Лето наших надежд

Пока унтер-офицеры под надзором Коробейникова грузили пьяного в дрова Петеньку в пролетку и утихомиривали разбесившегося Василия Саморукова, Штольман негромко предложил: — Анна Викторовна, я вас подвезу. — Не нужно, Яков Платонович. — Но ведь вы в свою конторку? — Нет, я к Андре, — рассеянно ответила она, — тут недалеко. И по тому, как изменилось его лицо, поняла, что перестаралась с откровенностью. И хоть это получилось вовсе не преднамеренно, просто задумалась о своем, Анна ощутила укол совести. Она ведет себя как беспечная кокетка. — Я пойду, Яков Платонович, — торопливо проговорила Анна, — у вас полно дел. — Анна Викторовна! — окликнул он её, когда она уже почти достигла калитки. — Скажите, вы еще гуляете по вечерам в парке? — Да, — ответила она удивленно, — мы с дядей любим совершать моцион. — А что, если этим вечером вы отправитесь на прогулку без дяди? Разумеется, она прекрасно видела, к чему он ведет, но не смогла удержаться от простодушного: — Ну, тогда я буду гулять в одиночестве, а это довольно скучно. Штольман посмотрел на неё с укоризной, и Анна сдалась: — Нет… не знаю. Ни к чему это всё, Яков Платонович. По дороге к Андре она сгорала от стыда. Что с ней приключается возле Штольмана? Она ведет себя как шестнадцатилетнее дитя, впервые попавшее на бал. Что за неподвластное ей жеманство, ужасающее по своей природе. Что она творит? Откуда это тщеславие, это желание вызвать его улыбку и улыбнуться в ответ? Почему она наслаждается их пикировками, словно снова стала той юной и беспечной Анной, с которою давно уж распрощалась? Некогда её чувства к Штольману были так велики, так высоки, что она едва умела дышать после его пропажи. Как можно после этого вернуться к этакой вздорности и пустословию? Ах, Аннушка, легкомысленная ветреница, почему ты живешь так, словно тебе нечего бояться? Как будто твое сердце — Чудо-юдо о шести головах, одну отрубишь, другая голова поднимается? Ни за что она не выйдет на эту прогулку. Она вообще больше не станет выходить из дома. Затворится в своей комнате и там состарится, спрятавшись от всех соблазнов. Мрачно взирая на бесноватого Саморукова, Штольман слушал, как Коробейников ведет допрос. — Ну запер я Петьку, а вы бы не заперли? Кому охота на весь город ославиться, потому что твой сын ушел в запой, как извозчик, и это в осьмнадцать-то лет! — И по какой причине Петр Васильевич изволили-сь надраться? — Да шут его знает, уродился таким запойным уродом! — Но у него приличная характеристика из гимназии, никто и никогда не видел его в нетрезвом виде… — Да потому что я вовремя его в подпол пихаю! Сам Петр Саморуков изволил отсыпаться за решеткой, и до утра взять с него показания не представлялось возможным. В кабинет заглянул дежурный: — Яков Платонович, к вам адвокат Стахов. Черт его знает, чего ожидал Штольман от этого визита — возможно, что и вызова к барьеру. Но его встретили доброжелательной улыбкой. — Добрый день, Яков Платонович, — произнес Стахов, — я здесь, собственно, в качестве адвоката Петра Саморукова. Анна Викторовна направила меня позаботиться о его интересах. В прежние времена она делегировала к нему своего папеньку, но нынче нашла удачную замену. Вон сколько елея на молодецком лице, пакость какая. — Анна Викторовна? — переспросил Штольман ностальгически, ощущая покалывание в груди от её вечного радения за обездоленных. — Детектив Миронова, — подсказал Стахов, как будто кто-то в этом кабинете мог не понять, о ком идет речь. — Наше Затонское достояние. Вот как. Далеко же Анна продвинулась от статуса Затонского проклятия. Впрочем, обсуждать её с этим адвокатишкой, Штольман вовсе не намеревался. Он вообще не мог Анну ни с кем обсуждать — ни с Милцем, ни с Коробейниковым, ни с Петром Мироновым. Думалось, что она сама расскажет со временем, что посчитает необходимым. А наводить справки — не слишком порядочно. — Вряд ли Петру Саморукову до утра понадобится адвокат, — сухо проинформировал он Стахова, — но завтра мы вас ждем. И рассолу, что ли, захватите для подопечного своего. — Анна, ты не можешь распоряжаться Андреем Владимировичем, как тебе заблагорассудится, — попенял ей папа вечером. — Я вовсе не против, — улыбнулся Андре, приглашенный на ужин. — Ну не самой же мне защищать Петеньку, — возразила Анна уныло, — к тому же мама не любит, когда я в полицейское управление шастаю. — Нет-нет, — торопливо согласилась та, — в полицейском управлении тебе совершенно нечего делать. — Я просто не понимаю, для чего тебе вообще его защищать, — вздохнул отец. — Такова уж наша Аннет, — с улыбкой заметил Андре. — А мне этот Штольман показался солидным человеком, опытный сыскарь из Петербурга. Говорят, какую-то награду получил из рук самого государя. У мамы вырвалось гневное восклицание, которое она торопливо заглушила глотком воды. — Ну, неудивительно, что в его престарелом возрасте он получил какую-нибудь медальку, — сказала она со смешком. — Кто престарелый? — не поняла Анна, внимательно разглядывающая узор на графине. Да не пойдет она никуда, глупость какую-то Яков предложил. О чем тут вообще размышлять! — Я просто хочу сказать, что раз в своих летах он все еще не женат, значит, есть в нем какой-то неисправимый изъян. Анна с недоумением посмотрела на маму, никак не беря в толк, о каком престарелом человеке с изъяном зашла за столом речь. Опять она провитала всё в облаках. — Мама, нехорошо злословить об убогих, — сказала Анна с легким упреком. — Может, этот горемыка еще найдет себе какую-нибудь одинокую вдовушку, — добавила она, чтобы поддержать беседу. Родители почему-то переглянулись изумленно, а дядя и вовсе закашлялся несколько истерично. — Анечка, — растроганно произнесла мама и подвинула к ней розетку с вареньем, — а хочешь мы тебе ремонт в твоей конторке, — она произнесла это слово без обычной брезгливости, — сделаем? Занавески кружевные повесим, а? — Занавески? Кружевные? Мама, у меня деловое предприятие, а не будуар. — Ну, не знаю. В первую очередь, ты все-таки красивая девушка, моя дорогая. Ведь правда, Андре? — Наша Аннет красавица, — согласился он благочинно. А Анна подумала, что если он её еще раз назовет «нашей Аннет», то она тихонько завоет. После ужина родители, у которых было чудное настроение, буквально выставили Анну за порог, наказав проводить Андре до экипажа. Наскоро попрощавшись, она сделала несколько шагов к дому и остановилась. Её не скоро ведь и хватятся — прогулки с почти официальным женихом воспринимались благосклонно, если не сказать больше. Парк манил к себе с непреодолимой силой. К тому же у неё есть веское дело к Штольману, касаемое расследования. И Анна зашагала по дорожке, клянясь себе, что она только заглянет в парк на минутку и сразу направится обратно. В конце концов, у неё же сильная воля. Штольман сидел себе на лавочке с самым вальяжным видом и читал газету, несмотря на довольно густые уже сумерки. И почему Анна представляла себе, как он взволнованно ходит взад-вперед по дорожке, нетерпеливо поглядывая в сторону дома соседей? Она даже захотела немедленно развернуться и уйти незаметной, пусть себе и дальше читает, но Штольман, неуловимым каким-то чутьем вскинул голову, словно пытаясь расслышать легчайшие её шаги и повернул к ней лицо. Улыбка тронула его губы, перекинулась на глаза, и он принялся неторопливо складывать газету. — Рад, что вы передумали, Анна Викторовна, — приветствовал он её своими обволакивающими интонациями. Она стиснула руки за спиной. — Добрый вечер, Яков Платонович. — Анна, вы не думаете, что нам действительно пора поговорить? — подходя ближе, произнес Штольман. Она кивнула. — Да, о деле Дарья Комаровой. Я вот что подумала, Яков Платонович… — Аня, вы же знаете, что я не об этом, — серьезно сказал он, склоняя голову набок и внимательно глядя в её лицо. Анна отвернулась, не желая серьезных разговоров и пристальных взглядов. — Нет. Я не хочу, — вырвалось у неё. — Почему? — он был совсем рядом, и хотя не касался её, она ощущала тепло его тела за своей спиной. — Потому что я знаю всё, что вы хотите сказать. Что вы не могли иначе, что у вас были особые обстоятельства, что вы не планировали оставлять меня, просто всё так сложилось. Я говорила это себе столько раз, что вам нет надобности в повтореньях. — Вы обижены… — Обижена? — она так резко развернулась, что он поспешно отступил назад, чтобы не столкнуться с нею. Анна сглотнула и продолжила, не выбирая слов, движимая лишь искренним и страстным порывом развеять все его заблуждения на её счет. — Вы считаете меня настолько мелочной, Яков Платонович, чтобы я столько лет хранила какую-то ничтожную обиду? Я простила вас давно — за всё, что вы вольно и невольно причинили мне и что можете причинить в будущем. Вы ведь даже себе представить не можете, правда, сколь чистое, сильное, пронзительное чувство я испытывала к вам тогда? И как… Хватило бы одного лишь письма о том, что вы живы, чтобы значительно облегчить мою участь. Поэтому оставьте свои объяснения при себе, сейчас от них мало проку. Я не хочу знать, для чего вы вернулись и что намерены делать в дальнейшем. Мы чужие с вами люди сейчас. Просто… Просто ей больно и весело в его присутствии, и наверное до конца своих дней она будет неосознанно искать с ним встреч и пытаться поймать ускользающий солнечный лучик. Бледный, совершенно уничтоженный, Яков сейчас потерял все свое обаяние и выглядел измученным и растерянным. — Я приехал просить вашей руки, — просто сказал он. Она слегка покачнулась и тут же выставила вперед руку, обороняясь, запрещая ему помогать ей. — Не нужно, — произнесла, задыхаясь от смеси непонятной тоски и гнева. — Возможно, я сама ввела вас в заблуждение, простите мне мое глупое кокетство. Та… история пятилетней давности напрочь отбила во мне всякие способности к романтическим чувствам. Я вовсе не ищу их ныне, и тем более — с вашей стороны. Он все-таки подхватил её, ослабевшую, и усадил на скамейку. Она чувствовала, как его руки легко гладят ей волосы, губы невесомо касаются лба, но не могла ни противиться этому, не волноваться об этом. Все стало далеким и безразличным. — Я не отступлюсь от вас теперь, — глухо сказал Яков. — Даже если я никогда не смогу полюбить вас снова? — Даже если вы будете ненавидеть меня до конца своих дней. — Одержимость какая-то, — пробормотала Анна, отталкивая его. Она увидела профиль Штольмана, скорбный, решительный, угрюмый. — В ту ночь, когда мы расстались с вами я действительно думал, что все мои дела завершены. Что я волен распоряжаться своей судьбой, — сказал он, опустив голову и разглядывая свои опустевшие руки. — Я бы никогда не позволил себе… если бы знал, что ждет меня впереди. Я уехал всего на несколько дней, чтобы встретиться с моим куратором, и намеревался вернуться с кольцом. Но всё сложилось вовсе не так, как я планировал. Много раз я пытался написать вам, но мне сообщали, что вы здоровы и благополучны, и мне было страшно нарушить ваш покой. Ситуация была крайне сложной и опасной, я серьезно рисковал жизнью и не знал, смогу ли вообще выбраться из этой заварушки невредимым. Мне бы не хотелось, чтобы вы думали, что должны нести передо мной какие бы то ни было обязательства. Но если бы я написал вам, что вы можете считать себя свободной, это было бы еще хуже. Вы бы решили, что это предсмертное послание. Мне оставалось только надеяться, что вы забудете меня, и в таком случае я посчитал самым разумным оставить всё, как есть. Вероломный столичный авантюрист, который бросил провинциальную барышню. Мало ли таких историй? — Я никогда в жизни так о вас не думала, — ответила Анна куда спокойнее. Штольман искоса посмотрел на неё и кивнул. — Не знаю, будет ли уместной моя благодарность за это. Вернувшись в Петербург, я первым делом запросил об отставке, и мне её подписали. А также пожаловали в знак особой милости обширные угодья, которые я весьма ловко выменял на должность полицмейстера в Затонске. Надо сказать, странная сделка. Он замолчал, и Анна тоже, пытаясь сосредоточиться на пении птиц и тихом шепоте листвы. Темнело. Было тепло и очень грустно. Текли минуты, и прошло, наверное, не менее получаса, прежде чем буря в её груди окончательно улеглась. — Трагичная история, — наконец, со вздохом проговорила Анна, — хорошо, что она осталась в прошлом. — Для меня ничего не закончилось, — возразил Штольман резко. — Я люблю вас. И ничего. Ни грома, ни молний. Печаль и умиротворение. Да жива ли ты еще, Аннушка? А ведь прежде она грезила об этих словах, ей снились они по ночам. — Ох, Яков, — она легко вздохнула, — жаль, если это так. Не думаю, что могу дать вам надежду, но постараюсь не дразнить вас больше и вести себя как можно холоднее. Это должно вам помочь. Он вдруг нервно рассмеялся, запрокинув голову. — Спасибо, Анна Викторовна, за заботу, но я, с вашего позволения, приложу все усилия, чтобы ваши… способности к романтическим чувствам снова к вам вернулись. Исправлю содеянное. — Что же, спасибо за честность. И удачи, — и Анна протянула ему руку. Ей стало легко и спокойно, как будто она свалила с себя тяжесть, к которой так привыкла, что перестала её замечать. Штольман кивнул и пожал её руку, а потом не удержался и все-таки прикоснулся губами к подрагивающим пальцам. — Вернемся к делу Комаровой? — деловито спросила Анна, поражаясь сама себе. Он так опешил, что стал чем-то похож на Коробейникова. — Вы меня однажды до белого каления доведете, — пожаловался Штольман обессиленно.