Лето наших надежд

— Дарья Петровна, к кому вы спешили на свидание той ночью? Призрачная Комарова оглянулась на Анну, ее лицо сделалось мечтательным. Она отрицательно покачала головой, прикладывая палец к своим красивым губам. — Да неужели вам не хочется наказать своего убийцу! — произнесла Анна с досадой. — Ах да есть ли мне теперь до него дело! — мелодично отозвалась Комарова. — Почему он вас убил? Из ревности? — Он бы меня никогда не причинил мне вреда, — со страстной уверенностью возразила ей убиенная. — Никогда. — Как его имя, Даша? — Да вам какое дело. Пусть он живет в благополучии. — Значит, вы будете лежать в могиле, а он жить в благополучии? Как-то неровно выходит. — Не жалею, — откликнулась Комарова, раскидывая руки и кружа на месте по крошечной конторке, — ни о чем не жалею. И снова бы умерла ради мгновения с ним. — Действительно? — подперев рукою щеку, Анна с задумчивостью взирала на кружащегося духа. — Неужели даже смерть не поколебала вашей любви? — Что же это за любовь такая, которая не вытерпит такой малости? — Ну знаете ли, — Анна от возмущения даже вскочила, — эта ваша пресловутая любовь не стоит даже одной крохотной слезинки, не то что крови! — Девочка моя, — Дарья перестала кружить и подошла ближе, — да вы же смертельно ранены, — покачала она головой с горячим сочувствием. — Ну хорошо, я помогу вам, раз вам так уж нужен этот убийца. Но пообещайте мне, что вы не будете в это впутывать моего милого. — Вы защищаете его даже после смерти, — пораженно выдохнула Анна. — Ступайте за мной. Комарова стремительно понеслась прочь. Костеря духов, которые вечно носились с нечеловеческой быстротой, Анна кинулась следом. С риском переломать ноги о безобразную мостовую, ей пришлось почти бегом преодолеть несколько улиц, пересечь центр города и углубиться в купеческий квартал. Остановившись неподалеку от своей лавки, возле дома с диковатыми львами, Комарова оглянулась на Анну, подмигнула ей и запустила руку в ухо одного из заморских зверей. И исчезла, тихо растаяв в воздухе. Оглядевшись по сторонам, Анна тоже быстро сунула свою руку туда же и извлекла свернутое трубочкой письмо. «Мой милый, — изящный и округлый, как сама Дарья Петровна, почерк, — всю сегодняшнюю репетицию я не могла свести с тебя глаз. Жду тебя этой ночью, как обычно, в полночь, муж мой будет спать крепким сном. Считаю минуты до встречи с тобой». И дата — день её смерти. — Анна Викторовна! Быстро сунув записку в вышитый ридикюль, она обернулась вокруг себя. К ней спешил Саморуков-старший, отец Петеньки. — Василий Семенович, — кивнула ему Анна приветственно. — Как вы тут? — Да все дела мои торговые… А вы, Анна Викторовна, все детективничаете? Ей были привычны эти добродушно-насмешливые интонации, она в совершенстве научилась не беспокоиться на этот счет. — Как Петенька переносит трагедию с Дарьей Петровной? Он казался весьма расстроенным. — Да, история драматургическая, — кивнул Саморуков, — убийство в театре! Впору писать пьесы в духе… как вы там говорили, мистера По? — Ну, историю про убийство никогда не поставят на сцене, — улыбнулась Анна. — А Петя в порядке, вы же знаете, что дети не умеют долго грустить. Поскакал к тетушке своей в Пензу, у них там летний сбор кузенов и кузин. — Как — в Пензу? — изумилась Анна. — Разве Антон Андреевич не велел ему не покидать города? — Пете? — удивился Саморуков. — Да нет, Анна Викторовна, вы что-то перепутали. С чего ему тут оставаться, каникулы уже начались. — С того, что идет расследование убийства, Василий Семенович. — Ну, Петю это не касается, — легкомысленно отмахнулся Саморуков. — Впрочем, мне пора. Всего вам доброго, Анна Викторовна. — И вам, — пробормотала она, удрученная столь вопиющей беззаботностью и поспешила обратно, в сторону управления. Погрузившись в свои размышления, Анна мало обращала внимания на то, что происходило вокруг, вдруг что-то резко дернуло её за руку. Босоногий мальчишка улепетывал от неё со всех ног, унося с собой ридикюль. Морщась от скуки, Штольман писал послание городскому главе, вспоминая русскую грамматику: «Имею честь просить распоряжения Вашего о командировании городского архитектора для тщательного осмотра крыши на здании полицейского управления и определения причины постоянной ее течи при бесконечных, но бесполезных починках»… Тут, к его удовольствию, в кабинет ворвалась Анна Викторовна, дав весьма веский повод отвлечься от столь нудного времяпровождения. — Знаете что, Яков Платонович, — с высокой ноты начала она, словно продолжая давно начатый спор, — совсем вы город распустили! Шагу нельзя ступить, чтобы тебя не обокрали. Наведите уже, наконец, порядок в своем хозяйстве. — Что случилось? Вас обокрали? — встревожился он, вскакивая на ноги и наливая ей стакан воды. Анна выпила залпом, быстро дыша, словно бежала дорогой до управления. — Обокрали, — произнесла срывающимся голосом с явным обвинением в голосе, — улику похитили. А еще у вас подозреваемый в Пензу убежал! — Да черт с ним, подозреваемым. Вы-то в порядке? — Я-то да, а вот ваше расследование под угрозой. Она еще умудрялась шутить, и Штольман от облегчения и сам выпил воды. — Имя своего любовника Комарова не говорит, — заговорила Анна, плюхнувшись на стул без всякой грации, — в последний раз она его видела на репетиции в театре. Это значительно сужает поиск, обычно больше семи человек там не бывает. Плахов, режиссер. Саморуков, гимназист. Шашков, Корнейчук и Машенька, актеры массовки. Корнейчук лишен всяких талантов, но наделен очень красивыми усами, которые наверняка самым разбойничьим образом и украли сердце Дарьи Петровны. Шашков — добродушный толстяк, но любовь бывает так зла, вы даже представить себе не можете! Я с пианино и суфлер, старик Градасов. — Вы были на той, последней репетиции? — Увы. В тот день в город прибыл некий господин Штольман, и это на краткое время смутило мои планы. Он невозмутимо проглотил это «краткое время». — Расскажите мне всё подробнее, — попросил мягко. — Расскажу, — неутомимая Анна снова встала, — по дороге в редакцию «Затонского телеграфа». В это время Плахов должен быть там. Наверняка сочиняет очередное пламенное воззвание в пользу асфальта в Затонске. А в прошлом году он ратовал за то, чтобы нам проложили телефонную линию… О, Яков Платонович, а вы пользовались телефоном? — Приходилось, — он открыл перед нею дверь. — В Петербурге? — В Лондоне. — И вот что я давно хотела вас спросить — как вы вообще выживали в Англии с вашим чудовищным английским? «Поэтому я и изображал из себя немца» — едва не ответил он, но вовремя прикусил язык. Удивительно, как страстно хотелось рассказать Анне все свои обстоятельства, но это не представлялось возможным. — Плохо я выживал в Англии, — проговорил он вслух, — очень вас не хватало. Она удовлетворенно кивнула, словно другого ответа и не ожидала. — Последняя репетиция? — Плахов снова взъерошил свои пламенеющие волосы, — как всегда она проходила. Анна Викторовна вот отсутствовали, даже не предупредив никого, — он строго взглянул на неё. — Отец Михаил мне даже краткую проповедь прочел о вреде гнева… — Отец Михаил? — переспросил Штольман. — Так он приходил по каким-то церковным делам к Дарье Петровне, а потом остался на репетицию и с превеликим удовольствием её посмотрел. — Даже не думайте, — обратилась к Штольману Анна, — он почти святой. — Святой, — согласился Плахов. — И театр уважает. Часто у нас бывает. Анна Викторовна, а может вы замените Дарью Петровну? — Умереть от любви? Увольте, Сергей Иванович. Я ради этой эфемерной мистификации и пальцем не пошевелю. — Я в драматическом смысле. — Увы, но вам не повезло. Нынче я предпочитаю исключительно комедийный жанр. — В этом есть что-то феодальное, — заметил дядя во время вечерней прогулки, когда перед ними вдруг открылся заполненный огнями дом князя. Вернее, дом Штольмана. — Феодальное? — Ну победить врага, захватить его замок. — Ах, дядя, — рассмеялась Анна. — Столько лет прошло! Кто помнит о той вражде? Да и о князе-то уже все забыли. — И Штольман нам нынче безразличен, не так ли, Аннет? — со значением спросил дядя. — И все же зачем ему столько света? — ушла она от ответа, разглядывая сияющий дом. — Чем он там занят? — Нам нет до этого никакого дела, — дядя потянул её прочь. — Однако мне и правда любопытно. — Нет, только не это, я тебя умоляю. Аннет, мы не отправимся сейчас с визитами. Это крайне неприлично. — Ну, разумеется, нет. — Слава богу! — Мы просто подглядим в окно. — Я тебе категорически запрещаю приближаться к этой усадьбе! Немедленно остановись. Да подожди ты меня! Ох, братец, и отчего ты не родил спокойного мальчика?.. Но Анна и сама остановилась так внезапно, что Петр Иванович едва не сбил её с ног. — Ты прав, — сказала она грустно, — мне совершенно всё безразлично. Дела Якова Платоновича меня больше не касаются. Но согласись, что это крайне подозрительно. Для чего ему понадобилась именно эта усадьба? — Да чтобы быть к тебе ближе, — раздраженно ответил дядя. — Этот Штольман так и вьется вокруг, как бесноватый! — А если он вернулся по своим шпионским делам? Если он что-то ищет в усадьбе? Если это всё… очередное задание? — Аннет, ты сходишь с ума, — вздохнул дядя. — Нет-нет, я как раз совершенно благоразумна. Нельзя же в один момент взять и остепениться, не так ли? Все эти разговоры об ухаживании, о намерениях… А потом пшик! И я в Кисловодске! — Господи, как же ты недоверчива стала! — Так вы уж определитесь: доверчивой мне быть или безразличной. — Как будто от моего мнения хоть что-то изменится, — заметил дядя задумчиво. Он приобнял Анну за плечи и повел к дому. — Ты вся дрожишь, душа моя. Хочешь я расскажу тебе один секрет? — Не хочу, — отозвалась она довольно сердито. — Сыта по горло всякими секретами. — А я все-таки расскажу. Прежде не хотелось тебя волновать, но ты сейчас и так чересчур взволнована, хуже уже не будет. Все эти годы меня спрашивали о тебе. — Обо мне? Кто же? — она даже остановилась от удивления. — Да всякий сброд. Карточные шулеры, мелкие мошенники. Отбросы, словом, общества. — А ты что? — Говорил, что ты благополучна и счастлива своей жизнью. — Молодец, — одобрила Анна. — Вот тут ты молодец! Так и говори дальше. Я благополучна и счастлива. — Так кому говорить-то? — покачал головой дядя. — Главный шулер дом вот-вот запалит. — Мне всё равно, все равно. Петр Иванович проводил Анну в её спальню, потом достал из шкапа пузатую бутылку и отправился через парк к соседу. Кажется, им пора было то ли выпить, а то ли и правда стреляться. Как получится. Получилось — весьма поучительно.