Лето наших надежд

— Когда вы в последний раз видели Комарову? — Вчера, на репетиции, — ответил Плахов, совершенно расстроенный новостями. Анна перевела от него взгляд и увидела окровавленный дух Дарьи Петровны, блуждающий по сцене. Она медленно направилась к ней, опираясь на надежный голос Штольмана за своей спиной. — У Комаровой были ключи от театра? Она могла вернуться сюда позже? — Так кто угодно мог вернуться. Здесь у нас храм искусства, а не острог. Ключ на крючке над дверью. — Анна Викторовна, — окликнул её Штольман. Она сделала ему знак рукою, чтобы он не отвлекал её пока. — Дарья Петровна, — прошептала Анна, — что с вами приключилось? Покажите мне. И Комарова показала. Запутавшаяся в кулисе женская фигура, слепо пытающаяся вырваться из плена тяжелого бархата. И темный человек, который наносил удар за ударом. Комарова умирала молча, не тратя сил на крик, лишь отчаянно рвалась прочь из смертельной кулисы, и это было страшнее всего. Ослабев в ногах, Анна едва не утратила сознания, но что-то еще её удерживало в вертикальном положении. — Анна Викторовна! Голос Штольмана был тих и близок, и это на его грудь она опиралась спиною. Анна позволила себе минуту слабости, ощущая, как слезы горячим маревом застилают взор. У него совсем не изменился запах, и теплое, легкое дыхание Штольмана едва касалось её щеки. — Она умерла здесь, — прошептала Анна, выпрямляясь и отстраняясь. — Вы видели убийцу? — Да сама Дарья его не видела. Она как-то запуталась в кулисе, и… — Ранения были нанесены сквозь ткань, — кивнул Штольман, — мы уже поняли это. Он прошел по сцене, присел на корточки в том месте, где прежде была кулиса, разглядывая деревянный пол. — Если тут и были пятна крови, то теперь их нет. Но мы обыщем весь театр. Анна Викторовна, может проводить вас домой? Она покачала головой. — Вы ступайте, вам еще с актерами поговорить нужно. А меня пока Сергей Дмитриевич отвлечет. — Кто? — огляделся по сторонам Штольман. — Мелкий приказчик, который неделю назад назад скончался от лихорадки. Теперь вот следует за мной повсюду неотступно. — Вы нынче дружите с духами, Анна Викторовна? Она слабо улыбнулась: — Духи — превосходнейшие конфиденты. Отрадно думать, что они унесут мои тайны в могилы. — И много у вас тайн, Анна Викторовна? Она уже хотела что-то ему ответить затейливое, но вдруг осознала, что они снова свернули с сыщицкой дорожки в опаснейшие и увлекательные дебри личных бесед. — Посмотрите туда, — быстро сказала она, указывая на безусого гимназиста, вошедшего в зал, — это Петенька Саморуков, главный актер нашей пьесы. Герой-любовник. — Да что вы, — усомнился Штольман. — Жидковат больно. — Других претендентов не образовалось. У нас с актерами мужского рода некоторая недостача… Уж как Дарья Петровна расстраивалась по этому поводу! Друг с дружкой на сцене они выглядели весьма не представительно. — Как складывались их отношения? — Как у кошки с собакой. Петенька считал, что Дарья его затмевает, а она досадовала на то, что он никак не становится выше и шире, да и усов все никак не заводится на его физиономии. Усы, по её мнению, могли бы хоть немного исправить положение. — Однако он кажется совершенно расстроенным. И правда – Саморуков плакал, не скрываясь. — Молодости свойственны сильные чувства, — все-таки у неё дрогнул голос, и она поспешно отвернулась. — С возрастом это проходит. Разочарование — славный учитель. — Не скажите, Анна Викторовна, — отозвался Штольман, — меня бросило в пучину сильных чувств уже в весьма зрелом возрасте. Простите, я вас оставлю ненадолго, — без перехода проговорил он и проворно спрыгнул со сцены. — Экая вы иносказательница, Анна Викторовна, — заметил дух приказчика, — так и будете жалить этого несчастного своими полу-упреками? — Жалить? — переспросила она, не зная негодовать или оправдываться. — Какое неприятное слово вы подобрали, Сергей Дмитриевич. Она отошла подальше от того места, где погибла Комарова и смиренно села вдалеке ото всех на стул. Унтер-офицеры обыскивали помещение, а Штольман допрашивал небольшую группу служителей муз. — Я его действительно жалю? — спросила она едва слышно. — Смертельно раните, Анна Викторовна. Не замечал за вами такой изысканной жестокости, — отозвался дух. — Я вовсе не жестока. — Все влюбленные женщины безжалостны. — Я вовсе не… Ах, какая разница. Что толку переубеждать в чем-то покойного приказчика. Да и себя нет всякого смысла. Она действительно хочет уязвить Якова? Разве ей станет от этого лучше и разве затянутся от этого её собственные раны? Анна вздохнула и тихонечко выскользнула из театра незамеченной. — Что у нас с вами получается, Яков Платонович, — рассуждал Коробейников следующим утром, расхаживая по кабинету Штольмана с деловым видом. — Комарова была убита ночью в театре. Что она там делала — не известно. Муж её… Вдовец уже то есть, утверждает, что спал дома беспробудным сном и отсутствие жены обнаружил только утром, чему нисколько не удивился, поскольку Дарья Петровна часто вставала спозаранку, чтобы открыть лавку. А вот Анна не торопилась открывать свою контору — окна так и оставались запахнутыми. — Отношения у супругов были спокойные, ругани и ссор не случалось, — продолжал Коробейников. — Орудие убийства? — Не найдено. В театре все в трауре, конечно… Яков Платонович, да Анна Викторовна редко раньше десяти появляется. — Что? — резко спросил Штольман. — Окно, говорю, вот-вот лопнет от ваших пылких взглядов, — не смутился Коробейников. Эким дерзким вырос Антон Андреевич! — И вот что удивительно — мы нашли в кармане Комаровой пузырек со снотворным. — А муж, говорите, очень крепко спал в ту ночь? Уж не к любовнику ли в театр по ночам бегала наша святая Дарья? — Я тоже так подумал, — закивал кудрявой головою Коробейников. — И всех повторно опросить намерен. Любовь ведь дело такое, в мешке не утаишь. Кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел… В дверь постучали, и вошел доктор Милц. Штольман от удовольствия даже расцеловал старика — так он был рад его видеть. — Ну, Яков Платонович, вы знатно подзадержались, — сказал врач с улыбкой. — Я, признаться, ждал вас куда раньше. — Уверены были, что вернусь? — Так куда же вы от Затонска денетесь! В светлом бежевом платье Анна стремительно приблизилась к своей конторке и разомкнула двери. Скрылась внутри, открыла все окна, помахала им ладошкой приветственно, и снова пропала в недрах своей комнатки. — Ну вот вам отчет о вскрытии, — сказал Милц, — Яков Платонович, может, отужинаем? Расскажете мне о своих приключениях. А теперь позвольте откланяться, мне нужно еще Анне Викторовне лекарства передать. — А что же она, больна? — насторожился Штольман. — Да бог с вами, теперь уже совершенно здорова. А вот у Марии Тимофеевны сердце совсем слабым стало. Нельзя ей никак волноваться, а она все время волнуется! Вы же знаете Марию Тимофеевну, Анна у неё свет в окошке. Ох как Штольман понимал Марию Тимофеевну. Он тоже из-за Анны все время волновался, аж сердце болело. Меж тем, некий статный юноша бестрепетно вступил во владения детектива Мироновой. — Александр Францович, — вскочил Штольман, — я, пожалуй, провожу вас до Анны Викторовны. — А что, — спросил Милц с хитринкой, — Андрей Владимирович уже прибыли-с? — Не знаю, о чем вы говорите, — холодно отозвался Штольман. — А у вас что-то к окну прилипло. Ба! Да это, кажется, ваш взгляд, Яков Платонович! Молодой адвокат Стахов был кругл лицом и глазами, в доброжелательной их синеве плескалось полное удовольствие от жизни. — Штольман? — переспросил он так легко, что сразу стало понятно: он слышит эту фамилию впервые. Нет, не обсуждала Анна ошибки своего прошлого с новыми ухажерами. — Да перестаньте вы так гнусно хихикать, — обратилась Анна к пустому углу. — Вот ей-богу, Сергей Дмитриевич, я заставлю отца Михаила окропить вас святой водой!.. Да знаю я, что вы не упырь… — Анна Викторовна, — рассмеялся Стахов, — право же, я начинаю вас ревновать к вашему невидимому спутнику. Он имел право её ревновать и смотреть так открыто и с ласковостью, и улыбаться ей, сколько угодно. А Штольман стоял, как дубина стоеросовая, и изо всех сил кривил губы в подобии улыбки. Вот сейчас бы и сгинуть сквозь землю, чтобы не препятствовать великому Аннушкиному семейному счастию, но вместо этого он сделал шаг вперед. — Анна Викторовна, — оглохнув от гула в ушах, решительно сказал Штольман, — а не изволите ли… — что там ему советовал Коробейников на заре их знакомства с Анной? — прокатиться со мной за город? — Что? — скорее изумился, нежели рассердился Стахов. Анна тоже изумилась, но немедленно поспешила ему на помощь, вызволяя из крайне неловкой ситуации: — В интересах следствия, Яков Платонович? — А то как же, — крякнул Милц, покрасневший от сдерживаемого смеха, — Яков Платонович лишь только об интересах следствия и радеет. Вон как глаза пылают любовью к сыску! Под осуждающим взором Анны он попытался сберечь крохи серьезности. — Ну что поделать, коли Анна Викторовна частным детективом назвалась, — вздохнул Стахов. — Придется полезать в кузов. От его простодушия даже неловко стало, как будто леденец Штольман у ребенка отобрал. Ну что поделать, если этот леденец ему нужнее. Позарез просто необходим.