Лето наших надежд

— Петр Иванович, — Штольман поднял голову от разложенных схем и с искренней радостью поднялся навстречу незваному своему гостю, — вы поразительно кстати. — Правда? — кажется, удивился Миронов. — Разве я не мешаю вам обыскивать усадьбу в поисках таинственных секретов князя? — Вижу, дедуктивная мысль Анны Викторовны не знает отдыху, — вскинул брови Штольман с некоторой обреченностью. — Боюсь утвердить её в этих подозрениях, но я действительно собираюсь разобрать этот дом по камешку. Инженеры и архитекторы осматривают здание. Что это у вас в руках, Петр Иванович? — Наливка. — Волшебной уместности вы человек! — восхитился Штольман и сноровисто извлек бокалы из ящика стола. Миронов невольно рассмеялся. — Не могу признать, что я рад вашему возвращению, — заметил он, усаживаясь напротив, — но выпью с вами с удовольствием. — Не удивлен, — усмехнулся Штольман. — Мне вообще все Мироновы не рады. — Это вы еще с Марией Тимофеевной не виделись. — За здоровье Марии Тимофеевны, — они чокнулись. — Петр Иваныч, — продолжил Штольман, — вы человек образованный, много времени прожили в Европе. Как по-вашему, какой дом будет смотреться лучше? — и он подвинул эскизы на край стола. Миронов с живейшим интересом уставился на Штольмана. — Яков Платонович, — поинтересовался он, — вы в Затонске пять минут, когда вы успели подготовить сии эскизы? — У меня было пять лет, — напомнил Штольман, — за это время можно было многое успеть. — Многое успеть и многое утратить, — пробормотал Миронов. — Аннет никогда больше вам не поверит, Яков Платонович, даже если вы воздвигнете здесь настоящий замок. — Вы отправлены сюда в качестве посла, Петр Иванович? — Да бог с вами. Добровольник. — В таком случае позвольте вернуться к теме эскизов. — А мне импонирует ваше упрямство, — воскликнул вдруг Миронов, снова взявшись за наливку. — Вот честное слово, в этом есть определенная доблесть. Чем вам усадьба князя-то не угодила? — Ненавижу этот стиль провинциальной античности. Выглядит напыщенно и нелепо. — Ну, не меблированные комнаты, столь привычные вашему сердцу. — Напрасно вы пытаетесь меня уязвить, Петр Иванович. Заверяю вас, что в этот раз я намерен крайне решительно. — А в прошлый раз вы как были намерены? — А в прошлый раз я и сам себе не принадлежал, — ответил Штольман сдержанно. — Не буду спрашивать, свободны ли вы нынче от прежних обязательств, — прищурился Миронов с хитрецой, — не собираюсь выступать в качестве посредника меж вами. Но прошу иметь в виду, что я буду отговаривать Аннет от всякого общения с вами. — Учту, — коротко кивнул Штольман, пытаясь усмирить кривизну губ. Ему было смешно и зло одновременно. — Фонарщик зажигает фонари на городской улице, перебегая с одной панели на другую, — размеренно диктовала Анна, стоя возле окна классной комнаты, отведенной им отцом Михаилом. — Длина улицы одна верста триста сажен, ширина двадцать сажен, расстояние между соседними фонарями — сорок сажен. Скорость фонарщика двадцать сажен в минуту. Всего на улице шестьдесят четыре фонаря. Спрашивается — за сколько времени он выполнит свою работу?.. Записали задачу? Её взрослые и маленькие ученики что-то нестройно прогудели в ответ. За пыльным стеклом во дворе прихода появились Штольман и Коробейников. Что-то спросили у одного из послушников и пошли в сторону огорода, где сейчас и пребывал отец Михаил. Как же непоседлив был Яков, никак не мог усидеть в своем кабинете! Отвернувшись от окна, Анна продолжила урок. Пусть расследуют, как хотят, третируя неповинных священников. Она в этом непотребстве не будет участвовать. Чуть погодя, когда она пешком возвращалась в свою конторку, наслаждаясь теплой погодой, ей встретился Затонский тряпичник, Игнат. У них с ним были иногда общие дела: Анна подсказывала ему, где покойные теряли всякие безделушки, а Игнат делился городскими сплетнями. Коробейников называл это хождением в народ и утверждал, что она слишком уж либеральничает, но ей до тех суждений не было заботы. — Анна Викторовна, — гремя подле неё тележкой, расспрашивал Игнат, — а правду говорят, что господин Штольман набирает каменщиков? — Действительно? — изумилась Анна, но тут же спохватилась: — Ну вольному воля. Набирает, и бог с ним. Тебе-то что, хочешь сменить профессию? — Мне-то ни к чему это, но вот брат мой… Что-то блеснуло в горе хлама, и Анна, потянувшись вперед, выдернула оттуда блестящую сережку. — А откуда это у тебя, Игнат? — Бог послал, — ответствовал он и широко перекрестился. — Как это — бог послал? — Да вот так и послал. Проснулся я утром, а она лежит в моей тележке. — Кто лежит? — Да брякушка эта. Не хотите прикупить, Анна Викторовна? — Да на что мне одна сережка? Что же он тебе сразу пару не послал? Анна задумчиво крутила украшение в руках, пытаясь сообразить, отчего оно ей так знакомо. — Послушай Игнат, а когда тебе явилось это чудо божественной милости? — Так третьего дня. Или четвертого? — А где ночует твоя телега, Игнат? — У гимназии обыкновенно. Гимназисты, хоть и не люди, а мое имущество не лямзят. Святая сила образованности, мыслится мне. — Придется тебе, Игнат, пойти со мной в полицейское управление, — сказала Анна твердо, чтобы он не надумал отпираться. Хоть и дала она себе со вчера твердый зарок не приближаться к тому учреждению, но что поделать, если её туда сам бог послал? Из управления навстречу им выскочил совершенно пунцовый отец Михаил и, обернувшись позадь себя, окрестил здание широким крестом. — Господи, прости их, окаянных, — с сердцем вскричал он, — сами не ведают, что творят! И чего удумали, безбожники! — Кажется, батюшка, вам придется самому себе читать проповедь о вреде гнева, — заметила Анна с улыбкой. — Анна Викторовна, голубушка, — обрадовался ей священник, — вы этим вашим сыщикам, прости господи, уж объясните, что к чему. Блуд! В моем сане! — и он снова окрестил управление. Божественные очи явно в этот день были обращены в сторону обшарпанного здания с текущей крышей. Внутри же им встретился бесталанный Корнейчук, залихватски подкручивающий свои красивейшие во всем Затонске усы. — Аннет, — зашептал он ей по-свойски на ухо, пока Игнат испуганно оглядывался по сторонам. Анну утопило в облаке одеколона. — А Дарья Петровна-то была в меня, кажется, влюблена! Сыщики эти все допрашивали меня, не отвечал ли я ей сердечностью, но замужние дамы — это так пошло. — Что же вы шепчете мне о такой интимности? — с неприязнью отодвигаясь от него, спросила она. — Так я же ни в чем не повинен! — заморгал Корнейчук пышными ресницами. — Я же просто жертва своего беспощадного обаянья. Анна Викторовна, может прогуляемся вечерком в парке? — Ну вот что, обаятель, — рассердилась Анна, — ступайте-ка вы своей дорожкой! Препоручив Игната заботам Коробейникова, она постучалась и тут же вошла в кабинет Штольмана. — Добрый день, Яков Платонович. — Анна Викторовна! — он приподнялся, расцветая улыбкой. — Какая приятная неожиданность! — Ну и как продвигается ваше расследование? — независимо играя кружевным зонтиком, спросила она. — Увы! Стоит себе на одном месте. Она села на стул напротив него и потрогала пальчиком письменные принадлежности. — А правду говорят, что вы каменщиков набираете? — А ваш дядюшка вам не сообщил об этом? — Дядя? А он-то каким боком? — Имел счастье принимать его вчера с визитом. Вы не знали? — Вот мошенник! Меня послал в постель, а сам отправился по соседям! — А что? — Штольман через стол поймал её непоседливые пальцы, легко сжал в своей руке. — Вы бы присоединились к нему? Его глаза искрились смехом, губы подрагивали, и был он столь авантюрен в эту минуту, что и Анне захотелось, вслед за отцом Михаилом, перекрестить этого безбожника. — Общество дяди всегда приносит мне удовольствие, — ответила она, тоже улыбаясь. Непослушная её рука отказывалась покидать тепло его ладони. Ну не драться же теперь самой с собою. — А скажите мне, Яков Платонович, выявили ли вы, как попала Комарова из театра к стенам прихода? — Увы, Анна Викторовна, как ни больно мне сказать вам «нет», но нет. — А вот если бы подле вас была наблюдательная и умная особа, которая бы нашла вам эту отгадку, то что бы вы на это сказали? — Я бы сделал ей предложение. Да где же найти такую особу в этой дыре! — Как дешева ваша рука и как легкомысленно сердце. — Клевещете вы на меня, Анна Викторовна! — и он все-таки прикоснулся губами к тыльной стороне её ладони. — Ох и пройдоха вы, Яков Платонович, — Анна чопорно сложила руки на коленях, выпрямила спину. — Я пришла с новостями. Не думайте, что мне так уж хотелось тратить свое время на подобный визит. — Я вам очень признателен за беспокойство, — с мягкой иронией ответил Штольман. — Комарову положили в тележку тряпичника, которую Игнат каждую ночь оставляет возле гимназии, и так перевезли через город. Даже городовые не беспокоятся из-за скрипа этой тележки, все привыкли. — Мое восхищение, Анна Викторовна. — Минуту назад вы мне обещали больше, чем восхищение. — Всегда к вашим услугам. От двери закашлялся Коробейников. Кажется, он уже некоторое время наблюдал за этой странной сценой и счел нужным вмешаться. — Сережка Комаровой завалилась в тележку тряпичника, а Анна Викторовна своим зорким взглядом её мгновенно заприметила, — пояснил он. — Сам тряпичник всю ночь провел на базаре и назвал с десяток свидетелей. — Значит, наш убийца знал, что возле гимназии будет тележка. Получается, что любовник Комаровой или записку о встрече не получил или оставил её нетронутой. А откуда убийца знал, что Комарова придет ночью в театр? — Если только любовник и убийца не одно лицо, — возразил Штольман. — Нет-нет, Дарья уверена, что убил её кто-то другой. — Вы же сами говорили, что она не видела убийцу. — Сердце, Яков Платонович, не обманешь. — Петр Саморуков как в воду канул, — снова вмешался Коробейников. — Из Пензы телеграфировали, что там нет нашего гимназиста. — Объявляем в розыск, Антон Андреевич. — Конечно. — И давайте навестим Саморуковых. — Я с вами, — небрежно вставила Анна, совсем разухарившись. В прежние времена Штольман бы велел ей не путаться под ногами или не мешать расследованию, или поделился бы какой-нибудь едкостью, адресованной духам вообще и лично Анне. Но теперь лишь кивнул. Василий Семенович Саморуков оказался дома, что удивило Штольмана. Обычно коммерсанты в дневное время все-таки делом занимались, а не поливали цветочки в собственном палисаднике. — У нас постановление на обыск, а ваш сын объявлен в розыск. Саморуков так удивился, что даже лейку обронил. — Яков Платонович, — растерялся он, — уж больно вы круто взялись, по столичному. Обыск, розыск, слов-то каких горохом насыпали! Обыскивайте, коли не нашли других развлечений в нашей провинции. Только Петьку-то в розыск за что? — За побег от следствия. Ваш Петька — подозреваемый в убийстве. — Тьфу ты, ересь какая. Неужто и Саморуков начнет осенять Штольмана крестом? Но нет, в сей раз обошлось. Штольман с Коробейниковым вступили в дом, а Анна вдруг увидела мелькнувшее за углом дома платье Комаровой. — Анна Викторовна? — в шутовском злобном кривлянии Саморуков сделал приглашающий жест. — Нет-нет, я подышу пока воздухом, — отказалась она, — обыски — это так рутинно. Убедившись, что вокруг никого не осталось, она поспешила обогнуть дом. Комарова, стоя на колоде для колки дров, заглядывала в высокое окно амбара. — Дарья Петровна? Но дух лишь неуступчиво растворился в воздухе. Анна подошла к амбару, чтобы уткнуться в огромный замок. Тогда она, последовав примеру Комаровой, тоже вскарабкалась на колоду и попыталась разглядеть что-то в крохотном оконце. Амбар как амбар, что там выглядывать? — Анна Викторовна? — окликнул её Саморуков весьма раздраженно. Пришлось отправиться в дом за Штольманом, дабы убедить его расправиться с амбарным замком. Все-таки, она еще не со всем умела справляться самостоятельно. И снова он молча согласился с нею, не ввязываясь в споры. Глядя на то, как Саморуков под пристальным взглядом Коробейникова ищет необходимый ключ, Анна подумала, что с таким Штольманом можно иметь дело. Вот сразу бы так. Люк в подпол обнаружился под бочкой с огурцами. Там, под люком, в заспренном воздухе и и в тусклом свете керосинки, пьяно дрых Петенька Саморуков.