things i forgot to tell you

Каждый рисунок на стене Элиотта представляет собой что-то, что принадлежит ему. В основном это представляет собой абстракцию и то, что только он сможет расшифровать, но ему это нравится. Это секрет, спрятанный у всех на виду. Прямо там, на стене его гостиной, где люди могут посмотреть и поразмышлять, но не получить достоверных ответов на свои вопросы. Секретность мысли — это не то, к чему привык Элиотт, не тогда, когда ему приходится рассказывать обо всем врачам, терапевтам, родителям и незнакомцам. И с этим, что принадлежит ему, он должен справиться. Итак, а здесь — его разум, белый холст с яркими штрихами цвета и с более приглушенными, словно оттенки хороших дней на заднем плане. Память о его детстве, озере, которое даже в безветренные дни, никогда не бывало спокойным. Темные звездные ночи, которыми Элиотт любит упиваться, когда он слишком увлечен своей работой в студии и уходит только тогда, когда на улице уже стемнело, и огромное пространство созвездий приветствует его прямо над головой, словно чувствуя, что он единственный человек во всем городе, наблюдающий за ними. Серые быстрые наброски того, как волосы его мамы завиваются возле ее ушей, или как смеется его отец. Все это принадлежит ему. Все это и многое другое.

*

Днем, после окончания занятий, когда все покинули студию, а лекционные аудитории погрузились в тишину, Элиотт остается и начинает рисовать. Или же пытается. Он предполагает, что это лучший способ выразить все, но все, что у него получается, выходит либо посредственным, либо просто ужасным, заурядным, пустым, и часть его думает, что это логично, прежде чем другая часть его разума не отбрасывает эту мысль прочь. Студия кажется такой большой и слишком тихой. Он устанавливает холст прямо у окна, опускает кисть в серый, розовый, пурпурный и белый, пытаясь что-то сотворить, но ничего не получается. Мазки цвета выглядят неуместно. Краски лишь смешиваются друг с другом и больше ничего не происходит. Элиотт продолжает рисовать. В эти дни это все, чем он занимается. Не похоже, чтобы у него были другие дела, и здесь нет никого, кто смог бы увидеть, как он продолжает кусать нижнюю губу и как слегка дрожит его ладонь, слишком сильно пальцами сжав кисть, поэтому он продолжает рисовать и когда заканчивает, он просто оставляет холст на месте, не беспокоясь о том, выгорит ли рисунок на солнце. Он идет к раковине, моет кисти и сушит их, улавливает свое отражение в забрызганном краской зеркале в углу, и снова прикусывает губу. Его лицо, размышляет он, похоже на картину. Не имеет цели и смысла, состоит лишь из одних и тех же цветов, бледнеющих под солнцем. Серый цвет под его глазами, розовый цвет кожи, пурпурный синяк на шее — все сливается воедино. Элиотт смотрит, и смотрит, и замечает тот же беспорядок, тот же самый бессмысленный хаос. Его рот — бледная, изломанная линия. Он проводит рукой по лицу, не желая больше смотреть на него, а затем уходит, потому что на улице уже стемнело.

*

Ивонна жестом показывает ему, чтобы он подошёл, когда занятие заканчивается, и Элиотт идет к ней. Он наблюдает, как она улыбается уходящим студентам, а затем она улыбается и ему, поэтому он улыбается в ответ. — Элиотт, — говорит она ему, слегка возясь с бумагами на своем столе, затем отталкивает их, опираясь бедром об стол: — Есть кое-что, о чем я хотела бы поговорить с тобой. Элиотт кивает. Затем наблюдает, как Ивонна, вздохнув, приподнимает свои очки в красной оправе на переносице. Она провожает последних учеников взглядом, когда они выходят из помещения, а затем, остаются лишь они, Элиотт и она. Элиотт переминается. — Это довольно деликатная тема, — говорит она, избегая вступления, повернувшись к нему. Элиотт наблюдает, как что-то пробегает по ее лицу. Затем она продолжает: — Знаю, я должна была упомянуть об этом раньше. Понимаешь, я хочу извиниться. За то, что я сказала на выставке. Элиотт смотрит на нее. Затем, слишком уж неуверенно, произносит: — Что? Ивонна пожимает плечами, что выходит совсем иначе: — Я не должна была так говорить. Теперь я понимаю, что это было бестактно. Я позволила себе, возможно, небольшую вольность, и это просто выскользнуло от меня, и мне очень жаль. Вот что я хочу сказать. Думаю, я поставила тебя в неловкое положение, что никогда не было моим намерением. Что-то, внезапно, жалит Элиотта в самый центр груди: — Нет, все… все нормально. — Надеюсь, несмотря ни на что, вы хорошо провели время, — продолжает Ивонна. Элиотт смотрит на то, как ее черты, кажется, смягчаются, как легко она возвращает воспоминания о том вечере, в то время как Элиотт избегал их в течение нескольких недель. Он делает вдох. Пустой, но внезапный: — Твой друг хорошо провел время? Лука, верно? — Да, Лука. Да, — говорит Элиотт в ответ, и имя обжигает его язык. Он сглатывает. Его горло сдавило: — Думаю, ему понравилось, да. Выставка. И вот так внезапно, все появляется. Элиотт боролся с воспоминаниями, со всем, что у него осталось, и ему удалось протолкнуть их куда-то далеко, где они будут казаться менее чудесными и менее приносящими боль, но теперь они снова здесь. Все, здесь и сейчас — вкус вина, музыка в воздухе, и то, какой тёплой ощущалась кожа Луки по сравнению с кожей Элиотта, как сияли его глаза, насколько широкой была его улыбка. Элиотт, хоть и на короткое время, обладал этим. На протяжении какого-то времени, это принадлежало ему. Дело вот в чем — он хочет, чтобы то, что он тогда сказал Ивонне, не было произнесено. Те слова в панике просто выскользнули от него. Он позволил им покинуть его губы, потому что он мог держать Луку в своих объятьях, и прижаться губами к его коже, и думать обо всех невероятных вещах, касающихся его, желая, чтобы все эти виды чудес произошли, но правда была в том, что они не были вместе. Не официально. Элиотт полагал, что они могут прийти к этому, когда он стал слишком наивным и стал надеяться, и когда Лука внезапно поцеловал его или уснул в его постели, но. Но, тогда, он вспоминает, как выглядел Лука, когда Ивонна произнесла это, когда Элиотт рискнул взглянуть на то, как он, возможно, тоже смотрит на него, на то, что, возможно, проглядывается в его глазах та же вещь, которую Элиотт видел в своих на протяжении нескольких недель. Но Лука не повернулся. И сейчас, Элиотт думает о том, как Лука сжался и внезапно выглядел таким сконфуженным, или нервным, или встревоженным. Словно мысль о том, чтобы быть вместе с Элиоттом, буквально. Расстроила его. Это причиняет боль. Он пытается отдышаться. Напротив него Ивонна. теперь улыбаясь, хлопает в ладоши. — Ах, это же замечательно, — говорит она более ярким голосом. Элиотт снова и снова моргает, а затем поднимает глаза на нее: — Такое облегчение, что ты не злишься! Есть кое-что еще, о чем я хотела бы спросить у тебя, на самом деле, понимаешь… — а затем Элиотт стоит и слушает ее речь о другой выставке, которую она собирается устроить в следующем месяце, и хочет ли он, на этот раз, присоединиться. Элиотту не удалось нарисовать что-то хорошее за прошлые недели, хотя он и проводил в студии в три раза больше времени, чем до этого. Но, все же, он произносит: — Я подумаю об этом. — Отлично! — отвечает она ему, а затем отпускает его с широкой улыбкой и желает удачи. Уходя, ему не удается улыбнуться в ответ.

*

Сейчас, время протекает по-иному. Элиотт ощущает, как начинаются и заканчиваются его дни, все время пытаясь наполнить их чем-то. Ему знакома такая модель, но он переосмысливает ее — всего слишком много или слишком мало, никогда не бывает промежуточной ступени. Это как плавать в воде. В какой-то момент, он на берегу, мир вокруг вялый и замедленный, а затем, лишь моргнув, он понимает, что уже посреди океана, не понимает, как он туда попал, рядом с линией горизонта, лишен чего-то. Вот что он чувствует. Время течет медленно, затем слишком быстро, затем снова замедляется. Но он преодолеет все. Его голова переполнена, но он справится и с этим. Видите ли — Лука всегда мог взять нити спутанных мыслей Элиотта и распутать их, но теперь его нет рядом, чтобы успокоить шум его разума. Что есть, то есть. Проходит время. Элиотт изредка встречается со своими друзьями. Он нацепляет улыбку на свое лицо и не дает ей покинуть его, пока не удостоверится, что остался один. Он делает то, что должен, запирается в студии до тех пор, пока его не прогоняют домой, с утра до ночи работает над своими проектами, блуждая к автобусной остановки и от нее. И однажды, он замечает Яна, с погруженными в карманы ладонями и курткой, застегнутой до самого верха. Их взгляды встречаются. Сначала что-то пересекает черты Яна и обостряется, словно в объективе камеры, и, как вода превращается в лед, принимает форму. Но, затем, ну — возможно, это трюк уличного фонаря, или, возможно, Ян замечает что-то на лице Элиотта, пока он был недостаточно быстр, чтобы скрыть это, или, возможно, он знает что-то, потому что его глаза снова наполняются добром, размытым мягкой акварелью. Но не то, чтобы это имело значения. Элиотту не хочется разговаривать, и Ян отводит взгляд от его лица и тоже ничего не говорит. Они безмолвно стоят. Что бы ни значило это изменение, оно мало что меняет. Элиотт понимает. Они садятся в разные автобусы. Элиотт уходит домой и, как и каждый вечер, долго не может заснуть.

*

Вот, что с Люсиль — они не друзья, не совсем, но они, также, и не не друзья. Элиотт не знает, как это назвать. Скорее всего, это нормально. — Привет! — радостно приветствует она его во вторник, когда Элиотт встречается с ней за обедом в Старбаксе. Это ужасное место — здесь шумно и многолюдно, а музыка ужасна, но Люсиль предложила здесь встретиться, и Элиотт просто согласился. Сейчас она наклоняется через стол, чтобы дружески поцеловать его в щеку, и скользит обратно на свое место. Ее парфюм одновременно сладок и незнаком. Подходит ей, лениво думает Элиотт и посылает ей улыбку. Это странно — плавать в этих водах. Элиотт не уверен, как справиться с этим, особенно со всеми происходящими вещами, с Лукой, с самим собой и со всем остальным. Ненадежная модель того, что сейчас у них с Люсиль, начавшаяся с их встречи на вечеринке, а затем то пугающее сообщение, ”элиотт, кажется, мне нужна твоя помощь”, затем часовой разговор о том, о чем они с Люсиль никогда не разговаривали, о всех людях, о чем-то, что затрагивает струны его души так, как он не ожидал. И сейчас, вот в чем дело. У них так много историй и не слишком хорошее расположение друг к другу, чтобы это стало чем-то значимым, и они также не сильно-то и настроены враждебно друг к другу, но все нормально. Для Элиотта это не неприятно; он лишь чувствует небольшую неловкость. Больше всего на свете странно то, что, когда Люсиль берет его за руку или прижимается губами к его щеке в знак приветствия, он ничего не чувствует, за исключением, в лучшем случае, дружелюбного отношения к девушке, которую он когда-то любил. Но, что же. Все закончилось давным-давно. И, если на то пошло, кто-то занял место Люсиль. Элиотт откидывается на спинку стула и отталкивает эту мысль. Напротив него, выражение лица Люсиль открыто, но ее глаза, словно выискивая что-то, слишком любопытны. Говорят, старые привычки трудно усмирить. — Как твои дела? — спрашивает она у него. Элиотт пожимает плечами. — Занят, — говорит он, ведь она узнала бы, если бы он солгал. Так что, он не лжет. Доказательство этому повсюду — его забрызганная краской одежда и пятна от графита на щеке, которые он не вытер, кончики его пальцев, испачканные чернилами. Он много работал. И неважно, если все, что он задумывал, выходит дерьмовым. Неважно, проводит ли он все свое время в студии, потому что он едва ли может находиться дома или из-за того, что сейчас, без Луки, который мог заполнить его дни смыслом, у него в руках так много времени, и он понятия не имеет, что делать с этим: — Предстоящей выставкой. Люсиль обхватывает свою чашку кофе, но не подносит ее к губам: — Что-то грандиозное? Он снова пожимает плечами. И произносит: — Не совсем, — и правда в том, что он пытался слушать, когда Ивонна объясняла ему свою идею, но сейчас он ничего не может вспомнить из этого. Ничего страшного. Он барабанит пальцами по столу: — Ну, а что насчет тебя? Вот к этому он и стремился — Люсиль улыбается, заправляя прядь волос за ухо, и начинает рассказывать историю, звуча удовлетворено от того, что, наконец-то, ей удалось рассказать ее кому-то. Она говорит о стажировке, которую она проходит какое-то время, и о новом музее, в котором она побывала на прошлой неделе. Билеты были подарком, и она пошла туда не одна, как рассказывает она. Ее телефон лежит на столе, и пока она говорит, он загорается на короткое время от какого-то уведомления, и Элиотт мельком замечает фотографию на фоне Люсиль — рыжеволосая и темноглазая девушка с редкими веснушками на переносице, ее рот, очаровательно изгибаясь, широко раскрыт. Элиотт чувствует, как что-то развязывается в его груди. — Ну, вижу, у тебя все хорошо, — говорит он, вяло указывая на экран. Когда Люсиль тоже бросает взгляд на экран и замечает, что же он имеет в виду, она прикусывает губу. Что-то смягчается вокруг ее глаз. Элиотт узнает выражение ее лица; раньше она так смотрела на него. В другой жизни. — Надеюсь, — говорит она, и, на самом деле, это значит лишь, все хорошо. Элиотт знает ее. Она может и не произносить это вслух , но все же. Ее выражение лица — открытое, наполненное нежностью и теплом. Элиотт мимолетно задается вопросом, выглядит ли он так же рядом с Лукой, или даже сейчас, но затем отталкивает эту, наносящую боль, мысль. Вместо этого, он улыбается. — Я рад, — говорит он и в течение следующих тридцати минут фокусируется на чем-то другом.

*

Он переставляет книги на полке над столом, когда слышит стук во входную дверь, а затем как кто-то входит в квартиру. В течение двух очень длинных головокружительных секунд его разум сворачивается в углу и содрогается от надежды. Но затем он оборачивается, а там лишь Идрисс, стоящих в дверном проеме, снимает с себя куртку, отбрасывает обувь, и все, что поднялось в груди Элиотта, снова опускается. Он не знает, почему Идрисс здесь, но, вряд ли, это вообще имеет значение. У него есть подозрение, что, возможно, здесь замешаны оставшиеся без ответа сообщения, скопившиеся в его телефоне, а также то количество отклоненных приглашений на вечеринки или неубедительные оправдания на них. Но Идрисс посылает ему улыбку, и Элиотт улыбается в ответ. Пусть и выходит довольно натянуто. Это нормально. — Я был поблизости, — внезапно говорит ему Идрисс, прежде чем Элиотт успевает задать вопрос, о котором они сейчас оба подумали: — Хотел проверить, в порядке ли ты. Элиотт заходит в коридор, затем следует за Идриссом, когда тот направляется на кухню. Он говорит: — У меня все хорошо. И на этот раз, он тоже не лжёт. Как и Люсиль, Идрисс уловил бы эту ложь, и Элиотту все равно надоело лгать — либо другим людям, либо только себе. Он в порядке. Он ходил на занятия и занимался своими проектами, беседовал со своими профессорами, и они спрашивали у него, ты точно уверен, что с тобой все в порядке, Элиотт, и он сказал им то же самое. Что он в порядке. Просто устал, немного. От многих вещей. Они, Идрисс и он, прекрасно проводят время друг с другом. Идрисс делает себе кофе и бессвязно рассказывает о том, как прошел его день и не заостряет внимание на вынужденные ответы Элиотта или как он, словно отвлекшись, слегка опаздывает с ответом. Видите ли, Элиотт не отвлекается. Все не так. Он в порядке. Он находит фильм на одном из понравившихся ему каналов, и они, присаживаясь на диван, смотрят его. Элиотт думает о том, чтобы время от времени прокомментировать что-нибудь, например, саундтрек, кадры, работу камер, но потом передумывает. Идрисс и на это не обращает внимание. Солнечный свет проникает через окно. В последнее время, погода довольно-таки хорошая. Элиотт поймал себя за тем, что размышляет об этом, в течении тех последних нескольких дней, по утрам, когда он просыпается от лучей солнечного света, рисующих узор на его полу, на кровати, которая почему-то ощущается слишком большой, в квартире, которая почему-то кажется слишком пустой. Он старается не думать о причине этого, но обычно это именно то, что он делает. Однако, сейчас здесь и Идрисс. Элиотт фокусируется на этом. Когда фильм заканчивается, Элиотт просто продолжает переключать каналы, пока не находит другой, и делает вид, что не замечает те взгляды, которые Идрисс продолжает посылать ему, думая, что Элиотт не обращает внимания. Фильм старый. Что-то черно-белое. Что-то, что Луке бы не понравилось, твердит часть разума Элиотта. Что-то, на что он стал бы жаловаться, пока Элиотт не переключил бы канал и не поцеловал бы его. Элиотт отводит взгляд от экрана, продолжая смотреть на пол, пока внезапные тиски грусти, сжавшие его горло, не ослабевают. И, затем, Идрисс, словно понимая, о чем подумал Элиотт, нерешительно говорит, словно не уверен, а должен ли он вообще что-то говорить: — Знаешь, я разговаривал с ним сегодня. Мы наткнулись друг на друга. Сердце Элиотта ведёт себя по-странному. Он думает, ох. Не то, чтобы они с Лукой избегали друг друга. Это не совсем так. Элиотт не думает, что сможет перейти от каждодневных встреч с Лукой к тому, чтобы вообще не видеться с ним. И вот. Они изредка встречаются. Все не так, как раньше, но хоть что-то. Непривычные и неуютные десятиминутные встречи, наполненные неловким молчанием, в перерывах между занятиями Элиотта или перед рабочими сменами Луки, оставляющие Элиотта с болью в груди до конца дня. Но это лучше, чем ничего, поэтому Элиотт пытается. Даже когда он должен притворяться, что не замечает неловкость в тишине, появляющейся в их разговорах, а иногда и напряжение в улыбке Луке, или когда ему приходится проглатывать каждое последующее предложение, я скучаю по тебе, или, мне жаль, или множество других, более неуместных вещей. И, опять — Элиотт устал от лжи. Когда в его груди возникает боль, он даже не пытается скрыть ее. — Как он? — удрученно и тихо спрашивает он. Что-то смягчается вокруг глаз Идрисса, и линия его рта сглаживается. — Он выглядит даже хуже, чем ты, — отвечает он. Это тянет за какую-то нить внутри Элиотта, тянет до тех пор, пока что-то не пронзает его грудь. И, позже, Идрисс добавляет: — Элиотт, я знаю, что ты не хочешь это слышать, но я уверен, если бы вы вдвоем просто поговорили… — Ты прав, — вмешивается Элиотт, прежде чем Идрисс успеет сказать что-то еще: — Ты прав, я не хочу этого слышать. Он, поступая по-ребячески, увеличивает громкость на телевизоре. Дело в том, что здесь не о чем говорить. Нечего даже сказать. Лука был достаточно ясен, думает Элиотт, когда ушёл тем утром, ясен, когда отклонил звонок, когда Элиотт решил дать ему немного пространства и втайне надеялся, что Лука протянет руку, а все, что он получил в ответ — молчание. И поскольку Идрисс знает все, потому что Элиотт рассказал ему, он не настаивает. Они досматривают фильм. И, уходя, Идрисс крепко обнимает его.

*

Понимаете, Элиотт знаком с грустью. Со всеми ее проявлениями. Об этом записано в его медицинских файлах, вшитых в его мозг. Он знаком с ее горьким привкусом, когда кто-то говорит ему что-то грубое, химическое и искусственное начало депрессивного состояния, обжигающее ощущение драки или спора. А также, он знаком с разбитым сердцем. А разбитое сердце — это наблюдать за солнечным светом в своей комнате и чувствовать лишь уныние. Засыпать под звук собственного дыхания. Дело вот в чем — в течение очень короткого, захватывающего дух момента он действительно думал, что все получится. Что Лука может чувствовать то же самое. Это было здесь, когда он, зарывшись под одеяло вместе с Элиоттом, пах шампунем Элиотта и был одет в его одежду. Когда он смотрел на Элиотта, когда он благодарил его за ночь, когда он сказал, ты делаешь меня счастливым. Тогда, Элиотт хотел сказать ему, я люблю тебя, и был почти уверен, что услышит те же слова в ответ. Он подумал, что это именно то, что было прорисовано жирными мазками на лице Луки, в скудном свете, на это раз было неприкрыто, но прекрасно как всегда. Он хотел сказать ему. Но он подумал, утром, утром, я все скажу. Когда Лука не будет изо всех сил стараться держать глаза открытыми, когда они не будут такими уставшими, когда они оба будут свежи и бодры, и когда Элиотт сможет взять свои чувства и превратить их во что-то прекрасное, во что-то, что Лука захочет принять. Поэтому он, содрогнувшись, просто поцеловал его, задаваясь вопросом, сможет ли Лука почувствовать все ошеломляющие эмоции, угрожающие чуть ли не разорвать грудь Элиотта. И. Сейчас, он думает, Лука почувствовал. Должно быть, он увидел. И это было не то, что он хотел, это было не то, о чем они договаривались, и поэтому. Поэтому, утром, он ушел. Для Элиотта было достаточно и такого ответа, даже если он так и не успел задать вопрос. По правде говоря, он всегда знал, что с ним тяжело справиться. Это никогда не было тайной. Элиотту говорили об этом дети в школе, а также врачи и медсестры, его родители — лишь один раз, но все же. И Люсиль. Он знает. Его всегда слишком много. Слишком много жизни, и цвета, и яркости, слишком много горя, страданий и пустоты. Его никогда не бывает достаточно. Он просто застрял в своем разуме, независимо от того, что он делает, продолжает воображать вещи, которые никогда не произойдут, надеется на то, что никогда не достанется ему, находясь всегда то на одном конце, то на другом, мерцая, как мираж, никогда не останавливаясь на середине, изо всех сил пытаясь почувствовать себя настоящим. Это он. С Лукой, думал он. Он думал, что все может быть по-другому. Когда он не нахмурился на слово "биполярный", а сказал, спасибо, что рассказал мне, и продолжал твердить ему, все в порядке. Элиотт на мгновение поверил, что, в конце концов, кто-то сможет с ним справиться. Но, затем, Лука не стал возражать, когда Элиотт сказал, давай покончим с этим, и он не спорил, и он не сказал, подожди, как на то надеялся кусочек глупого сердца Элиотта, и он согласился. Сказал, я тоже собирался это предложить. И это, думает он, тоже своего рода разбитое сердце. Снова во всем ошибся. Вынужден взять свои собственные чувства и удерживать их в своей груди, где они больше не смогут побеспокоить Луку, где они никому не причинят вреда, где только Элиотт должен справляться с этим беспорядком.

*

Итак. Каждая картина на стене Элиотта представляет собой что-то, что принадлежит ему. И, здесь — его разум, озеро, пейзажи, успокаивающие его. Его родители. Его друзья, сверкающие глаза счастливого Идрисса, изображение танцующего Софьяна. И, затем, другие вещи. Вещи, близкие сердцу. То, как солнце светит ярче, когда Лука рядом. Один из них — рисунок неба, выполненного в голубых, оранжевых и розовых цветах, напоминающем Элиотту о тепле, о чем-то, что начинает цвести в его груди при виде улыбки Луки. Еще один — La Petite Ceinture, когда Элиотт привел его туда и держал за руку, и, внезапно, это место приобрело совершенно иной смысл. Еще один он нарисовал после того, как Лука спел ему, наполненный приглушенными цветами, всем тем, что чувствовал Элиотт. Серо-голубые силуэты целующихся в свете уличного фонаря, то, как Лука обнимал его тогда, как его сладкие, затяжные поцелуи согревали в ночи. Они все тоже присутствуют там. Кусочки любовного письма, выставленные на всеобщее обозрение. Это все, когда-то, принадлежало ему. Все эти вещи. Лука в солнечном свете, проникающем через окна Элиотта, напевающий ему мелодию Лука, когда мир был настолько труден, чтобы он смог справиться с ним, Лука, реальный и податливый в его руках, в темноте ночи. Но. Это больше не принадлежит Элиотту. На самом деле, нет. Он, одним за другим, снимает рисунки со стены.