Лето наших надежд

— Как вы только осмелились, — набросилась на него Анна с упреками, едва доктор Милц, вызвавшийся вместе с ними кататься за городом в интересах следствия и покинувший их через квартал, исчез за углом. — С трудом, — признался Штольман, с превеликим удовольствием наслаждаясь гневным румянцем на лице Анны. Она была удивительно похожа сейчас на себя прежнюю, пылкую и взволнованную. — Боюсь, мне потребовалось преступно много времени, чтобы пригласить вас, наконец, на эту прогулку. — Не ломайте комедию, Яков Платонович! — воскликнула она, совершенно рассердившись. — Так я ведь, собственно, ничего не ломаю, а ухаживаю за вами, — спокойно ответил Штольман, вдыхая полной грудью свежий воздух летнего дня. Настроение было превосходным, как будто он одержал важную победу и получил орден, а не вырвал у провинциальной барышни краткое свидание. — Это в вас, Яков Платонович, гордыня взыграла, — с премудрым видом сообщила Анна. Она очень старалась казаться искушенной дамой, но ресницы её так и трепетали. Вот от чего он был крайне далек в эту минуту — так от гордыни. Ничего гордого в нем не осталось, все было под хорошеньким каблучком Анны Викторовны. — Увидели Андре подле меня и не утерпели, чтобы не вмешаться. — Не утерпел, — согласился с нею Штольман. — Вы ведь еще не связаны обязательствами, Анна Викторовна. Впрочем, он был вовсе не уверен, что и обязательства его бы остановили. — Только не вздумайте вызывать Андре на дуэль! — Я очень постараюсь удержать себя в руках. Анна бросила на него еще один строгий взгляд. — Вы эти столичные замашки, Яков Платонович, оставьте, — учительским тоном велела она. — У нас тут за барышнями ухаживают только с далеко идущими намерениями. — Мои намерения уже очень далеко зашли, Анна Викторовна. Она даже подпрыгнула от возмущения, и он, воспользовавшись этой сумятицей, склонился к её руке с поцелуем. Анна поспешно руку вырвала, отодвинулась подальше и с самым высокомерным видом отвернулась в сторону. — Простите, — сказал Штольман, — но ведь нам и верно нужно побеседовать с вами. — Воля ваша, — ответила Анна непримиримо, — беседуйте. А я вовсе не обязана отвечать вам в этой затее взаимностью. — Сегодня я подписываю документы на покупку усадьбы князя. — Решили окончательно разрушить мою жизнь? — грустно спросила она. Штольман, пораженный и расстроенный её словами, надолго замолчал. Анна оглянулась, удивленная воцарившейся тишиной, и их взгляды встретились. Показалось, будто грозовой тучей затянуло ясное небо. — Аня, — сказал Штольман, — меньше всего на свете я хотел стать причиной ваших несчастий. Если мой переезд так вас удручает… — Да покупайте уж, — выпалила она, — бог с вами! — и подумав, добавила: — мне до этого нет никакого дела, так и знайте. — Благодарю вас, Анна Викторовна… Прогуляемся? — Александр Францевич сообщил, что здоровье Марии Тимофеевны оставляет желать лучшего. Как ваша мама, Анна Викторовна? Она задумчиво покрутила в руке сорванный листик березы. — Сложно сказать, — произнесла медленно, — иногда мне кажется, что надо захлопнуть свою контору, выйти замуж и заняться вышивкой, чтобы мама почувствовала себя счастливой. А потом она скажет что-нибудь этакое… что её счастье состоит из моего счастья, а мое счастье теперь состоит из счастья моих родителей… получается какой-то замкнутый круг, Яков Платонович. Мы водим хороводы вокруг друг друга и боимся сделать хоть что-нибудь. — Вы становитесь покорной дочерью, Анна Викторовна? — Стараюсь не причинять новых хлопот моим близким… Думаю, что уже вдоволь их измучила. — Но вы не можете выйти за этого вашего Стахова только для того, чтобы доставить удовольствие родителям. — Не могу, — согласилась она с ним. — Да и потом — какой муж потерпит, что жена все время каких-то духов видит. А без них мне совсем тошно — однажды дар меня покинул, и я ощутила себя бесполезной и ненужной. Честно сказать, неприятнейшее чувство. Штольман предложил ей свою руку, и Анна, погруженная в свои размышления, легко оперлась на неё. — Понимаете, — доверчиво продолжила она, — я долго пыталась смириться сама с собою, отец Федор убеждал меня, что дьявол во мне говорит. А отец Михаил считает, что все, что в нас есть, имеет божественное происхождение. А значит, моя особенность вовсе не проклятие, а дар, и отказываться от него добровольно — неправильно. И в моих снах святые отцы то и дело спорят меж собой, вгоняя в смятение. — Неприятно, наверное, по ночам присутствовать при чужих теологических прениях. — И не говорите, Яков Платонович. — Мне повезло куда больше — моими снами владеете только вы, Анна Викторовна. Она остановилась, посмотрев в его лицо. Тепло улыбнулась и вдруг положила ладонь на его щеку. Штольман накрыл её своей ладонью, поднес к губам, легко поцеловал. — Я рада, что вы вернулись, Яков Платонович, — произнесла Анна, — мы же все-таки с вами были добрыми друзьями. — Друзьями, Аня? Она твердо кивнула. — Иного я не помню, — сказала рассеянно. — Давно все было. Штольман лишь мрачно усмехнулся. — Значит, будем дружить теперь по-соседски? — Ну это же вы ко мне в соседи набиваетесь, а не я к вам, — ответила она с превосходством. — Я, Анна Викторовна, к вам намерен набиваться в мужья, а не в соседи, — заявил он, слишком раздраженный новоявленным дружеским уклоном в их отношениях. Она немедленно вспыхнула, будто услышала ужасную непристойность. — Ну знаете ли! Вы сегодня просто переходите всякие границы! И стремительно понеслась по тропинке в сторону ожидавшего их экипажа. — Анна Викторовна, — крикнул он ей вслед, — я обещаю смиренно любить ваших духов! Она лишь дернула плечом, не останавливаясь. Да и укатила себе в город, оставив Штольмана среди ромашек. — Анна! Анна! Ну вот, началось. Мама уже кружила по террасе, похожая на всполошенную горлицу. — Анна, ты должна прекратить это, — заявила она, как только её голос смог преодолеть разделявшее их пространство. — Что прекратить, мама? — Штольмана прекратить! — Конечно, мама, — покорно согласилась Анна, усаживаясь за стол и разливая им чая. — Ножом или веревкой? — Что? — Зарезать мне Штольмана или повесить? — Что ты говоришь! Ты знаешь, куда поехал твой отец? — Куда, мама? — Продавать этому Штольману дом князя! Опять он будет вокруг тебя кружить с этими заманчивыми трупами, мимо которых ты совершенно не можешь пройти! — А тебе Александр Францович лекарства передал, — попыталась сменить русло разговора Анна, — очень просил тебя не волноваться. Мама, вдруг присмирев, села за стол напротив Анны. — Аня, обещай мне, что ты больше никогда не приблизишься к этому человеку, — произнесла она умоляюще, — это же невыносимо… невыносимо видеть тебя в этом платье! Оно устарело еще в прошлом сезоне! Что этот Штольман про нас подумает? Что мы единственной дочери не можем приличное платье пошить? Анна пила чаю и вспоминала тот день, когда поклялась матери навсегда изгнать Штольмана из своего сердца. Они только вернулись с дядей из Кисловодска, где отдыхали на водах после приключившейся с Анной нервной болезни. Она была так измучена самой собой, такой уставшей от горя и страданий, что готова была пообещать что угодно, лишь бы в дом вернулся покой. Но как теперь держать то обещание, когда Штольман настроен так решительно, как будто он юный корнет, а не заматерелый шпион и сыщик? Когда он целует её руки и смотрит пронзительно и нежно, будто насквозь понимая все её потайные желания? Довериться снова своим чувствам — навлечь на всю семью печали и тревоги — выйти ночью гулять на болота следом за блуждающими огоньками. А если маме сделается хуже? А если дар снова покинет Анну? — Мудро, — заговорил вдруг дух приказчика, где-то болтавшийся все утро. Анна покосилась на него осторожно, опасаясь лишний раз раздражать маму своими беседами с призраками. — Мудро, Анна Викторовна, вы пристроили своего кавалера в соседи, — кивнул Сергей Дмитриевич фамильярно. — И близко, и безопасно, и без всяких высоких чувств. От этих высоких чувств одни нервы, Анна Викторовна. А так сплошное удовольствие будет вам на свидание бегать — на дружеские посиделки, разумеется. Новости сыска обсудить. А главное — недалеко. — Хотите еще чаю, мама?.. — Анечка, он же не посмеет пригласить нас к себе, правда? — с ужасом прошептала мама. Дело Комаровой продвигалось вяло, почти никак не продвигалось. Коробейников по новой опросил всех её близких, но ни о каком мифическом любовнике информации не нарыл. Жизнь Дарьи Петровны кружилась меж трех точек: театр, церковь и дом. — Откуда она вообще взяла это снотворное? — Так ведь современные дамочки сплошь все истериками наслаждаются, — вздохнул доктор Милц, — разве же теперь уследишь, у кого сплин, у кого бессонница. Двадцать лет назад все как миленькие спали без всяких капель! А нынче что? Сплошь падение нравов. — Может, этот рыжий режиссер, Плахов пленил сердце Комаровой? — О, на Плахова я бы не ставил. Он отдал свою душу Мельпомене. К тому же, он бы никогда не избавился от ведущей актрисы накануне премьеры. Могу поспорить, что её собственный муж, оставшийся с тремя детьми, меньше скорбит по Комаровой, чем Плахов по несостоявшемуся спектаклю. Они ужинали в ресторации втроем: Милц, Корабейников и Штольман. Звали с собой и Миронова, но Виктор Иванович держался отстраненно. Даже показалось на секунду, что он знал о той лихорадочной ночи, но поскольку револьверное дуло все еще не упиралось Штольману в лоб, то все же причина этой холодности таилась в чем-то ином. — Саморуков тоже очень расстроен. Я видел, как он плакал. — Яков Платонович, — вздохнул Коробейников, — Петр Саморуков у нас пиит, он рыдает по всякому поводу, как дитя. — Экие чувствительные нынче гимназисты пошли, — вздохнул доктор Милц. — Хорошо. Как было доставлено тело от театра до поляны? — Мы опросили всех городовых и извозчиков. Никто ничего не видел. — Думаете, мертвую Комарову посадили в дрожки да и прокатили по ночному Затонску с ветерком? Нет, узнайте, кто брал на прокат повозку или лошадь, или у кого она есть в хозяйстве. — У мужа точно есть. — Почему Комарову доставили именно под церковные стены? — Дом, театр, церковь, — вздохнул Коробейников. — Нужно Анну Викторовну просить о помощи. Комарова не видела своего убийцу, но любовника-то, надо полагать, знала! — А вы по-прежнему, Антон Андреевич, чуть что, так бежите за помощью к Мироновой? — с улыбкой спросил его Штольман. Корабейников развел руками — а что поделать? — Как это вы только справлялись, когда у неё были перебои с поставками загробных новостей. — Да, — вздохнул Милц, — тяжелые были годы. Годы? Штольман думал, что это было что-то вроде простуды — несколько дней в кровати и излечение. — Полтора года Анна Викторовна не появлялась в нашем управлении, — степенно припомнил Коробейников. С некоторой, впрочем, горделивостью — справились же. Не хватало духу спросить, что происходило с Анной в это время. Страшно было услышать ответ. Милц остро глянул на него, кашлянул. — Ну, а вы-то, Яков Платонович, как жили все это время? За границей в столь глубоком прикрытии, что не только родной язык почти позабыл, но и имя свое. Так и называл себя мысленно господином Вагнером по возвращении в Петербург. — Как бы ни жил, все это уже в прошлом. Отечество наградило меня службой в Затонске. — Удивительные у вас предпочтения, Яков Платонович, — хмыкнул Коробейников. — Очень даже симпатичные предпочтения, — возразил ему Милц, — я бы сказал — очаровательные… Вы лучше скажите, как вы на свое жалование собираетесь княжеский дом содержать? — спросил его Милц. — Как, как. Взятки начну брать! — засмеялся Штольман, сгоняя со своего лица угрюмость. — Значит, господа, вы пожаловали в мою контору за помощью? — Анна оглядела визитеров со снисходительностью истинного величия. — Довольно неожиданный пассаж! — Анна Викторовна! — с укоризной выдохнул Коробейников. — Вы, Антон Андреевич, угоститесь кофе, покамест я слушаю, как Яков Платонович взывает о помощи к потусторонним силам. Штольман склонил на бок голову. — Удивительной зловредности ваше настроение этим утром, Анна Викторовна. — Так правду говорят люди, — отозвалась она бойко, — хочешь узнать человека наверняка — стань его соседом. С этого дня вы будете постигать самые неприятные особенности моего нрава. — До этого, стало быть, мне открывались исключительно приятные ваши стороны, — смиренно заметил Штольман. Она сунула ему под нос аккуратный листок в рамке. — Консультации согласно прейскуранту. — Анна Викторовна! — не утерпел Коробейников. — Не будете же вы с нас брать денег! — С вас, Антон Андреевич, не буду. Вы пряниками угощайтесь. А вот с Якова Платоновича всенепременно взыщу. — Помилуйте, Анна Викторовна! Давешняя покупка дома совершенно меня разорила. — Значит, — подвела итог Анна, её глаза светились лукавством, и Штольман сам собой улыбался навстречу этому свету. — Просить вы не изволите, платить не собираетесь, а помощи моей желаете. Яков Платонович, да вы мошенник! — Филер, — поправил он. — Разве вы не хотите и сами обнаружить убийцу? — Как частное лицо — да. Но если я всем буду оказывать бесплатные услуги, то мое предприятие прогорит, Яков Платонович. — Ну хорошо, Анна Викторовна. Не ожидал за вами такого стяжательства, но кто из нас идеален? Я прошу вас. — И о чем же именно, Яков Платонович? Коробейников покачал головой, энергично жуя пряник. Видно было, что он озадачен этими реверансами. Штольман склонился в легком поклоне, в очередной раз прикоснулся губами к её руке и, выпрямившись, проскороговорил все с той же улыбкой: — Помогите нам выявить любовника Комаровой с помощью вашего удивительного дара. — Говорите, без меня никак не справитесь? — Совершенно точно, Анна Викторовна. — Что же, будь по-вашему, Яков Платонович. Прошу вас оставить меня ненадолго одну. Я уведомлю вас о результатах. — Уж будьте так любезны, Анна Викторовна. — Даже не сомневайтесь, Яков Платонович. — Уф, — вывалившись на улицу, произнес Коробейников. — Аж в жар меня бросило! А Штольману каково пришлось в этакой перестрелке?