдыхая: — Ага, я вижу, — и со смешком поднимает бокал, поднося его к своему рту. Что-то внутри груди Луки встает на место. Он не позволит, чтобы эта ночь наполнилась чем-то трудным. Вот что он решает, когда поворачивается к Элиотту и, взяв его за руку, переплетает их пальцы, наблюдая за тем, как от этого Элиотт улыбается и расслабляется. Эта их ночь. Он не парень Элиотта, но он, так или иначе, здесь, и этого будет достаточно для него и для всех остальных. Между ним и Элиоттом ничего нет, но здесь, пока они отделены от остального мира явной близостью друг к другу, пьянеют от объятий друг друга, между ними явно что-то есть. Лука примет это и воспользуется этим. Вино, каким бы ужасным оно ни было, также творит чудеса. Оно растворяет окружающий мир, облегчает кости Луки, снимая с него беспокойство и разочарование, и прогоняет их из его головы. Лука становится щедрым на смех, потому что легко улыбаться, когда Элиотт рядом и улыбается ему в ответ, и у него так сильно кружится голова при виде этого. Они кружат по комнате, а затем оказываются в тускло освещенном углу, где Лука чувствует так, словно он сам попал в картину. Какая-то тихая приятная мелодия продолжает наполнять комнату. Он упускает момент, когда Элиотт опускает руки на бедра Луки, заставляя его покачиваться. — Элиотт, — бормочет он, пытаясь сопротивляться, ибо это, вроде как, публичное место, и это не так уж и странно, но трудно сопротивляться Элиотту, когда он такой милый, теплый и спокойный, поэтому Лука позволяет притянуть себя, покачиваясь на месте, под чтобы там не играло, и не может сдержать тихий смешок, который вырывается у него: — Элиотт, что ты делаешь? Элиотт тянет его за шлёвки на джинсах, пока они плотно не прижимаются друг к другу. Лука слышит, как он гудит себе под нос. — Мне нравится, когда ты произносишь это, — ни с того ни с сего говорит ему Элиотт, словно это секрет, и Лука, моргая, смотрит на него: — Мое имя. Это заставляет меня чувствовать чувствовать себя реальным. Его глаза светлы, и он красивее, чем все картины в этой комнате: — Разве ты не ощущаешь себя реальным еще как-нибудь? — Иногда, нет, — говорит ему Элиотт, и тень от чего-то проскальзывает на его лице, а затем исчезает. Лука, прижимаясь губами к его виску, внезапно вспоминает о темных комнатах, о гуле глупой мелодии и о тяжелых взглядах. Но это длится всего секунду. Он моргает, и образ рассеивается в его разуме, а затем он прижимается губами к челюсти Элиотта, бормоча: — Все в порядке, — и Элиотт снова улыбается, прижимая челюсть к волосам Луки, а затем наклоняется, ловя его губы. Вот так, покачиваясь под тихую мелодию в окружении картин, находясь в объятьях парня, Лука теряет свой разум. Элиотт теплый, и рядом, и его, и грудь Луки увеличивается от этого, заставляя его выдохнуть в поцелуй, заставляет его улыбаться. Он понимает, по-своему, что Элиотт имеет в виду, когда он не чувствует себя реальный, потому что этот момент тоже не кажется реальным. Мир качается вокруг него, или, возможно, это просто Элиотт, Лука никогда не узнает этого, но все в порядке. Как он вообще узнает, если все, что он видит — это Элиотт. Элиотт прижимается губами к его уголку рта, один раз, и во второй. И Лука… Лука может влюбиться. Лука мог бы влюбиться. Эта безобидная мысль в его уставшем, плывущем разуме, как только появляется, сразу же испаряется. Он обдумывает ее и затем решает отложить на потом, на завтра, на более подходящее время. Не сейчас, потому что сейчас все, что он делает, это — он прижимается губами к щеке Элиотта и к его челюсти, куда угодно, до чего он может достать, и говорит: — Давай, пошли домой.

*

Ночной воздух, когда они выходят, слегка отрезвляет Луку. Вместе с шумом города, он быстро возвращает его в реальность, мир перестает вращаться, выталкивая его из пузыря. Или, это было бы так, если бы Элиотт снова не взял его за руку, прижимая к себе, или то, как он позволяет Луке целовать себя под уличными огнями каждый раз, когда тот пожелает, наклоняя голову к нему, и обхватывает лицо Луки. Они не спешат. Луке все равно, если кто-то увидит, будучи слишком сосредоточенным на других вещах, снова и снова притягивая Элиотта, а затем, не в силах сдержаться от мысли, смотрите сколько угодно, смотрите.

***

Они вваливаются в квартиру, стремясь к губам друг друга, и Лука прижимает Элиотта к входной двери, как только она закрывается, затем тратит очень мало времени, чтобы тут же избавить Элиотта от одежды. Элиотт стряхивает с себя куртку и позволяет ей упасть на пол, снимает ботинки, следом и свою рубашку, затем еще и еще, пока на нем не остается лишь нижнее белье, пока Лука не толкает его в дверь, пробегая руками по всему, чего он захочет достичь. Он чертовски великолепен. Высокий и худой под прикосновениями Луки, красив повсюду, куда бы ни посмотрел Лука. Он бормочет это, когда Элиотт тянется за другим поцелуем, и в ответ Элиотт просто притягивает его ближе, дрожа, когда Лука проводит ногтями по его ребрам, а затем опускается ниже, и Лука задумывается, на головокружительную секунду, это от холода или от того, что он делает. Если это все ведет к тому, что Элиотт сильнее цепляется за него, то это последнее о чем он должен думать. Опьяняет то, что он способен сделать это, даже не смотря на то, что это происходило и в прошлые разы. Они целуются и целуются, вдавливаясь в друг друга, прижавшись кожей к коже, пока Лука не почувствует головокружение от этого. — Почему ты все еще одет? — бормочет Элиотт напротив его губ какое-то время спустя, после того, как Лука провел руками вверх и вниз по позвоночнику Элиотта, после того, как руки Элиотта опустились к его ремню. Лука улыбается, не в силах сдержаться, тому виду, который они сейчас представляют — Элиотт лишь в своих боксерах, сам Лука полностью одет, они в спешке целуются возле входной двери, так нелепо, нетерпеливо и глупо. Он не может сдержать улыбку, чувствуя, как она растягивается на его губах. — Очевидно, ты плохо справляешься с тем, чтобы раздеть меня, — начинает он, а затем берет паузу, когда Элиотт целует его в челюсть, в выемку в его горле: — Мы должны поработать над этим. Элиотт прикусывает его кожу, дергая за рубашку, затем приспускает джинсы на его бедрах: — Хорошо. Лука кусает его за нижнюю губу. Затем ловит его дыхание: — Но, возможно, не в коридоре. — Что не так с коридором, — снизу говорит Элиотт, прижимаясь к его коже туда, где шея Луки встречается с его плечом, где Элиотт отодвинул ткань его рубашки, чтобы добраться до нее. Лука выдыхает, скользя рукой по лопаткам Элиотта, и прежде чем он получается возможность ответить, Элиотт уже втягивает его в квартиру, говоря с улыбкой: — Хорошо, хорошо, пошли. Поэтому они, спотыкаясь по пути из коридора в спальню, едва смотря, куда идут, слишком захваченные друг другом, хихикают, когда Лука ударяется плечом об дверной проем и когда Элиотт наклоняется, чтобы мимолетным поцелуем прижаться к нему, будто пытаясь свести боль к минимуму. Они падают на кровать, продолжая улыбаться. Лука, слегка опьяненный и облегченный в костях, разражается смехом, позволяя Элиотту снять рубашку, а затем и все остальное, упиваясь жаром его кожи, двигается навстречу, прикасаясь к нему. Элиотт прикасается к нему, пока Лука не задрожит и не выругается, пока его голова не улетит от удовольствия, но останавливается только тогда, когда Лука вонзает пальцы в его плечи и выдыхает: — Элиотт, клянусь богом, — Элиотт самодовольно ухмыляется ему, словно довольствуясь собой, и Лука хочет огрызнуться на него или, возможно, поцеловать его, но затем Элиотт переворачивает их, возвышаясь над Лукой, который сейчас задыхается, лежа на спине, а затем наступает очередь Луки ухмыляться, стонать и ждать, когда Элиотт тянется к тумбочке, роясь в ней. Когда Элиотт входит, Лука кусает его за плечо, пытаясь сдержать стон, вырывавшийся из его горла. На мгновение, Элиотт не двигается. Его сердцебиение, которое Лука чувствует напротив своей ладони, прижимаемой к спине Элиотта, бешеное. А затем Лука, прижав губы к горячей коже Элиотта, вдыхает и выдыхает в нее, подбрасывает свои бедра, стараясь сдержать восторг от того, как это лишает Элиотта дыхания. И вот так, они вместе двигаются, толкаясь, приподнимаясь и сдвигаясь, пока Элиотт не набирает неторопливый ритм, отдающий покалываниями в позвоночнике, и пока Лука не почувствует себя оглушенным. Они продолжают двигаться в медленном темпе. Сильном. Лука перемещает рот с плеча Элиотта на его шею, прижимаясь к ней горячими поцелуями, проводит рукой вдоль позвоночника Элиотта, затем поддается навстречу, заставляя Элиотта откинуть голову и простонать дрожащим голосом. Он чувствует, как раскрывается навстречу ко всему этому, к медленному темпу, которому придерживается Элиотт, к тому, как он прижимает руку к подушке и наклоняется к уху Луки, похоже, наслаждаясь теми звуками, что издает Лука. Элиотт мило покраснел, а его глаза темны. Сейчас они — клубок конечностей, окрашенный в оранжевый цвет от прикроватной лампы, голова Луки откинута назад, бедра обернуты вокруг талии Элиотта, Элиотт непрерывно прижимает его бедра к кровати, путаясь пальцами в волосах Луки, наклоняет голову так, как ему хочется, так, чтобы он смог прикусить челюсть Луки, а затем успокаивающе провести языком. Лука чувствует каждое его движение, в полном объеме, инстинктивно наклоняя навстречу свои бедра, пока его пальцы не поджимаются. Жар в его желудке скручивается, обжигая болью. Пульсация крови в его голова сильна, с каждый разом становясь еще больше, когда Элиотт находит его губы и, словно изголодавшись, целует его с открытым ртом. Отчаяние в этом резко контрастирует с тем, как они двигаются и смещаются, как Элиотт сохраняет этот почти ленивый темп, хотя Лука пытается направить его в другое направление. Лука теряется в поцелуе, открыв рот навстречу, пробегает ладонью по линии челюсти Элиотта до его затылка, сжимая волосы Элиотта своими пальцами, пока тот не стонет в рот Луки, а движения его бедер не ускоряется. Кровать скрипит, снова и снова, а затем Элиотт, пытаясь отдышаться, тихо бормочет, а хмурая складка пролегает меж его бровей: — Я клянусь богом, — и Лука обнаруживает, что смеется, совсем чуть-чуть, лишившись дыхания. Потому что, боже. Это все — так реально с Элиоттом. Каждая мелочь — это и то, какими сильными его прикосновения ощущается на талии Луки, и как Лука выпускает самые неловкие звуки, как позволяет глупым мыслям свернуть в своем разуме, и как самые удивительные вещи расцветают в его груди. Как они спотыкались по дороге в спальню, врезались в дверной проем, почти сбили прикроватную лампу, потому что были слишком увлечены друг другом, чтобы беспокоиться о чем-то другом. Как легко поцеловать эту самодовольную усмешку на лице Элиотта, наклониться к его рту, притягивая его вниз. Элиотт до боли реальный. Лука рядом с ним тоже чувствует себя реальным. Вот таким образом, со скрипящей кроватью, запутавшись в простынях и друг в друге. — Прости, если мы окажемся на полу, — позже говорит Элиотт, и он тоже улыбается. Движения его бедер слегка сбиваются, но не прекращается. Лука чувствует каждое его движение, впутывая пальцы в его волосы, чтобы держаться хоть за что-то. — Ничего страшного, — говорит он, а затем издает довольный звук: — Пол тоже звучит неплохо. — Отлично, — усмехается Элиотт, а затем тянется к бедрам Луки, чтобы снова приблизить его прямо так, чтобы Лука мог крепче обхватывает его ногами. Он слегка меняет угол, внезапно зажигая что-то в основании позвоночника Луки. Инстинктивно изогнувшись, он начинает дрожать до самой глубины своей души, крепче сжимая Элиотта за волосы, издает удушающий звук, что едва ли на него похоже. Он может чувствовать улыбку Элиотта, когда тот прижимается к изгибу его челюсти, а затем к его уху: — Хорошо? И все, что Лука может сказать, это: — Да, — тихо и немного беспомощно, потому что знает, что Элиотт дразнит, но это обычная правда, и она по собственному желанию скатывается с его языка: — Все рядом с тобой ощущается хорошо. Он не ожидает того, как бедра Элиотта сбивается при этом, и как он тихо ругается, и как его ритм, наконец, увеличивается, как будто он не может ничего с этим поделать. — Боже, Лука, — слышит он рядом со своим ухом, а затем Элиотт, обжигая дыханием, влажным ртом прикусывает мочку. Его пальцы, впившись в талию Луки, приподнимают, затем опускают его. Со следующим толчком, когда они оба сдвигаются из-за него, Лука содрогается: — Проклятье. Лука, задыхаясь, понимает, какие, возможно, звуки, доносятся из его рта, но ему все равно. Движения Элиотта сильны и становятся еще быстрее, и когда Лука проводит рукой по его спине, он чувствует, как работают мышцы под его кожей. Он пытается встретить Элиотта на полпути, ладонями сжимая его задницу, пытаясь усилить толчки, но его пульс такой сильный, что он может чувствовать сердцебиение в своем горле, и огонь распространяется по его позвоночнику, пока он не стонет в потолок, выдавливая разбитые звуки под каждый второй удар Элиотта. Он так близко. Он чувствует, как дрожат его ноги, и, когда Элиотт тянется к его бедру и прижимает его к кровати, пока другое продолжает сжимать его талию, Луку пробирает дрожь. — Я… близко, — выдыхает он, чувствуя, что приближается к краю, и его голова плывет от удовольствия, и он чувствует, будто светится изнутри, каждым своим нервов: — Элиотт, Элиотт, я… — Хорошо, — тихо шепчет Элиотт, а затем обхватывает его пальцами, начиная подталкивать его навстречу своим бедрам, и Лука, прикусывая губы, пытается подавить стоны, царапающие его горло, прижимает рот к виску и горлу Элиотта и куда угодно, до чего он может добраться, чтобы успокоиться, но, похоже, это не работает: — Отлично, малыш… — Мне нравится, когда ты… делаешь это, — бессмысленно говорит Лука, прямо в его кожу, и это просто ускользает от него, ведь это правда: — Мне нравится, когда ты меня так называешь, это… ох… — его руки порхают вдоль спины Элиотта, пальцы впиваются в его плечи, и он приближается к краю, а затем балансирует на нем, прямо там, в пространстве, когда вы делаете что-нибудь, говорите что-нибудь, а затем он задыхается: — Сделай это еще раз, скажи это еще раз, я… — Малыш, — Элиотт задыхается, его бедра сбиваются: — Лука, дорогой, ты так хорош… И это все, что нужно. Это все, что нужно. Лука, кончая, изгибается на кровати, погружая пальцы в плечи Элиотта, натянуто хныча. Волна накрывает его. На какое-то ослепительное мгновение важное только это — комната, кровать, они вдвоем сплетены друг с другом, что Элиотт — единственная постоянная вещь, самая настоящая, как Лука, отчаявшись, держится и цепляется за него. И затем Элиотт тоже начинает задыхаться, и Лука притягивает его вниз, проводя его сквозь это, слушая каждый звук, издаваемый Элиоттом, застрявших в его горле или выталкиваемых наружу, нежно проводит руками по позвоночнику, оставляя теплые следы на своем пути.

***

После, когда Лука возвращается в себя и восстанавливает дыхание, Элиотт тащит его в ванную, чтобы отмыться, и в конечном итоге они обвиваются вокруг друг друга под струей горячей воды. Элиотт моет их двоих, издевательски жалуясь на то, что ему как всегда приходится выполнять всю работу самостоятельно, и когда пена оборачивается вокруг их ног, Лука проводит пальцами по мокрым волосам Элиотта и тянет его вниз для ленивого, глубокого и приятного поцелуя, пока его рот не загудит от него. Если бы они не были такими уставшими, возможно, Элиотт мог бы толкнуть его к плитке и снова трахнуть его, пока они оба не задохнутся, пока этот звук не отразится от стен. Тем не менее, Лука просто выгибается навстречу поцелую, дрожит, когда Элиотт прикусывает нижнюю губу, вылизывает его рот и проводит руками по изгибам его тела.

*

Позже они по отдельности приводят себя в порядок, чистят зубы и надевают пижамы, и тишина ночи проникает через слегка приоткрытое Элиоттом окно, оседая в квартире. Уже поздно. Элиотт дает ему свои тренировочные штаны, а затем хихикает, когда они слегка покрывают пальцы на ногах Луки. В ответ Лука показывает ему грубый жест, а затем Элиотт, невозмутимо, просто ловит его пальцы и тянет его в сторону кровати. Лука следует за ним. Он забирается внутрь, и Элиотт сразу же притягивает его к себе, обняв, пробегает пальцами возле подола футболки Луки, но не проникает под нее, затем целует его в губы. Из всех поцелуев, которыми они обменялись сегодня, эти самые невинные — просто прикосновения губ, шепот дыхания. Сладко, и нежно, и легко. На вкус Элиотт как зубная паста, и пахнет он свежим бельем, а его кожа все еще теплая после душа. Когда Лука целует его, один раз, потом еще, он лениво думает, что все это сейчас относится и к нему. На нем удобная одежда Элиотта, свободно сидящая на его шее. Он использовал его зубную пасту и шампунь, который пахнет апельсинами. У раковины в ванной комнате есть зубная щетка, которая принадлежит ему. Это хорошая мысль. Она омывает Луку, как солнечный свет. Он даже не осознает, что улыбается, пока Элиотт напротив его губ не издаёт тихий звук, бормоча: — Что смешного? Твое лицо, хочет он, шутя, сказать вначале, потому что это то, что они обычно делают, но это исчезает так же быстро, как и появилось. Элиотт смахивает эту мысль своими пальцами, проводя своим большим пальцем по лбу Луки, или, возможно, когда он скользит дальше к его виску. Лука утопает в матраце посреди ночи, наклоняя подбородок, чтобы еще немного поцеловать Элиотта, его верхнюю губу, нижнюю губу и уголок его рта. — Ничего, — мычит он: — Просто… спасибо. Элиотт тихо выдыхает, словно удивляясь: — Я не совсем понимаю. — За сегодня, — добавляет Лука также тихо. Он пододвигается ближе, проводя рукой вдоль линии плеч Элиотта, там, где он едва ли видит их контур в темноте: — За то, что пришел ко мне, и за то, что привел меня на эту выставку, и просто… — он может чувствовать, как улыбка на его губах становится мягче, будто оседая в его чертах: — У меня был довольно ужасный день, но потом появился ты и сделал его… таким замечательным. Я не знаю, — а потом, не в силах сдержать себя, чувствуя, как что-то теплое скручивается в его груди, и он, на этот раз, решает не бороться с этим: — Я, думаю, просто счастлив. Губы Элиотта касаются его скулы, а рука перебирает волосы Луки. Он, с ноткой веселья и чего-то совершенно иного в своем голосе, говорит: — Арт-шоу делают тебя счастливым? — Нет, — говорит Лука: — Ты делаешь меня счастливым. Напротив уха Луки пальцы Элиотта слегка вздрагивают. Они прижаты друг к другу настолько близко, что Лука может чувствовать, как подымается и опускается грудь Элиотта, как прерывается его дыхание, как оно сбивается с ритма на секунду. Мышцы его плеча, где Лука продолжает опираться на него, напрягаются. Лука инстинктивно смотрит на него. Глаза Элиотта словно лабиринт. Что-то ярко сияет в них, что Лука не может истолковать, и затем что-то меняется в выражении лица Элиотта, Лука едва замечает это небольшое изменение, и вдруг Элиотт выглядит так, словно хочет… что-то сказать. Словно он не уверен, если судить по тому, как сжимается челюсть и двигается его горло. Улыбка Луки становится меньше, не на много, а Элиотт продолжает молчать, поэтому Лука тихо начинает: — Хей… А затем напряжение рассеивается между одним и другим вздохом Элиотта, и он снова поднимает подбородок Луки и целует его, прежде чем Лука сможет произнести еще одно слово. Поцелуй долгий и затяжной, и Лука открывает навстречу ему, наклоняется, когда Элиотт склоняет голову, позволяя себе погрузиться в это. Он делает слабую попытку снова сказать что-то через мгновение, хочет спросить, все ли в порядке, хочет спросить, что это был за странный момент напряжения, но Элиотт просто прерывает его другим поцелуем, и Лука позволяет ускользнуть этому, подаваясь ему навстречу. Все нормально. Он счастлив и согрет, а его голова, потяжелевшая от напряжения после сегодняшнего дня, свободно ощущается на его плечах. Лежа на матраце, его целует самый красивый парень. Он устал и доволен, и еще сотня других вещей. — Поговорим завтра. Завтра, хорошо? — словно обещая, бормочет ему Элиотт в ответ, и Лука принимает, кивая в знак согласия, и снова поворачивается к нему, потому что разговор может подождать. Завтра — тоже хорошо. Они отдаляются, затем снова утопают в объятиях друг в друга, и Элиотт целует и целует его, словно не в силах сдержаться, пока одно давление губ не растворяется в другом, таком же затяжном. Они ищут друг друга в темноте, их носы сталкиваются, а губы снова и снова прижимаются. Лука не помнит тот момент, когда он заснул.

*

Первое, что он осознает, когда просыпается, это то, как кто-то принимает душ. Второе — у него болит все тело. Лука тянется, вжимаясь лицом в подушку, но реальность, как свет, проникающий через жалюзи, настигает его разум. Простыни вокруг него пахнут кондиционером и апельсинами. Небо за окном бледно-розовое, поэтому сейчас, должно быть, еще слишком рано. Это не его квартира, лениво думает он, переворачивается и щурится, смотря, в потолок, так что, скорее всего, это квартира Элиотта. Это Элиотт в душе. Он напевает песню, которую Лука едва слышит, что-то необычное и современное, что-то, ты и я, что думаешь? В течение последующего блаженного мгновения в голове Луку нет ничего, кроме этого — звук льющего душа, отдаленный гул голоса Элиотта, тепло простыней, обвивающих его талию, цитрусовый запах подушки под его щекой. Все это. И ничего большего. Но затем дымка рассеивается с его мыслей, и он, будучи еще в сонном состоянии, погружается в них, в одно за другим. Они рябят на поверхности его разума, пока он полностью не проясняется. Он думает о том, как он и Элиотт вчера уснули, целуясь, о том, как он обнимал Элиотта, о том, как они, спотыкаясь, зашли в квартиру, как они до этого спотыкаясь, шли по улицам города. Огни, неровный тротуар, переплетенные руки. Затем, еще — арт-шоу, отвратительное вино, сладость улыбки Элиотта, покачиваясь в его руках, думая, о том, чтобы влюбиться. Влюбиться. Лука так быстро просыпается, что кажется, будто кто-то ударил его в живот. Блять. Блять, дерьмо. Он садится и прижимает ладони к лицу, но это едва ли помогает ему справиться с головокружением, и еще меньше мешает воспоминаниям затопить его разум. Все, что он делал, все, что он по небрежности и глупости говорил, все это — чертовски глупо, тупо. Он сказал, мне просто нужно было поговорить с тобой, и все рядом с тобой ощущается хорошо. Он сказал, ты делаешь меня счастливым. Он вытащил Элиотта из вечеринки и провел всю ночь в его объятиях, уставившись на его улыбку и слушая его смех, а затем продолжал целовать его на углу улиц, пока они не оказались здесь. Они заснули, целуясь. Лука не помнит, когда он в последний раз чувствовал такое, что он чувствовал прошлой ночью, то легкое волнением, безопасность, то, что он важнее, чем есть на самом деле. Влюблен, вспыхивает в затылке. Он влюблен. Он влюблен. Ох, нет. Осознание этого кровоточит внутри каждой из его мыслей в голове. На секунду мир перестает вращаться. Грудь Луки становится слишком маленькой для его легких, и внезапно ему тяжело сделать вздох, и, задыхаясь, он чувствует холод. Он влюблен в Элиотта. Он влюблен в Элиотта, хотя не должен, хотя этого никогда не должно было случиться, именно поэтому они установили правила, но Лука не следовал им, и теперь он здесь, рано утром, в постели Элиотта, и он влюблен. Его горло сдавлено, словно от наступающей паники. Все на секунду исчезает, а затем снова ударяет. И вдруг, он просто не может этого сделать. Лука не может остаться здесь, он не может, он не может встретиться с Элиоттом, не сейчас, не здесь, не при свете того дня, когда все, что он чувствует, должно быть, проясняется прямо на его лице, неприкрыто освещенное неоновыми огоньками. Мысль о том, чтобы встретиться с Элиоттом, кажется, внезапно, слишком пугающей, с совершенно новым осознанием, все еще оседающим в его мозгу, вьющимся вокруг его сердца, вокруг его ребер, вообще повсюду. Он просто в ужасе от всего этого. Его дыхание становится прерывистым, неровным, напуганным. Его руки слегка дрожат, пока он прижимает их к своим глазам. Нет, Лука не может… Лука не может этого сделать, нет. Это слишком. Звук льющейся воды прерывается. Лука проклинает себя под нос, сердце подпрыгивает в его горле, что-то горячее и опасное пронзает его вены. Элиотт может выйти из ванной в любой момент, он войдет в комнату и увидит все это прямо на лице Луки, все, на что они не давали согласие, все, что Лука должен был держать под контролем и не удержал. Этого никогда не должно было случиться. Любовь была той территорией, которую они оба согласились оставить неизведанной. А, однако. Что, блять, ты наделал, думает он про себя, чувствуя холод, испуг, и это не то, чем сопровождается любовь, но сейчас это так. Что ты наделал. Он принимает решение, а все остальное следует за ним. Луке требуется меньше минуты, чтобы выкарабкаться из постели, запрыгнуть во вчерашние джинсы и сбежать оттуда. Его рубашка небрежно лежит прямо возле порога, его пальто у двери в коридоре, его ботинки сброшены в спешке. Ему удается надеть рубашку, затем он берет в руки пальто и ботинки, а затем он, выходя за дверь на лестничную клетку, спускается вниз по лестнице. Его голова кружится. Его ноги дрожат, но он не останавливается, пока не выходит из здания на тротуар, выбегая навстречу свежему воздуху слишком раннего утра. Лука задыхается и дрожит, и его глаза продолжают жечь, будто он на грани слез. Это не так, но это и не так важно, учитывая, как дрожат его руки, насколько велик беспорядок в его голове. Я влюблен, думает он, и его сердце замирает. Затем, он думает, мне нужно идти. Он спешит вниз по кварталу, опускаясь на какую-то лестничную клетку, чтобы вызвать такси, и ждет, когда он приедет, прижав лоб к стене, заставляя себя дышать ровно. Он знает, как ощущается приступ паники. Это не совсем он, но довольно близко. Его телефон ощущается холодным в его руке. В его входящих апокалипсис. У Луки 4 пропущенных звонка и 8 непрочитанных сообщений от Яна, 3 сообщения от Базиля, 2 от Артура и 2 от Мики. Он не прочитывает ни одного из них. Если он сейчас вспомнит вчерашний день, ему станет плохо. Слишком много того жёсткого разочарования, которое пробудил его отец, той невероятной ночи, когда милый, добрый и замечательный Элиотт, как подарок, утопал в его руках, того, как все это теперь превратилось в катастрофу исключительно из-за Луки. Этого слишком много. Лука отталкивает это все дальше и дальше. Затем его экран загорается. Входящий звонок. От Элиотта, как показывает ему телефон. Элиотт звонит. Горло Луки снова сжимается, и его сердце стучит по ребрам. Он беспомощно смотрит на имя, вспыхивающее на экране, в течение одной, двух, трех секунд. Он отклоняет звонок. Затем такси останавливается, и Лука идет домой и принимает долгий горячий душ, прижимая руки к тому месту, где, как он знает, расцветают следы на его шее, чувствительные и новые, и старается изо всех сил ни о чем не думать.

*

Позже, в последующие дни, он задается вопросом, знает ли Элиотт. Лука не перезвонил ему. И Элиотт больше не звонил и не писал ему, и так странно ощущается это странное молчание, причиной которого он сам и является, и Лука сидит, крепко сжимая телефон в руке, и не может не задаться вопросом, знает ли Элиотт. Видел и понял ли он. Это бы все объяснило, думает он. Не то, чтобы Лука был скрытным. Теперь, когда осознание ударило его по лицу тем утром, он видит все с глупой ясностью. Он влюблен в Элиотта. Влюблен уже некоторое время. Он не знает, когда это случилось, но вот оно — расцветает, нежелательно и незвано, но оно реально. Этого никогда не должно было случиться, но все же это каким-то образом произошло, и теперь все, что чувствует Лука, запятнано страхом, удивлением, неуверенностью. Всем этим. Элиотт, должно быть, видел. Правильно? Вечером, когда Лука сидит на диване, бездумно пялясь в экран телевизора, по которому идет какое-то яркое шоу, его мысли проносятся со скоростью сотни миль в час, а Мика садится рядом с ним, загоняя его в угол: — Хорошо, что не так? Он и Лиза странно смотрели на него весь день. Лука делает вид, что не замечает этого. Он слишком погружен в свои мысли, слишком занят, блуждая в своей голове и воспроизводя все, что произошло той ночью, на этот раз через фильтр его новых чувств. В любое другое время, Лука бы просто оттолкнул Мику, огрызаясь на него, сказав, в чём опять твоя проблема, чего ты хочешь? Но сейчас это не так. Лука вздыхает. — Мика, — говорит он, ибо он устал и смущен и вообще не знает, что делать: — Если бы ты был влюблен в кого-то, в кого не следовало влюбляться. Что бы ты сделал? Мика сдвигается на месте рядом с ним. — Ох, — бормочет он, словно удивившись, что Лука не рычит на него, как обычно это бывает. Затем прочищает горло: — Хорошо. Это о ком-то конкретном? Лука переводит на него взгляд. Должно быть, Мике хватает того, что он замечает на лице Луки, поэтому он кивает. — Я бы... Имею в виду, я не знаю, — говорит он Луке, пожимая плечами. Лука чувствует его взгляд на своем лице, когда он снова отвернулся к телевизору. Он продолжает вертеть телефон в руках: — Он знает об этом? Тот человек? Лука облизывает губы: — Я не уверен. — Ну, тогда я бы сначала сказал ему, — говорит Мика, словно все так просто, но в этом нет никакого смысла. Когда Лука стреляет в него жалящим, недоверчивым взглядом, он хмурится: — Что? — Я не могу этого сделать, — говорит он. Мика снова сдвигается: — Почему? Потому что этого не должно было случиться, хочет сказать Лука. Потому что у нас были правила. Потому что это должен был быть просто секс и ничего большего, потому что мы друзья, потому что мы были друзьями, а потом я сбежал этим утром, и, возможно, мы уже не друзья. Потому что я не хочу, чтобы Элиотт ушел, но это произойдет, когда он узнает. Потому что он, должно быть, уже знает, и я в ужасе. В конце концов, он ничего не говорит. В его голове так много всего, чтобы он смог произнести, все чувства связаны с вездесущим, я люблю тебя, и Лука был таким глупым, чтобы понять это. Наступает момент полной тишины. Затем Мика наклоняется, чтобы поймать его взгляд. — Лука, — говорит он, и пока Лука не обращал на него внимания, что-то в его голосе смягчилось. Выражение лица Мики стало серьезным, что довольно редко видит Лука: — Если бы все было наоборот, если бы кто-то был влюблен в тебя, разве ты не хотел бы узнать? И правда в том, что он хотел бы.

*

Спустя три дня, в течении которых они никак не контактировали друг с другом, Луке приходит сообщение. хей, пишет Элиотт, ты сегодня в кампусе? Лука здесь. Он провел утро, бессмысленно сидя на занятиях, смотря в окно. Ему сложно сосредоточиться. В течение последних нескольких дней его разум не успокаивался, и он думал, думал и думал. О том, что сказал Мика, о том, какой он трус, о том, знает ли Элиотт. О том, что, если он узнает. Он попробовал произнести слова вслух, однажды, пока все спали, просто чтобы посмотреть, как они ощущаются на его языке. Я влюблен в тебя, прошептал он ночью, затем закрыл глаза, не представляя, каков будет результат. Через десять минут он пишет в ответ, неуверенно держа телефон, да. хочешь выпить кофе? в полдень? Приходит ответ, почти сразу же. Лука отвечает, да. конечно. И это все. Потому что, видите, Лука чувствует страх, волнение и смущение, и, возможно, он глуп, но не дурак. Часть его разума продолжает воспроизводить все, что произошло, с самого начала, и вот, что он видит, когда отпускает себя — Элиотт первым целует его, Элиотт говорит, без тебя никогда не бывает весело, Элиотт рассказывает ему все то, чего он не говорит большинству людей, слушает его, когда Лука делает то же самое. И, может быть, Элиотт поступает так, просто потому что он — ласковый, добрый и искренний, — но, возможно… Возможно, не только Лука позволил себе зайти слишком далеко. Именно этот кусочек надежды, и ничего больше, заставляет его войти в кофейню, сесть за столик у окна и ждать, ощущая головокружение и свое сердцем прямо в своем горле. Он продолжает думать, я влюблен в него. Он продолжает думать, знает ли он, а затем — должен ли он узнать. Это все, о чем он думал последние несколько дней. И Мика сказал ему, что Элиотт должен знать, и ... и, возможно, Лука должен это сделать. Возможно, все улыбки Элиотта, все его поцелуи, маленькие жесты и добрые слова действительно что-то значат. Вера во все это так глупа. Но, тем нее менее, она есть.

*

Элиотт появляется на пять минут позже, переступает порог с порозовевшими щеками и растрепанными из-за ветра волосами и с сумкой, с выглядывающими из нее кистями, свисающей с его плеча. Лука наблюдает, как Элиотт ждёт свой кофе у стойки, и крепче сжимает в руках свой стаканчик, а затем Элиотт подходит, садится в скрипучее кресло напротив Луки и опускает свою сумку на пол. — Привет, — говорит он, как обычно. Лука, на секунду, лишается дыхания. Его мысли мгновенно переходят к тому, когда они видели друг друга в последний раз, и как все было наполнено прикосновениями, близостью и поцелуями, пока Лука больше не смог держать свои глаза открытыми. Воспоминания посылают дрожь по его позвоночнику. Лука чувствуя, как кончики его ушей теплеют, прочищает горло, словно это сможет что-то изменить. — Привет, — это все, что он говорит. Выходит неловко. Воздух между ними заполнен чем-то, или, может быть, только на пути к этому, когда Лука смещается на своем месте, нервно прикусывая губу. Он сглатывает, бросает взгляд на Элиотта, но Элиотт занят, помешивая свой кофе и насыпая в него сахар, а затем снова помешивает, поэтому он не оглядывается на Луку. Это, должно быть, к лучшему. На мгновение воцаряется тишина, за исключением общих фоновых звуков кафе. Ужасно чувствовать такое в новинку, что напоминает в первый раз проваленный тест или растяжение связок. Между ними никогда не было неловкого молчания, до того, как все началось, и после тоже, но теперь они сидят друг напротив друга, и молчание такое неуютное. Оно заставляет кожу Луки покрыться чем-то. Элиотт возится со стаканчиком, делает глоток кофе, затем с чрезмерной небрежностью спрашивает: — Ну, как дела? — Все хорошо, — говорит Лука. Выходит скомкано, поэтому он облизывает губы и пытается снова: — Все хорошо. Немного занят. Ну, знаешь, как обычно. — Конечно, — таков ответ. Элиотт кивает, словно для себя: — Конечно, да. Я тоже был занят. С материалом для занятий и всем прочим. Лука тоже кивает. На мгновение, они отражают друг друга, сидят, сгорбившись за кофе, перебрасываясь неуверенными взглядами. Он знает, что Элиотт всегда занят каким-то проектом или эссе, которое он должен написать, чем-то, что Лука даже не знает, как начать. Он хочет спросить об этом, как обычно, если бы воздух между ними не был так наполнен беспокойством. Лука хочет встать и сдвинуть стул, чтобы он мог сесть рядом с Элиоттом, соприкоснуться плечами, поправить его волосы так, чтобы они не падали ему на лоб. Желание, приливом, поднимается в его груди. На минуту он задумывается, отражаются ли на его лице все эти нелепые, обжигающие чувства. Лука подносит свой стаканчик к губам, и кофе слегка обжигает его язык, но, по крайней мере, это прикрывает всю эту тишину. Он смотрит на Элиотта, улавливая, как тот смещается на своем месте, словно готовясь к чему-то. — Послушай, я… — говорит тогда Элиотт. Лука ставит свой стакан на стол. Элиотт звучит непринужденно, но он по-прежнему не поднимает свои глаза, продолжает кружить взглядом по всему, но не смотрит на лицо Луки. Из-за этого Лука чувствует себя глупо. Он внезапно, каким-то нелепым, извращенным образом, боится, что в тот момент, когда Элиотт действительно взглянет на него, Лука скажет что-то тупое. Вроде, я люблю тебя, возможно, потому что эти слова, как дым, крутятся в его голове, с того момента, как он вообще позволил себе подумать об этом. Я влюблен в тебя, я влюблен. Все в его голове выкрикивает эти слова. Он чувствует, как они царапают его горло. Но затем Элиотт продолжает: — Есть кое-что, о чем бы я хотел поговорить. — Да? — говорит Лука. В порыве надежды он начинает думать, может быть, я должен рассказать ему, может, он хочет поговорить о той ночи, может быть, я должен что-то сказать. На одну секунду он видит ослепляющую догадку — он говорит Элиотту, я влюбился в тебя, и мир вокруг него не разваливается. Ничто не опадает в руинах. Эти слова прямо у него на языке, а затем он, наконец, поднимает глаза к Элиотту и облизывает губы: — Я хотел… есть кое-что, о чем я тоже хотел поговорить. Элиотт кивает. Лука смотрит, как он играет с кольцами на пальцах, продолжает крутить их, обводя края большим пальцем. Но он слегка улыбается, ну как обычно Элиотт улыбается. Он выглядит нормально. Он выглядит хорошо. И он говорит: — Я просто думаю, что, наверное, мы должны прекратить эту вещь с друзьями с привилегиями, — а потом пожимает плечами: — Понимаешь? И Лука. Просто смотрит на него. Мир словно замедляется. В течение очень неловкой секунды ему кажется, словно он заледенел. Он делает один вдох, потом другой, но ему почему-то не хватает кислорода, и его грудь словно сдавило. Что-то сжимает его легкие, вдавливая их в его грудь. — Ох, — слышит он себя. Это выходит опустошенно. Если Элиотт и замечает, то это не отражается на его лице. — Я чувствую, что все может стать немного странным, — звучит голос Элиотта словно издалека, затем все снова приходит в норму: — Если мы будем так дурачиться. Я имею в виду, все уже слегка странно, понимаешь? И я этого не хочу. Мы друзья, и для меня это гораздо важнее, чем какой-то удобный перепихон, легкий секс или что-то в этом роде. Поэтому, я подумал, возможно, пришло время остановиться на этом, — он снова, на этот раз слегка жестко, пожимает плечами. Затем он дружелюбно и мило смотрит на Луку, и Лука просто смотрит в ответ. Выражение лица Элиотта выглядит как обычно: — Я имею в виду, мы, в любом случае, не очень-то хорошо соблюдали правила, верно? Было весело и так далее, но. Да. Лука, на целую секунду, чувствует, что задыхается. Словно кто-то ударил его. Словно что-то застряло в его легких. Каждая мысль, наполнявшая его голову, теперь, каким-то образом исчезла. Впервые за несколько дней в его разуме тишина. Напоминание об, Я люблю тебя, и вспыхнувшее желание произнести это вслух, такое горячее, и жидкое, и жгучее в его горле, гаснет, как свеча. В его ушах слегка звенит. Он скептически говорит: — Да, думаю, мы… мы действительно не справлялись с правилами. — Да, так или иначе, — говорит Элиотт, затем делает большой глоток кофе, моргает и закрывает глаза немного дольше, чем необходимо: — Это все. Тебя же это устраивает? Лука обвивает стакан руками: — Да. Да, конечно, — говорит он, едва осознавая собственный голос, будучи слишком сосредоточенным на размышлениях, почему, затем, подожди, затем, я хотел сказать тебе что-то. Но внезапно мысль об этом кажется такой идиотской. Признаться Элиотту в любви, когда он только что попросил Луку снова стать просто друзьями. И, скорее всего, он уже сам все понял. Все, как кусочки головоломки, встает на места, и Лука понимает. Элиотт, вероятно, знает. Он знает, не так ли? Он знает, он видел все на лице Луки и теперь пытается мягко отшить его или спасти то, что осталось от их дружбы. Элиотт такой замечательный. Вот в чем суть, понимает Лука — разрыв отношений, которые даже не состоялись. Вот и все. Вот и все. Элиотт знает. Лука думает об этом, и в его сознании появляются отдельные доказательства, как слайд-шоу, всплывающие одно за другим. То, как он колебался, когда Ивонна намекнула, что они вместе, еще на арт-шоу, как он сказал, нет, нет, мы не вместе. То, как он стал напряженным и странным, когда Лука сказал ему, ты делаешь меня счастливым. То, как на следующий день он перевел тему, молча поцеловав Луку, потому что не хотел услышать то жалкое оправдание, какое Лука мог сказать дальше. Утром, если бы Лука остался, он, вероятно, услышал бы тоже самое, что и сейчас. Хей, сказал бы Элиотт, и Лука, понимает это с острой болью от обжигающего стыда, вчерашняя ночь была довольно странной, чувак, ты не согласен? Давай не будем делать это снова, что скажешь? Все это было там. Вот и все. Что-то в груди Луки скручивается, горит и исчезает. Он думает, все правильно. Он хватает свой стаканчик, чтобы сдержать дрожь в своих руках. А затем, когда его горло сжимается из-за волнения, о котором он не хочет думать, он лжет: — На самом деле, я собирался предложить тоже самое. Периферийным зрением он замечает, как что-то проскальзывает по лицу Элиотта, словно тень какой-то эмоции. Но затем он моргает и заставляет себя снова взглянуть на Элиотта, и Элиотт выглядит как обычно. Может быть, несколько нервным, но Лука понимает. Его глаза слегка потускнели, но, возможно, это из-за усталости или чего-то совершенно другого. Лука этого не узнает. Что бы он ни увидел, это, должно быть, была игрой света. — Собирался? — тихо бормочет Элиотт, и теперь очередь Луки пожимать плечами. Грудь внутри него ощущается смятой бумагой, или так, словно она вот-вот обрушиться сама по себе. Но он все же говорит: — Как ты и сказал. Все стало странным, а мы этого не хотим. Вот так. — Круто, — Элиотт облизывает губы: — Это было легко. — М-м. Они снова молчат, увлекаясь своими бумажными стаканчиками, кофе и всем остальным. В ушах Луки до сих пор немного звенит. Все это время он ощущает странный холод. Его разум спокоен. Напоминает те видео о Северном полюсе, которые они смотрели на уроках в старшей школе, где только лед, и воздух, и пустота. Вот что он чувствует. Его кофе продолжает обжигать его язык, но он едва-ли чувствует это. — Ну, — говорит Элиотт через мгновение: — Я, пожалуй, пойду. Лука говорит: — Хорошо. — Удачи на работе, — говорит Элиотт, потому что он знает, что Лука работает сегодня вечером, потому что Лука сказал ему тогда, что теперь кажется ему другой жизнью или сном: — Увидимся позже? Может быть, завтра? — Хорошо, — говорит он. — Отлично, — Элиотт бросает свой наполовину полный стаканчик кофе в ближайшую мусорную корзину, затем поднимает свою сумку с пола и неловко зависает. На секунду они, должно быть, думают об одном и том же. Обычно в этот момент они целуются. Когда Элиотт сжимал лицо Луки, а Лука, наклоняясь к нему, улыбался, и они целовались, пока Элиотт не начинал опаздывать на урок, пока он напоследок не клевал Луку в щеку, нежно говоря, напиши мне попозже. Но. Видимо, все кончено. — Ну, что же, тогда я пойду, — прощаясь, говорит Элиотт, даже не подходя ближе к Луке, и просто улыбается, когда Лука говорит ему: — Увидимся, — и уходит. Лука провожает его взглядом до самой двери. Элиотт выходит, не оборачиваясь, закрывает за собой дверь, и все. Лука уставился в одну точку. Он задерживается в таком положении на долгое время. Затем он встает и тоже уходит.