things i forgot to tell you

Лука молчит до тех пор, пока Ян, притащив его в крошечную квартиру, не усаживает его на диван и говорит, смотря ему прямо в глаза: — Ладно, какого черта, Лука? Лука не знает, что сказать в ответ. Сейчас поздний вечер. Лука был на занятиях сегодня, но ничего не может вспомнить с того момента. Он думает, что все началось тогда, когда Ян, заметив его где-то в кампусе, загнал его в угол и начал говорить или, возможно, задавать вопросы, пролетавшие мимо разума Луки. Сейчас такое стало происходить чаще, по причине, о которой он пытается не думать. Но, он думает, вопросы были как-то связанны с отцом Луки. И этот расстроенный тон с несколько раз произнесенным "что за херня". Ян продолжал кричать на него на протяжении целых пяти минут, прямо у здания социальных наук, и Лука просто продолжал смотреть на него, пока раздражение Яна не превратилось во что-то иное, пока он, нахмурившись, не завис посреди предложения, замечая, возможно, унылый, отсутствующий взгляд Луки. — Лука, — говорит он: — Ты в порядке? — Я в порядке, — ответил ему Лука: — Прости. Но он никогда не умел лгать. Яну уж точно. И, ну, что ж. Вот сейчас они здесь. Ян ждет, когда он начнет говорить. Лука знает об этом. Они сидят в его маленькой гостиной, временно спрятавшись от остального мира, вместе с занавесками на окнах, разбросанными по полу смятыми листами бумагами, и одеялом, лежащим на кресле в углу. Они сидят напротив друг друга на диване, и Ян ждет. Чего именно, Лука не знает. Он не хочет разговаривать. Он, по правде говоря, ничего не хочет. Вопрос все тот же, словно он не слышал его от Яна тогда, в студенческом городке. Возможно, это рассмешило бы его, но Лука не в настроении смеяться: — Ты в порядке? — спрашивает Ян. Лука погружается в угол дивана, вдавливаясь в подушку так, что это отзывается болью в его спине, и затем не двигается. Ян слегка смещается, словно ему не комфортно, или словно он не уверен, как ему следует поступить. В конце концов, Лука отвечает: — Да, — что выходит довольно-таки неудачно. И, по правде, все, что он говорит в те дни, выходит как-то неудачно. Он чувствует себя таким унылым, слегка истончившимся по краям, выдохшимся. Это нормально. Луке такое не чуждо, и он живет с этим, делает свою домашнюю работу, и ходит на работу, и ложится спать до 2 часов ночи, делает все, что ему нужно сделать, даже если ему трудно сосредоточиться на чем-то, даже если его грудь кажется хрупкой, а голова тяжелой, и что-то внутри его груди, напоминающее синяк, продолжает отдавать болью. И. Все в порядке. Ему просто грустно, говорит он себе. Это пройдет. Но, все же. — Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной, так? — говорит ему Ян с другого конца дивана. Они сидят на расстоянии вытянутой руки, но оба не сдвигаются. Что-то, возможно, проглядывается на его лице, как думает Лука, или, может быть, Ян просто слишком хорошо его знает, если судить по тому, как его глаза потускнели от волнения, а рот сжался от беспокойства. Лука вспоминает то время, когда он был двенадцатилетным, пятнадцатилетним и старше, а затем вытряхивает воспоминания о похожем взгляде из своей головы: — Лука? — Я знаю, — говорит он, лишь для того, чтобы выражение лица Яна слегка расслабилось, но выходит иначе. Лука сильнее вжимается в себя: — Я знаю, Ян. — Это касается твоего отца, — произносит Ян, лишь наполовину спрашивая: — Потому что я все понимаю, я… — Это не… — прерывает его Лука, а затем останавливается: — Дело не в моем отце. Это не совсем так. Речь идет о многих вещах — об этом пустом чувстве, скручивающимся в его груди, которое, должно быть, каким-то образом отражаться на его лице, и его отец — часть этого. Но Лука чувствует себя таким опустошенным, как бумажная куколка, слабым и не сфокусированным, будто у него жар, и сейчас он точно не справится с разговором о своем отце. С разговором о той ночи, о надежде в его груди, вспыхнувшей, как искра, но, в конце концов, угасшей. Он в определенный момент расскажет Яну, ведь Ян заслуживает того, чтобы узнать все, и он извинится, скажет, прости, но вот что произошло. Но не сейчас. Если он сейчас еще добавит и своего отца ко всему остальному, ему кажется, что его грудная клетка словно развалится на части. Его руки, не прекращая, начнут дрожать. Это, а затем и все следом произошедшее, причинило бы чересчур сильную боль, чтобы он смог справиться со всем сразу. И сейчас, он просто пожимает плечами. Ян, походу, полон решимости провести этот давно назревший разговор по душам прямо здесь и сейчас. Видимо, Лука должен что-то предоставить ему, чтобы хоть как-то стереть беспокойство с его лица. Он не хочет ругаться с ним. Он бы поступил так, при других обстоятельствах, если бы не чувствовал себя таким бездумным, возможно, если бы он не чувствовал себя таким унылым. Но это именно так, как он себя чувствует. На одно мгновение, он хочет просто закрыть глаза и ни о чем не думать, но не может. Всякий раз, когда он пытается, он видит все то, на чем не хочет концентрироваться, все снова здесь — ясное и обжигающее. Он говорит: — Знаешь, ты был прав, — а затем: — Насчет того, что предупреждал меня. И то, как Ян не прерывает Луку сразу после этого, является свидетельством того, насколько Ян хорош в дружбе. Лука хочется казаться незаинтересованным, но снова терпит неудачу. И Ян не говорит ему, а я тебе что говорил, но ты не слушал, и он не говорит, ты такой наивный, или что-то из того, о чем они оба думают. Они просто молча сидят какое-то время, а затем Ян тихо произносит, словно пытается не казаться слишком настойчивым: — Если дело не в твоем отце, тогда, я полагаю, речь идет об Элиотте. И, да. Это так. Что-то застревает меж ребер Луки, тяжело опадая в его груди. Он вздрагивает. Видите ли, Лука измотан. Измотан уже на протяжении долгого времени, как полагает он, в очень странном, глубоко укоренившимся смысле. Он не говорит об этом, но чувствует, что все и так уже знают. Он устал от чувства стыда и страха. И от того, чего он боится, чего он всегда боялся, что его всегда изматывало — Лука влюблен. По-настоящему, когда это наполняет и поглощает вас целиком, и вы осознаете это только тогда, когда вы погружены по самую шею, и это кажется всеохватывающим и пугающим и учащает ваше сердцебиение, но все же это чувство не желанно. Не для Луки, ведь он вовсе не желал влюбляться, не в Элиотта, ведь это не то, о чем он просил. Это случилось, и Элиотт, увидев это подарок, отверг его. И сейчас, снова всплывает эта усталость — такое уже происходило с Лукой, раз за разом, отказ за отказом. Он знаком с этим. И, несмотря ни на что — он влюбился. Когда такое впервые случилось, Ян сам догадался об этом, он вспоминает, как Ян точно так же заметил что-то на лице Луки и то, как он вел себя, когда понял все. Элиотт, должно быть, тоже все понял. Нет никакой возможности, что он не догадался, и Лука знает это, но повторное осознание все же причиняет боль. Прошла почти неделя с тех пор, как Элиотт положил конец той вещи между ними, и за это время Лука повторял это бесчисленное количество раз, снова и снова. Но. Понимание того, каким же очевидным, должно быть, он был, продолжает обжигать. И, походу, так или иначе, все догадались об этом, отстранено мыслит он. Тогда, он с той же легкостью мог просто сказать об этом. — Есть кое-что, о чем ты не знаешь, — начинает он, не спуская глаз со своих рук, а затем с пола: — Элиотт и я. Мы… — начинает он, затем слегка медлит. Имя Элиотта ощущается таким знакомым на его языке, и он сглатывает. Он сознательно не поднимает глаза к Яну, а затем, словно срывая пластырь, мигом выпаливает: — Мы спали друг с другом. Какое-то время. Ян издает тихий неясный звук, и Лука не знает, как его трактовать. Кончики его ушей покалывает от появляющегося дискомфорта. Но он рискует бросить быстрый взгляд на него и обнаруживает, что Ян выглядит одновременно удивленным и выжидающим, словно он знает, что Лука не закончил, и слегка сдвигается на диване, но ничего не говорит. Лука сглатывает, затем заставляет себя продолжать. — Это началось, когда он расстался с Люсиль, — говорит он, чувствуя, как напрягаются его плечи: — Это должно было быть единоразово, но потом… все продолжалось. Мы установили правила. Некоторое время я думал, что мы действительно умны во всем этом, — он вздыхает, затем сосредотачивается на угле дивана, утыкающегося в его спину, а не на своих следующих словах: — А потом, все осложнилось, я имею в виду. Я, ах. Я… — его голос колеблется: — Влюбился, где-то по пути. Ян издает другой звук. Лука не обращает внимания. — Мы не соглашались на это, — продолжает он, потому что, если он перестанет говорить, он не сможет начать снова. Слова, хоть и причиняют боль, но продолжают срываться с его рта: — В правилах, как мы указали, без чувств, понимаешь? Все началось как отвлечение, и я сам предложил это, и Элиотт просто, я думаю, он просто согласился с этим. Но я все равно влюбился в него, и какое-то время все было хорошо, но потом, по-моему, Элиотт понял, или я стал слишком очевиден, и теперь он снова хочет быть просто друзьями, и. И, это хорошо, но… — Лука заикается, а затем качает головой: — Я имею в виду. Ты тоже понял, не так ли? Ян делает вдох, и Лука снова ощущает движение на диване. Он все также не смотрит на него. В его ушах слегка звенит. — Да, я заметил, что между вами что-то происходит, — говорит ему Ян. Лука чувствует, как задняя часть его шеи становится горячей от стыда: — Я просто не думал о чем-то таком. — Ага, хорошо, — отвечает Лука, пытаясь произнести это вместе со смешком, но он застревает у него где-то в горле. Вместо этого слова звучат слегка зажато: — Ну, так. Теперь ты знаешь. Ян, в течении одного мгновения, ничего не говорит. — Имею в виду, со мной все будет хорошо, — просто чтобы отвлечь себя, говорит ему Лука. Стараясь противостоять тишине: — Я буду в порядке. Прости, что не рассказал тебе раньше, но это тоже было в правилах, и не то, чтобы мы вообще придерживались их, но… — Лука, — перебивает его Ян. Лука только сейчас понимает, как дрожат его руки. Но, это правда. Это правда — то, что они пренебрегали правилами с самого начала, а особенно Лука. Лука был тем, кто продолжал приходить, Лука был тем, кто не уходил домой и вместо этого оставался в постели Элиотта, потому что так было проще, и он ничего не говорил, когда Элиотт готовил ему завтрак, покупал кофе и делал другие замечательные вещи для него и ради него. Он просто продолжал искать причину, а тем временем, вот в чем была причина — Элиотт хороший человек. И все. Лука знал это. По логике, оно всегда было здесь — понимание этого. Но он все равно влюбился. И теперь Элиотт едва ли может смотреть ему в лицо. — Я такой тупой, Ян, — бормочет он, сжимая пальцы в кулак, чтобы те перестали дрожать, но это едва ли помогает: — Я все испортил. Он не хочет… он едва ли может смотреть на меня, потому что однажды ночью я сказал… — его зрение внезапно расплывается. Когда оно стало расплываться? — Я должен был промолчать, но мне нужно было… Блять, я такой тупой, мне лишь нужно было сохранить все таким же простым и удобным… Он слышит, как Ян вздыхает: — Удобным? Что? — Когда Элиотт порвал с этим. Он сказал, хм, он сказал, что все становится странным, и что наша дружба важнее, чем, — Лука продолжает ощущать жжение в своих глазах. Его уши пылают от стыда: — Намного важнее, чем этот удобный перепихон или легкий секс, и… — Что он сказал? Он так сказал тебе? Лука продолжает моргать, пытаясь сдержать слезы. Вроде, это работает: — Я такой тупой. — Элиотт Демори, — медленно произносит Ян: — Элиотт Демори назвал тебя удобным перепихоном? — Он сказал, что хочет снова стать просто друзьями. Затем руки Яна опускаются на его, словно пытаясь сдержать их дрожь, пока Лука держит их на своих коленях. Лука не знает, когда Ян приблизился, но, внезапно, он рядом с ним. Лука смотрит на него. Ян выглядит злым. Раньше, когда в его выражении лица присутствовало лишь беспокойство, сейчас все превратилось в шторм: — Лука, какого черта ... — Разве мы не можем не сосредоточиваться на этом? — Он не может просто... — Я имею в виду, это не значит, что он был неправ. И вот одна из худших вещей во всей этой ситуации — Лука был таким простым. В конце концов, это действительно так. В первую очередь, он был именно тем, кто предложил это, и на протяжении всех месяцев он был тем, кто продолжал приходить для этого. Один потемневший взгляд, один поцелуй или одно прикосновение, и он был практически готов ко всему. Взобраться на колени Элиотта, проскользнуть руками по рубашке Элиотта или притянуть его к себе, выдыхая, сделай это снова, прикоснись ко мне еще раз, назови меня милым. Он не вел себя круто. Он не строил из себя недотрогу, он не делал то, чего должен был сделать, он не был достаточно хорош в том, чтобы оставить Элиотта, ожидающего чего-то большего. Он был таким удобным. Там, ожидая чего-то. И тогда, вдруг, он больше не был таким удобным, потому что любовь никогда не бывает простой, потому что любовь беспорядочна, слишком огромна и слишком утомительна, совсем не то, о чем Элиотт вообще просил, и не то, чего он хотел. Ну и вот. Теперь все кончено. Однажды все будет хорошо, думает Лука. Когда-нибудь, возможно, действительно все будет так. Когда-нибудь Лука проснется, и они с Элиоттом снова станут просто друзьями, и все будет хорошо. Ему не кажется реальным эта обнадеживающая концепция такого исхода будущего, но он знает, что это произойдет. Это лишь разбитое сердце. Он выживет. Будет очень сложно. А Лука уже устал от ощущения, словно кто-то держит его сердце в тисках, или от того, словно он лишился легкого, и как иногда так тяжело сделать вдох. Раньше внутри него был целый сад чувств, лозы вокруг ребер, цветы в его груди. Теперь они все мертвы. — Я имею в виду, — он делает вдох, и затем в его голове появляется иная мысль, более обжигающая, и, вот сейчас, слезы, одна за другой, начинают стекать по его лицу. Он не помнит, когда в последний раз он плакал рядом с Яном. Сегодня, по-видимому, еще одно новое воспоминание: — Я имею в виду, чего еще я ожидал. Даже мой отец не хочет быть рядом со мной. Так с чего бы Элиотту хотеть этого? Все логично. Все просто логично. Но пальцы Яна, внезапно появившиеся на его лице, стирают слезы, и он говорит: — Это неправда, Лука, о чем ты вообще говоришь… — и когда Ян притягивает его ближе в свои объятья, Лука позволяет себе утонуть в них. Так проще. Он так устал, а еще он дерьмовый друг, дерьмовый сын, и в целом не самый лучший человек, и, скорее всего, он вообще не заслуживает дружбу Яна, но он все равно принимает ее. Вот видите, Лука эгоистичен. Он плачет, пока не чувствует онемение от слез. Но, все же, это не очень то и помогает.

*

Позже, когда на улице стемнело, и когда он снова может нормально дышать, он рассказывает всю остальную ерунду Яну о своем отце. Вся история не занимает много времени. Ян выслушивает все за это время, а затем отбирает телефон Луки, который тот сжимал в своей руке, и блокирует номер его отца. — К черту его, — говорит он, возвращая телефон: — К черту его, Лу. Лука кивает, смотрит на свой телефон, затем блокирует его. Вот и все

*

Наступают холода. Лука меняет свою легкую куртку на более теплую. Мика добродушно кричит на него, замечая, как он выходит из квартиры без шарфа. Небо кажется бесконечно серым. Холод, оседающий под кожей Луки, не очень то и связан с погодой, но он старается не думать об этом. Дни становятся короче, но для Луки они продолжают тянуться. Сейчас у него много свободного времени, когда он не проводит каждый второй день у Элиотта, больше не встречается с ним за кофе перед работой, не тратит свои вечера на поцелуи в постели Элиотта, не тратит впустую свои ночи, выдыхая его имя. И, видите, он отдал бы все это, все эти свободные дни и медлительные ночи, только чтобы Элиотт снова поцеловал его, но. Все кончено. Поэтому он заполняет свои дни, как только может. Он ходит на занятия. Идет на работу и берет на себя больше смен. Отмахивается от комментариев Клэр, когда она говорит ему, как же ужасно он выглядит, игнорирует странные взгляды своего менеджера и улыбается клиентам своей лучшей натянутой торговой улыбкой, говорит, здравствуйте, и добро пожаловать, и скоро увидимся. И после этого он делает всю свою домашнюю работу, занимается чем-то, пока все не будет сделано, затем запирается в своей комнате и смотрит на свой безмолвный телефон. Дни — самая легкая часть. Ночи — немного хуже. Лука, на самом деле, мало спит. Он пытается, ложится спать как можно раньше, не ставит будильник по выходным, опускает жалюзи, уменьшая свет. Но все заканчивается тем, что он пялится в свой потолок, наблюдая за сменой теней, и считает себя счастливчиком, если ему удается поспать больше трех часов. Ему знакомо это. Так прошли его школьные года, лишь звуковое сопровождение слегка отличается — прямо сейчас, за закрытой дверью, он изредка может слышать, как Лиза смотрит что-то по телевизору в гостиной, или как Мика по утрам собирается на работу. В те времена там были звуки от его родителей, сначала кричащих друг на друга, а затем, когда его отец ушел, просто тишина. Так что, он не новичок в этом. Но это причиняет боль, и с этим он тоже знаком. С осознанием того, что он пытался быть достаточно хорошим для кого-то и снова не справился с этим. Того, что еще один человек устал и покинул его. Помимо потери улыбки Элиотта и огромного количества времени, проводимого вместе, воспоминания о каждом мимолетном прикосновении, которыми они когда-либо обменивались, это то, что больше всего не дает ему спать по ночам. Лука чувствует себя таким опустошенным. Легко заполнить пустоту днем, когда есть чем отвлечься, устроить шоу и развлечь публику, но ночью Лука остается наедине с собой. Он осознает, что все пройдет. Однажды. Это не первый раз, когда его оставили позади, и точно не будет последним. Возможно, Лука будет чувствовать боль еще на протяжении долгого времени, но, возможно, когда-нибудь они, в конце концов, придут к чему-то — Элиотт и он — к чему-то спокойному, дружескому и безвредному. А если же неловкость никогда не пройдет. Если они вообще перестанут разговаривать друг с другом, Лука будет чувствовать боль еще долгое время, и в самых разных местах.

*

Дни минуют. Затем недели. И, вот опять — Лука думал, что весь смысл того, что Элиотт порвал с этим, заключался в том, что они снова могли стать просто друзьями. Но они больше не тусуются так, как раньше. Сейчас они встречаются в перерывах между лекций Луки или занятиями Элиотта и идут выпить кофе, и каждый раз все проходит скомкано и быстро. Десятиминутные взаимодействия, когда они оба натягивают улыбки на свои лица и обмениваются быстрыми, заполняющими тишину, как ты и как дела на работе, но даже этого недостаточно. Молчание все же окутывает их. Долгое время, когда обычно пространство между ними было заполнено словами, сейчас опустошено, и Лука не знает, что с этим делать. Элиотт, похоже, тоже не знает. Они оба в растерянности. Это можно пережить. Неловкость между ними все также болезнена, тяжка и реальна, но Лука переживет. Они справятся. Элиотт чувствует себя лучше, чем он, как он думает, если принимать за знак его непрекращающиеся упоминания о художественной студии, или мазки графита и брызги красок на его одежде. Он продолжает разговаривать с Лукой с легкой улыбкой на своем лице, словно в знак примирения. Каждый разговор кажется легким и непринужденным, даже если слегка и шатким. И, если Элиотт занят искусством, если все это не является для него таким же трудным, как для Луки, если он смог забыть все, отмахнуться от этого и вернутся к тому, что было раньше, не беспокоясь о резком молчании Луки или об отсутствии Луки в тех местах, в которых он был не так давно — все хорошо. Так и должно быть, думает Лука. Это хорошо для него. Что же насчет Луки — он проводит эти десятиминутные хрупкие встречи, борясь с тем, чтобы не сделать ничего глупого, не сказать ничего тупого. Дело в том, что он не хочет оттолкнуть Элиотта еще больше, чем он уже сделал. Не хочет усугублять ситуацию. Поэтому он не поднимает своих глаз, продолжая смотреть на свои руки, и делает вид, что не замечает странные взгляды, которые Элиотт иногда кидает на него, игнорирует молчание и точно не думает о том, чтобы поцеловать Элиотта на прощание, приблизить свой стул и переплести их пальцы. Он не думает об этом. Элиотт не хотел бы этого. Теперь он знает. Элиотт самый добрый человек, которого он знает. Даже если между ними сейчас все не совсем в порядке, Лука готов преодолеть это, преодолеть все. Все что угодно, просто чтобы Элиотт был рядом, всеми возможными способами, чтобы он мог слышать его смех, смотреть на него, даже через слишком большое расстояние, даже если какая-то часть груди Луки словно опустошилась, исчезла. Он влюблен, вот в чем дело, и для Луки любовь это — встречаться с Элиоттом в слишком ярком кафе, позволять выражению своего лица смягчаться, пока Элиотт не смотрит на него, улавливать напряжение в своем голосе, и представлять, как оно испаряется. Отвечать на каждое сообщение, даже когда его пальцы дрожат. Проглатывать все вещи, который бы Элиотт не захотел услышать, вместо них говоря ему, да, у меня все хорошо, что значит, я так сильно скучаю по тебе, я скучаю по тебе, я скучал по тебе все это время. Потому что, видите ли, в конце концов, все сводится к этому — Лука примет все, что сможет. Так было всегда, правда.

*

Однажды он совершает ошибку и идет в кофейню, в которую они с Элиоттом ходили каждую пятницу, в ту, где все закончилось, в ту, в которую они больше не ходят, вместо этого выбрав другое место для своих посиделок, потому что Элиотт однажды, возможно, из-за отчаяния или из жалости, предложил, эй, давай сходим в новое место, и Лука не отказался, даже если при этом ощутил, как что-то сдавило его грудь. В то время, он задумался, каково это — снова прийти в это место, если бы ничего не изменилось, если бы между ним и Элиоттом все было в порядке. Все было бы целым. Если бы они оба не подозревали обо всем этом беспорядке смешанных чувств, укоренившихся в груди Луки. Сейчас, так или иначе, здесь Лука, один, с растрепанными от ветра волосами, пристально разглядывает меню напитков на стене, словно он не знает его наизусть. Запах кофе, висящий в воздухе, кажется знакомым, как и тихая музыка, разливающаяся по всему помещению, ярко-желтые фартуки персонала, и, солнечный свет, проникающий через окно. На одну головокружительную секунду, он хочет сделать фотографию и отправить ее Элиотту с коротким, угадай, где я. Или, не хочешь прийти? Давай снова поговорим обо всем, пожалуйста, давай поговорим. На этот раз я буду честен. Но он не поступает так, потому что они больше не занимаются таким. Его телефон ощущается таким тяжелым в его кармане. Лука снова бессмысленно щурится в меню напитков. — Привет! — слышит он из-за кассы, затем, узнавая девушку, поворачивается к ней. Она тоже, должно быть, вспоминает его: — Давно не виделись! Что я могу тебе сегодня предложить? — Хм, — заикается он : — Привет. Он хочет заказать свой обычный американо, но вместо этого с его губ соскальзывает заказ Элиотта. Его грудь неприятно сжимается, как только он произносит его, и Лука старается не думать, зачем он вообще это сделал, и просто не обращает внимания, не желая делать из этого что-то странное. Пока девушка обслуживает его, его глаза устремляются к столику в углу, где он и Элиотт всегда сидели. Элиотт говорил, что свет там хорош, он теряется в твоих волосах, Лука, делает их янтарно-золотистыми, это так красиво, и Лука закатывал глаза в ответ, игнорируя внезапный прилив тепла на своем лице. Сейчас там сидит другая пара. Они держатся за руки. Лука отводит взгляд. А потом девушка с любопытством протягивает ему чек: — А где же другой парень? Лука лишь моргает в ответ. — Высокий, — добавляет она, приподняв бровь, смахивая что-то со своего фартука легким движением: — Ну тот, что всегда приходил с тобой? Твой парень, верно? Весь воздух покидает легкие Луки. Такое ощущение, словно кто-то пнул в самый центр его груди. Он пытается заполнить тишину: — Сегодня только я. Прости. Она машет рукой: — Все в порядке. Но передай ему привет от нас, хорошо? Он всегда такой милый. Лука кивает. Он отходит от прилавка и ждет свой заказ, уставившись на свою обувь, на пятно грязи на своем правом кроссовке, и пытается отогнать внезапное жалящее чувство в своих веках, затем берет свой готовый кофе и уходит.

*

Дни Луки сливаются воедино. Сначала он пытался бороться с этим, а потом сдается. Так проще, в какой-то степени. Большую часть времени он чувствует себя хорошо. Слегка скучающим, немного уставшим и так, словно что-то выпотрошило его грудь, но все по-прежнему в порядке. Он игнорирует странные взгляды, которые кидает на него Лиза, и отмахивается от попыток Мики заговорить с ним, игнорирует все, что не вписывается в рамки обычного разговора. Лука не хочет говорить ни о чем глубокомысленном. Он не хочет выкладывать свои эмоции на всеобщее обозрение и он устал показывать кому-то то, в чем он не нуждался, что-то, что было лишним для него. Он устал от чувств. Он показал Элиотту, говорит он себе, даже если этого не следовало делать, и когда все снова вернулось к нему, он снова выплеснул все это, несмотря на себя, рассказав Яну. И этого хватит. На данный момент это не их дело, не Лизы и не Мики, или кого-либо еще, только его. Он привык, медленно и осознанно, скрывать свои мысли об этом. Лука превратил свое разбитое сердце во что-то меньшее, спустя какое-то время превратил его в то, с чем легко обращаться. Ему все также тяжело засыпать, но он справляется с этим за учебой, день за днем. Они с Элиоттом иногда переписываются, возможно, и слегка натянуто, каждый их разговор отделяется от другого большим отрезком времени. И последний из них был три дня назад, когда Элиотт написал ему, "хей, софьян сегодня устраивает посиделки с настольными играми, ты с нами? будет весело!" и Лука смотрел на сообщение целую минуту, прежде чем напечатать, "прости, надо закончить статью". Элиотт ответил, "ох, ладно, ничего страшного!" и на этом всё закончилось. Пальцы Луки зудели от желания написать ему, "прости" или "я скучаю по тебе", или еще какое-то бессмысленное дерьмо, так сильно, что, в конце концов, ему пришлось выключить свой телефон. Они виделись в начале этой недели, раздумывал Лука, Элиотт и он, быстро и скудно пообщались на протяжении целых пятнадцати минут, прежде чем Элиотт, получив от кого-то сообщение, понял, что ему нужно возвращаться в студию. Все прошло достаточно хорошо. Раньше все было не так. И, если Лука будет честен с самим собой, такой контраст причиняет острую боль, пока он лежит в постели, слишком уставший, чтобы фильтровать свои мысли, но недостаточно уставший, чтобы уснуть, продолжая перечитывать их старые переписки. Никогда такого не было — до того, как все случилось, и пока это происходило тоже. Но сейчас это так. Луке приходится привыкать к этой мысли каждый раз, когда он видит Элиотта, каждый раз, когда кто-то упоминает его, снова и снова. Это как синяк, о котором он постоянно забывает, вспоминая только тогда, когда боль возвращается. И сейчас, это так. Это все из-за него. В целом, однако, Лука в норме. Он более уставший, чем обычно, и слегка не в себе, но он берет на себя последние смены на работе и уходит с нее, когда на улице уже темнеет, небо серое, черно-голубое, и бродит по городу, прогоняя боль. Иногда, когда он уходит особенно поздно и идет домой от автобусной остановки или просто блуждает по лабиринту улиц, он заглядывает в окна других людей, в проблески их жизней. Он часто проделывал это, когда был моложе, и эта привычка никуда не исчезала, а превратилась во что-то меньшее, осевшее на его костях. И вот, блуждая, Лука время от времени мельком замечает — кто-то готовит еду на кухне, мать читает сказку на ночь своему ребенку, пара обнимается на диване перед телевизором, два силуэта качаются посреди комнаты под мелодию, которую Лука не слышит. Эти вещи не принадлежат ему, но он продолжает наблюдать за сценами из чьей-то жизни, за любовью и теплом сквозь окна, окрашенных золотыми оттенками от прикроватной лампы. И это — вот что это. Похожие вещи. Элиотт никогда ему не принадлежал. Элиотт всегда принадлежал чему-то другому, другому дому, другому сердцу, как вспыхивающая секунда, появился и исчез. Но Лука все же попытался, хоть и на мгновение, взглянуть на то, каково же это иметь тепло, такую домашнюю обстановку и привязанность. А потом, что же, потом он был таким небрежным и он потерял самого себя, пока продолжал искать что-то на протяжении долгого времени, начал надеяться на вещи, которые никогда не предназначались для него. И этот украденный момент был слишком хорош. Элиотт просто опустил жалюзи.

*

— Лука Лалльман, — слышит он, отвечая на звонок: — Что, черт возьми, ты с ним сделал? Лука был занят, пытаясь выбрать между двумя почти идентичными соусами для пасты, когда зазвонил его телефон. Сегодня в супермаркете полно народа; на заднем плане он слышит крики детей и обычный гул общественного места. И сейчас, отодвинув телефон от лица, он смотрит на экран. И, нет, он правильно прочитал номер звонящего. Это Софьян, точно он: — Что? Лука до этого никогда не слышал, чтобы голос Софьяна звучал так сурово: — Думаю, ты знаешь, о чем я, Лука. Лука хмурится, переминаясь. Но все же произносит: — Нет, я правда не понимаю, о чем ты. — Что ты сделал с Элиоттом? Лука моргает, затем еще раз. Имя слегка жалит, неприятно отзываясь в чувствительном месте, обработанном с недостаточной осторожностью. На мгновение, он чувствует себя брошенным. Но, ничего страшного. Он пытается вспомнить, когда в последний раз он слышал, чтобы Софьян звучал так строго, но в голову ничего не приходит. Часть его мозга, как ни странно, задумывается, а не влияние Иман ли это, но затем он прогоняет эту мысль, потому что Иман может быть резкой, но она никогда не бывала настроена так враждебно. Он переходит от стойки с соусами к стойке со специями, где меньше людей, и останавливается там: — Я ничего не сделал. Софьян раздраженно цокает языком. — Тогда почему, — говорит он: — Он вот уже почти на протяжении месяца такой несчастный? Он практически не разговаривает с нами. Он едва ли отвечает на звонки. Однажды я упомянул тебя в разговоре, и он чуть не заплакал. Это как-то связано с тобой, Лука, только он не говорит мне, что именно. И так, что ты сделал? Лука сглатывает. Внезапно, его горло сжимается, но он борется с этим: — Так, подожди, — бормочет он, радуясь, что напряжение не передаётся по телефону: — Я видел Элиотта неделю назад, и он выглядел хорошо. Возможно, не совсем хорошо. Возможно, слегка истончившимся по краям, или изнурённым; возможно, линия его рта была слегка напряженной, тени под глазами выглядели темнее, чем обычно. Но он не выглядел несчастным. Лука, будем говорить по правде, видел его в состоянии и похуже. И, в любом случае, Лука не мог выяснить причину этого, не тогда, когда все между ними осложнилось. Он просто предположил, что Элиотт, должно быть, допоздна работал над каким-то проектом или над чем-то еще, с чем ему нужно было разобраться. Лука никогда не узнает. Уже нет. — Ну, он не в порядке, — говорит ему Софьян: — Ему плохо, Лука. Я едва вижу его, но все же могу сказать, что что-то действительно не так, так что либо ты его не очень то и хорошо знаешь, либо просто игнорируешь это. Пальцы Луки дрожат, сжимая телефон: — Знаешь... — Нет, послушай, хорошо? — Софьян прерывает его, а затем вздыхает, и что-то в его голосе становится мягче, как тающий на солнце лёд: — Я не сержусь на тебя из-за того, как ты к нему относишься, хорошо? Я понимаю, что это не то, что ты можешь выбрать, и ты не можешь это контролировать, и ты, ну, в общем, ничего ему не должен. Я злюсь, потому что думаю, что что-то случилось, и теперь ты относишься к нему как к… Он продолжает говорить, а разум Луки просто останавливается. Голос Софьяна продолжает монотонно звучать в его ухе. Как ты к нему относишься, сказал он. Это не то, что ты можешь выбрать. Значит, доходит до него — Элиотт действительно знает — хотя и не в первый раз. Лука чувствует головокружение от этого понимания. Элиотт и правда знает и, очевидно, рассказал Софьяну об этом. Он рассказал Софьяну, а ещё, вероятно, и Идриссу, и теперь они, возможно, знают, что они спали друг с другом, и возможно, как все закончилось. О том, как все зашло слишком далеко. О списке правил, которые никогда не работали. Или лишь это — я думаю что, возможно, Лука влюблен в меня. И я должен как можно мягче отшить его. Озноб пробегают по его коже. Одно дело, когда Элиотт знает, и то, что он решил снова стать просто друзьями, будто между ними ничего не произошло, но это — рассказать своим друзьям, подробно или в общих чертах, — полностью, блять, уничтожает Луку. Если они знают, теперь все по-настоящему. Если они знают, то теперь все реально, как самая осязаемая вещь, и черт возьми, Лука хочет повесить трубку. Стыд полыхает в его животе, словно он проглотил угли. Он снова и снова, как толчки землетресения, возвращается к нему. Лука вздыхает. — Я не игнорирую его, — говорит он. На этот раз, странность его голоса слышна отчётливо и ясно, он уверен в этом: — Я не… я не знаю, что он сказал тебе, но это не так. Мы правда не так часто разговариваем, но я бы не стал. Я бы так не поступил, Софьян. — Он ничего мне не сказал, вот в чем проблема, — говорит Софьян. Это больше похоже на вздох, чем на что-либо еще: — Все, что мне удалось вытащить из него, это то, что вы, вроде как, поссорились? И что сейчас вы не общаетесь так тесно. Но, черт возьми, Лука. Я понимаю, что из-за определённых вещей ты можешь чувствовать дискомфорт, но не думаю, что ты должен был исчезать вот так. Из-за определенных вещей. Лука с силой прикусывает губу: — Это была его идея. — Что? — Элиотт предложил это, — говорит он. Это правда, в конце концов: — Ну, то, что мы не видимся так часто. Софьян делает паузу: — Это не похоже на него. Лука пожимает плечами. Он чувствует, как тяжесть опускается на них. — Ага, ну что же. Даже если мы с ним не.... не общаемся как раньше, я бы не.... Знаешь. Не бросил бы его в таком состоянии. Софьян издает тихий звук. Его гнев, по-видимому, исчез: — Я и не думал, что ты так можешь поступить. Вот почему я был так зол. Они оба замолкают на мгновение. Лука слушает, как он дышит. — Понимаешь, Элиотт попросил нас не вмешиваться, — спустя время говорит ему Софьян: — Но я просто хочу помочь. И прости, что накричал. И мне жаль, что между вами сейчас, кажется, все не так просто. Но, то, что у вас, ребята, есть … должно быть, сейчас не совсем в порядке, но оно сильнее, чем все остальное. Элиотт придет в себя, хорошо? — а потом: — И еще кое-что. Лука? Лука мычит. Он немного ошеломлен фразой, то, что у вас, ребята, есть. В его разуме вращается, скажи ему, что у тебя ничего нет. У тебя ничего нет, ты все испортил: — Да? — Знаешь, мы также и твои друзья. Я и Идрисс. Я знаю, что это, наверное, тяжело, но мы всегда рядом, если когда-нибудь понадобимся тебе. Лука чувствует жжение в своих глазах. Он моргает, снова и снова. — Спасибо, — говорит он и кладет трубку.

*

Затем, некоторое время спустя, вот что происходит — Лука бежит вниз по лестнице, потому что он уже опаздывает на работу и все ещё находится в университете, когда он, спотыкаясь, врезается в кого-то и почти сбивает его с ног. Его книги разлетаются по ступенькам. Рука, удерживающая его за плечо — единственное, что не дает ему упасть прямо вниз. — Извините, ох, черт, извините, — бормочет он, а затем... — Лука? Он смотрит вверх, предложение обрывается на его языке. Люсиль поднимает брови на него. Ее пальцы все еще осторожно держат его руку. — Ох, — слышит себя Лука: — Привет. Люсиль не одна. Прямо за ней на лестнице стоит другая девушка, прижавшись к стене, куда она, должно быть, переместилась, чтобы увернуться от книг и бумаг Луки, разметавшихся по лестнице. Лука замечает ее короткие рыжие волосы, и то, как ее ладонь свободно держит руку Люсиль, но затем их пальцы расстаются, когда Люсиль подходит ближе к Луке, другой рукой продолжая держать его плечо. Девушка поднимает на него брови, ее губы мягко изгибаются. Лука снова переводит взгляд на Люсиль, когда она говорит: — Ты в порядке? Она выглядит точно так же, как тогда, когда Лука видел ее в последний раз. Ее волосы волнами, завиваясь, спадают вокруг ее лица. На ней красное платье в оттенке, идеально подходящем к ее помаде. Ее рука лежит на его плече, словно она пытается удержать его на месте, но Лука пожимает плечами, и ее пальцы разжимаются. — Да, — говорит он, сглатывая: — Еще раз прости. Если честно, Люсиль всегда выводила его из равновесия. Они никогда не были друзьями. Частично потому, что в этом не было необходимости или даже шанса, когда Лука лишь мельком видел, как она входит или выходит из квартиры Элиотта, или слышал упоминания о ней в разговорах, но также частично потому, что она всегда была. Что ж. Она всегда была слишком идеальной. Он смотрит на ее сейчас и снова задумывается об этом. Луки не было рядом, когда они с Элиоттом влюбились, но он был там, когда они все же немного были счастливы друг с другом, и она всегда казалась ему почти безупречной, со своим терпением, со своими красивыми волосами и она всегда была рядом, если Элиотт нуждался в ней. Когда они с Элиоттом расстались, ее образ исчез из головы Луки, но напоминание осталось. И Лука знает, что она вовсе не так безупречна, и не потому, что она и Элиотт расстались так, как они расстались, а потому, что никто не безупречен, вот и все, но, по его мнению, это то, что ближе всего к Люсиль. Она словно воплощение мира, хороших отношений и доверия. То, на что вы можете положиться. Лука никогда не был таким, будучи слишком сосредоточенным на себе. Это не так важно, но прямо там, на лестнице, он думает об этом. Смотрит на Люсиль и в мгновение ока размышляет о том, какое же здесь несоответствие — его образ и образ Люсиль накладываются друг на друга, как изображения поляроидов. Здесь нечего сравнивать, но он все равно делает это и в конечном итоге приходит к этому — Лука всегда был менее... менее терпеливым, менее заслуживающим доверия, менее хорошим в отношениях. Он был хорош в отвлечении. В сексе. Это то, в чем он был хорош, в конце концов, думает он, только в этом и больше ни в чем, и из-за этого он чувствует легкую усталость. — Ничего страшного, — говорит Люсиль, приседая, чтобы поднять его книги, и Лука, моргая, сглатывает. Затем, также наклоняется и запихивает листы бумаг меж случайных страниц и складывает книги в руки, кивает, когда Люсиль говорит ему: — Просто будь осторожен в следующий раз. Он встает: — Буду. Она слегка улыбается ему, машет рукой и уходит. Ее подруга, следуя за ней, кидает на Луку взгляд через плечо, и когда они поворачивают за угол, Лука замечает, как она поворачивается к Люсиль и что-то говорит ей, обвивая рукой ее плечо, и затем они исчезают из его поля зрения. И, знаете, то, что произошло — не вина Люсиль. Это не имеет к ней никакого отношения. С Лукой она всегда была милой. Даже когда ее отношения с Элиоттом висели на волоске, трещали по швам, она по-прежнему оставалась вежливой. Лука не имеет ничего против нее. Лука и не должен быть против нее. Но мысли о ней следуют за Лукой, когда он выходит и спускается по улице, и он также думает о ней на работе, о том, как хорошо она всегда выглядела рядом с Элиоттом, о двух прекрасных людей, вырезанных из страниц журнала и помещённых в скучные сцены и скудные сценарии, или сколько времени она провела с Элиоттом, время, которое Лука никогда не смог бы измерить. Как Люсиль всегда так или иначе вписывалась, как ее жесты с Элиоттом казались почти синхронными, как они знали друг друга, почти наизусть. До самой сути вещей. Как Люсиль видела, скорее всего, все вещи, которые Элиотт не покажет когда-либо кому-то ещё, вещи, лежащие в основе всего, вещи, которые формируют его, все то, как Лука думал, что он мог увидеть и в чем ошибся. У нее был Элиотт только для нее в течение столь долгого времени, в то время как Лука просто позаимствовал его на какое-то время, прижав близко к своему сердцу, Элиотта, не желающим этого, Элиотта, ощущающим неприязнь. Как это может, в конце концов, соответствовать чему-либо?

*

И вот, наступают выходные. Лука должен был знать, что покой и тишина со временем, как обычно, будут отняты у него. На этот раз, все начинается гладко — сначала в групповом чате приходят уведомления, а затем, в субботу, Артур у его двери, Базиль оттаскивает его с дивана. Ян тоже здесь. На мгновение, все это напоминает какую-то операцию. — Попрощайся со своей скучной ночью, — говорит ему Базиль в один момент, а в следующий — он уже роется в шкафу Луки, ища, бог знает что: — Мы выходим в свет, чувак. Лука говорит: — Я бы предпочел отказаться, — что по большей части остается незамеченным. Ян лишь кидает на него взгляд через плечо Базиля, с чем-то вроде: не злись, или, возможно, все будет не так уж и плохо, Лу. Честно говоря, Лука не злится. Он даже едва ли протестует, когда Артур протягивает ему более-менее хорошую футболку и пытается привести в порядок его волосы. Видите ли, он и правда не чувствует ту злость, которая должна была появиться, когда его вытаскивают наружу, в то время, когда он предпочел бы завернуться в кокон на кровати и не двигаться в течение недели, у нее даже не было и возможности появиться, и поэтому, терпит поражение. Он и правда не замечает, как они добираются до клуба — только то, как Базиль выталкивает его из такси на бордюр — или, чуть позже, не замечает, как выпивка оказывается в его руке, как его тащат на танцпол и как толпа поглощает его. Все нормально. Он не был здесь раньше. Музыка слишком громкая, а атмосфера, совсем немного, головокружительна. То, что должно быть воздухом, лишь половину является им и на половину включается в себя неоновые огни, и сигаретный дым, и звон стаканов. Здесь неплохо, правда, когда Лука оглядывается и замечает, что сегодня вечером парни притащили сюда большую часть их друзей — Софьяна, Алексию и Манон. Они не часто выходят куда-то вместе. Лука не может вспомнить, когда случилось такое в последний раз. Он пьет свой напиток, что-то сладкое и полупрозрачное, и позволяет времени растянуться. Элиотт тоже здесь. Это обычное замечание, думает Лука про себя, и ничего больше. Конечно, он здесь, потому что, почему бы ему не повеселиться, не возвыситься над толпой, почему бы ему не прийти, когда все остальные здесь. Когда Лука впервые видит его, что-то, словно иглой, пронзая, вонзается в его грудь. Больно лишь немного. Они друзья, Элиотт и он. За последние несколько недель Лука неплохо справился с тем, чтобы отбросить тиски со своей груди, чтобы снова быть рядом с Элиоттом, даже если только на расстоянии вытянутой руки. Сначала, он просто бросает на него лишь один взгляд, а затем Лука, повинуясь инстинктам своего тела, полностью поворачивается к нему. Видите ли, дело в том, думает он, что он всегда будет поворачиваться и повсюду искать Элиотта. Им, возможно, сейчас не так комфортно друг с другом, но — все просто. Элиотт — это солнце, а Лука — подсолнух, который, извиваясь, своим лицом ищет тепло, или что-либо еще. Под огнями клуба, Элиотт выглядит хорошо. Софьян, скорее всего, преувеличивал, лениво думает Лука и не понимает, почему у него перехватывает дыхание. Элиотт не выглядит грустным, несчастным или чем-то в этом роде. Во всяком случае, все наоборот. Он улыбается — Идрисс притягивает его за плечи все дальше в клуб, а Эмма наклоняется вперед, говоря что-то им обоим, и что бы там ни было, Элиотт улыбается. Лука, в течение нескольких недель, не видел, чтобы он так широко улыбался. Элиотт просто больше не улыбается так рядом с Лукой, потому что все, что между ними сейчас — это быстрый неловкий обмен взглядами и тщательно продуманные разговоры, которые кажутся инородными, и Лука примет все, что сможет, но… Но он скучает по его настоящей улыбке. Он отводит глаза, прежде чем успеет сделать что-то тупое. Возможно, до того, как Элиотт поймает его взгляд. До того, как Лука подойдет к нему и скажет что-то глупое или обнимет его, что он пытался не делать в течение нескольких недель, прежде чем все вещи, с которыми он боролся, всплывут на поверхность, где им совсем не место. Он знал, что Элиотт справляется намного лучше, чем он, и то, что он занят, слегка нервничает, переживает и чувствует себя неуверенно, но в целом — хорошо. Он знает. Его это не удивляет. Он выпивает свой напиток, продолжая смотреть в сторону.

*

Через неопределенное количество времени, Лука почти сдается. Он направляется к большим кожаным диванам, спрятанных в углах клуба. Толпа к настоящему моменту немного уменьшилась, и музыка превратилась во что-то иное, на что-то менее напоминающее наковальню, на что-то более мелодичное. Диван пахнет сигаретным дымом и затерт в некоторых местах. Когда Лука садится, задняя часть дивана впивается ему в лопатки. Но, к этому моменту, Лука сгорает от нагретого воздуха и от трех выпитых им напитков, поэтому не обращает на это внимания. И он сканируя толпу и, словно камушки из пруда, вылавливает из нее своих друзей. Ян и Эмма разговаривают в противоположном углу. Манон обнимает Иман, танцуя с ней на танцполе. Базиль и Артур разговаривают с Дафной, которой, кажется, слегка не комфортно. Затылок Алексии, который он время от времени замечает, пока она прорывается сквозь толпу. Идрисс опирается на столешницу в баре, Софьян сидит на стул рядом с ним, покачиваясь под музыку. И Элиотт… — Привет, — в этот момент слышит Лука, и диван рядом с ним прогибается под чьим-то весом. Хорошо. По-видимому, Элиотт здесь. Что-то проникает в вены Луки, что-то горячее и паническое, тепло иного рода по сравнению с тем, во что он был погружен до этого: — Привет. Элиотт держит в руке свой напиток, размешивая его в стакане легким движением запястья. Кольца на его пальцах, улавливая свет, отблескивают серебром. Он говорит: — Веселишься? — Да, — говорит Лука, затем слегка прокашливается. Он моргает, глядя на пальцы Элиотта, сжимающих стакан: — А ты? — Ох, конечно, — говорит ему Элиотт: — Здесь классно. Лука мычит в знак согласия. Никто из них ничего не говорит после этого. В помещении нет ни малейшей тишины, со всей этой музыкой и смехом, но воздух между ними, кажется, наполнен ею. Это не ново. Их успехи в общении то увеличивались, то снова уменьшались и, и теперь, по-видимому, сошли на нет. Лука может принять это, даже если и ощущает пульсацию в своей груди. Он отводит взгляд от пальцев Элиотта, заставляет себя перевести взгляд на лицо Элиотта, и его зрение расплывается. Надо признать, он слегка пьян. В прошлый раз, когда он был таким пьяным, он был в объятиях Элиотта, нелепо целующим его. Воспоминание об этом, в течении одной секунды и следующей, выбивает воздух из его легких. Но они больше не занимаются таким. Они больше ничем не заниматься. Все в порядке. — О, боже, — говорит Элиотт, и Лука с опозданием понимает, что продолжает смотреть на лицо Элиотта, на контуры его профиля. Вблизи Лука замечает тени под его глазами, и напряженную линию его плеч. Он задается вопросом, а значит ли это что-то. Но, скорее всего, это всего лишь из-за огней клуба, трюк неоновых огней. Элиотт делает широкий жест, держа напиток в руке: — Что они делают? Лука медленно сканирует толпу, и ему требуется лишь мгновение, чтобы понять, кого именно Элиотт имеет в виду. Идрисс и Базиль стоят возле небольшой сцены, скрытой за баром, и держат в руках микрофоны. Базиль опирается на что-то, что напоминает штатив, но также и бильярдный кий, выкрикивая что-то. Идрисс борется с проводом и почти спотыкается об него, затем поднимает большой палец вверх, словно гордясь тем, что ему удалось остаться в вертикальном положении. Лука моргает, а затем Артур появляется рядом с ними на сцене, приобняв Идрисса за плечи. — Думаю, — говорит Лука: — Они собираются петь. — Блять, — произносит Элиотт, затем допивает остатки своей выпивки за один раз. Но он улыбается. Резкий изгиб его губ напротив стакана, когда он поднимает его к губам, смягчается, когда он опускает опустошенный стакан обратно вниз: — Я должен посмотреть на это поближе, — говорит он, и в его голосе уже звучат угли веселья. Он встает, затем смотрит на Луку большими нетерпеливыми глазами: — Ты идешь? Его улыбка неуверенна и застенчива, как обычно, когда он рядом с Лукой. Но она также ярка, как неоновые огоньки. Лука чувствует, как кивает в ответ. — Да, конечно, я… — начинает он, затем вяло добавляет: — Через секунду. Элиотт, сглотнув, произносит: — Конечно, — и уходит. Лука остается позади и наблюдает за происходящим — наблюдает за тем, как Идрисс кричит, когда видит, что Элиотт приближается к ним, как Базиль передает ему в руки микрофон. Некоторые люди тоже приближаются, чтобы понаблюдать за суетой. Софьян там, с Иман, обвивающей рукой его талию, как две части головоломки, которые слились воедино. Артур суетится с микрофоном, и Идрисс пытается помочь ему, но, в конце концов, лишь выбивает его из руки, и они оба смеются, будто это самая забавная вещь, случившаяся с ними за весь день. Элиотт стоит в стороне и наблюдает за этим. Выражение его лица, мягкое и открытое, наполненное теплом. Вот какой Элиотт человек. Он солнце. Он согревает, заставляет людей чувствовать себя счастливыми и яркими, своим появлением делает все лучше. Его так много. Он, одновременно, наполняет комнату и всех вокруг своей красотой. Он, счастливый, смеется со своими друзьями. Он хорошо проводит время. Он подошел к Луке, чтобы поговорить с ним, узнать, как он, потому что он хороший человек. У него доброе сердце. Это все, что когда-либо было и будет — Элиотт был добрым, Элиотт был ярким, проникал в жизнь Луки через просветы в шторах на его окнах, заставляя поворачивать голову, отыскивая его. Вот какой Элиотт. Лука получил свою долю, но он не может сохранить его лишь для себя. Он никогда не мог. Это никогда не должно было быть чем-то еще, а лишь обычным проблеском, обычным броском взгляда. Элиотт в порядке. Похоже, у него все хорошо. Что-то словно скручивается внутри груди Луки, сад его чувств мертв, но он выживет. У него есть опыт. И, видите — эта сцена полна счастья. Ни одна из мыслей Луки не печальна. Но в его глазах неожиданно покалывает, и он внезапно чувствует себя крошечным и таким одиноким в этом море людей. Одинокой луной в небе. Лишенным солнца. Он ищет свою куртку, хлопает по ней, проверяя свой телефон и ключи. В его разуме появляются странные параллельные изображения, две картинки, схожие по шаблонам и разные по результатам — эта и другая вечеринка, это и подобное чувство, камни в его горле, его грудь, напоминающая поле боя. Недосягаемый вид смеющегося Элиотта, и его сверкающих глаз. я иду домой, отправляет он в групповой чат и уходит. На этот раз, никто не следует за ним.