Жизненная необходимость

А потом был белый туман.       Она снова в машине, только теперь может буквально ощутить мягкость сиденья и туго натянутый ремень безопасности на своей груди.       Силуэты снова здесь. Они говорят, смеются и подолгу смотрят друг на друга, не произнося ни слова.       Белый туман снова прячет их от неё, как занавес скрывает кланяющихся актёров в конце спектакля.       А затем снова крик.       Только теперь можно различить в нём три голоса.       Она сожалеет, когда не слышит собственного крика.       Джессика проснулась от того, что кто-то очень громко возился с чем-то большим и шелестящим. Она напрасно надеялась увидеть возле своей кровати Триш или Малькольма. Возле её тумбочки копошился Килгрейв, всё в том же костюме, всё в том же мерзко-добродушном расположении духа.       Девушка хотела бы возмутиться, как вдруг ощутила нечто странное в районе спины и ягодиц. Коротким, нервным движением она отодвинула одеяло чуть в сторону и оглядела своё тело.       На ней определённо было новое ночное бельё. Ночнушка чёрного цвета, выше колен, очень удобная, в отличие от больничной. — Нравится обновка? — поинтересовался Килгрейв, заметивший смятение девушки и вмиг прекративший возню.       Джессика нахмурилась и как можно медленнее огляделась, попутно отмечая, что голова болит уже значительно меньше. На тумбочке у её койки высилась ваза с аконитами и белыми астрами, рядом лежало две открытки, а в ногах к железному каркасу был привязан пёстрый шарик с пожеланием скорейшего выздоровления. — Это сделала Триш, не ты. — Не-а, — отозвался он, а потом добавил. — Её стервозная мамашка забегала вчера. Надеялась, что не застанет твоего пробуждения, поэтому скрылась также быстро, как и появилась… И знаешь, я то думал, мои родители просто… — Вчера? Ты сказал: «вчера»? — перебила его монолог Джессика. — Да, милая моя. Отвечая на следующий вопрос: ты тут уже третий день валяешься и всё никак поправиться не можешь.       Он недовольно цокнул и, наконец затолкав что-то внутрь тумбочки, отошёл к окну и взглянул через него на небо, которое было всё такое же туманное и недружелюбное. Из-за этого в палате было так мало света, что даже яркий шарик и цветы выглядели серо и блекло на общем фоне.       Девушка почувствовала прилив раздражения, но на этот раз не к своему постоянному гостю, а к самой себе. Как она могла так долго лежать без дела, почему до сих пор не смогла собраться, когда столько нужно было сделать?! — Ты пропустила ясный день, пока спала, — снова заговорил Килгрейв, не отводя взгляда от окна. — Печально… Я думал, что у тебя всё отлично с регенерацией.       Джессика издала звук средний между рычанием и фырканьем. Она может злиться на себя сколько угодно, но у этого ублюдка такого права нет. В тот же момент она почувствовала небывалый прилив сил, чем незамедлительно воспользовалась, чтобы неодобрительно покачать головой. — Что, надеялся, побыстрее отсидеть? А так уже ножки затекли у бедного? — Рад твоему сочувствию. Но я хотя бы тут скучаю, у твоей постели мучаюсь, а некоторые особо переживающие, — он выделил последние слова презрительной интонацией. — только на открытку и способны.       Он снова подошёл к тумбочке, Джессика повернулась было на бок, намереваясь первой прочитать пожелания о выздоровлении, от кого бы они не были. Но Килгрейв опередил её, сгрёб обе открытки и противным тоном зачитал каждую вслух. — «Не болей, выздоравливай скорей…». Ну это от твоего мальчика на побегушках, Малькольма, кажется. Он заглядывал, — Джессика была рада не услышать ни капли интереса или злобы по отношению к младшему детективу. — А вот это, — британец помахал перед её лицом самодельной открыткой с красивым акварельным рисунком цветов на обложке. — То, о чём я говорил. Три дня прошло, а он даже мельком тебя увидеть не захотел. Прислал открытку, чтобы потом не жаловалась. Да ещё и такую. И на таких вот кавалером ты меня променяла? Либо он совсем беден, либо невероятно жаден… — Либо с душой, — тоном, не допускающим возражений, и с довольной улыбкой на губах. — Ну и кто у нас тут такой творческий?.. — Джессика тут же напряглась, наблюдая за Килгрейвом, который с раздражённым видом вертел открытку от Оскара в своих руках. Она точно была от Оскара.       Не найдя ничего, Килгрейв что-то неразборчиво пробурчал себе под нос и, смяв настоящее произведение искусства в бесформенный комок бумаги, швырнул его в сторону мусорного ведра в углу, но не попал. Неудача ещё больше взбесила его, он почти что рыкнул, рухнув на диванчик у окна. Откинувшись на спинку, мужчина закрыл глаза, шумно задышав через нос.       Джессика с раздражением наблюдала за тем, как он сначала вслух отсчитывает до десяти, а потом выполняет дыхательные упражнения для успокоения. Взгляд её постепенно смещается с его напряжённой фигуры на мусорное ведро, а именно на клочок бумаги рядом. Печально, что Оскар не навестил её за всё это время, но комендант, наверняка, боялся оставить своего мальчишку одного. — Это мой подарок, — после некоторого молчания вдруг говорит Килгрейв, а потом поясняет. — Тот, что на тебе. Почти полностью хлопок, чтобы кожа дышала, но с добавлением шёлка для мягкости. — Для понтовости, — тут же поправляет его Джессика, но вмиг приходит в смятение. — Ты что, переодевал меня?!       Пульс её мгновенно учащается, к горлу подступает тошнота, снова накатывает слабость громадной, штормовой волной. В голове всплывают все самые отвратительные моменты из их общего прошлого, паника и отвращение смешиваются в сердце.       Она не слышит его ответа, и снова проваливается в забытье.