Лето наших надежд

Прислонившись плечом к распахнутой настежь двери, Штольман наблюдал за тем, как Анна втолковывает какой-то старушке в теплом, несмотря на жаркое лето, салопе: — Никифор Николаевич утверждают, что не дарили Ларочке ту нитку жемчуга. — Как не дарил, когда весь дом обыскала — а нету! — возмущалась старушка. — А за комодом смотрели? — И за комодом смотрела… нету нитки, и все тут. — Варвара Дмитриевна, ну ведь не смотрели вы за комодом! — Может, и не смотрела, а жемчуга все равно нету! Анна вдруг улыбнулась, ясно и понимающе: — Никифор Николаевич тоже по вам скучает и просит прощения… Посторонившись, чтобы пропустить старушку, покидающую конторку в крайнем волнении, Штольман ударил костяшками пальцев о дверь. Анна обернулась: — Яков Платонович! Что вас ко мне привело? Она была бледной, а под глазами пролегли глубокие тени. — Плохо спали, Анна Викторовна? — Почти совсем не спала, — призналась она с поразительной честностью, которая всегда ставила его в тупик. — Да, я тоже. Он вопросительно посмотрел на неё, и она сделала приглашающий жест рукой. Внутри чистенькой и крохотной конторки пахло кофеем. — А вы кого жалели этой ночью? Себя? Меня? — спросила Анна. — Никого не жалел. Прорабатывал дальнейшую тактику. Она тихо рассмеялась слегка надтреснутым, едва горьковатым смехом. — Сухарь, — объявила с гримаской. — Знаете, я этой ночью пыталась вызвать дух Анны Мироновой. — Что? — переспросил Штольман неверяще. — Ну просто проверить, жива ли я еще, — пояснила она спокойно. — Надеюсь, — помедлив, спросил он, — на этот зов никто не явился? — Да, это было бы чрезмерно, — Анна указала ему на стул, и он присел за кособокую конторку, любуясь её близким и милым лицом. — Это ничего, — она даже попыталась его утешить, — все пройдет. Всегда проходит. Так что вы здесь делаете? — Я… — понадобилась пара мгновений, чтобы вспомнить ответ на этот вопрос, — ах да. Я пришел рассказать вам, что Петр Саморуков пришел в себя и молчит. Ни слова не сказал. — Да не похож он на запойного, Яков Платонович! — Так ведь и на героя-любовника не больно. — А это легко проверить. Если допустить, что Дарья Комарова была влюблена именно в Петеньку… Ну вот представьте, что вы юный гимназист, испытывающий запретную страсть к взрослой, замужней даме… Ну вы же были когда-нибудь гимназистом, Яков Платонович? — Я окончил Императорское Училище Правоведения, Анна Викторовна. — Ну конечно, что вы еще могли окончить! Он усмехнулся. Почему-то в её устах это прозвучало как обвинение. Но, по крайней мере, Анна ожила, и её глаза снова блестели сдержанным любопытством и желанием действия. Можно было не сомневаться, что в её голове уже созрел очередной план по разоблачению преступника. Он всегда поражался этой её способности — в одну минуту Анна сердита и несчастна, а в следующую — азартна и полна энергии. — А потом? — Потом? Скучная служба. — Всего-то? — она казалась разочарованной, и Штольман, после короткого сомнения, продолжил, лишь бы изгнать эту разочарованность из её взгляда: — Учеба в академии Генштаба и снова служба. — А говорят, вы орден какой-то получили. — Георгия второй степени. Правда, представление совсем не за те заслуги перед Отечеством, которые оказал на самом деле. — Фамилия-то у вас хоть настоящая? — Фамилия — настоящая. А вот биография большей частью липовая. — Так что же вы еще не генерал, Яков Платонович? — спросила она, разглядывая его столь внимательно, словно видела впервые. — Ведь всем известно, что выпускники Генштаба быстрее прочих делают карьеру. — Никакой выпускник Генштаба не может претендовать на генеральство, не прокомандовав целый год полком. Никогда не ощущал в себе тягу к такого рода времяпровождению. Кроме того, как вы могли заметить, моя служба далека от военной муштры. Так что, видимо, доведется мне умереть полковником. — Конечно, — пробормотала она. — Полковник Штольман с Георгием второй степени. Вы уверены, что Отечество обойдется без вас? — Если не начнется общеевропейская война, которую император так пытается предотвратить. Я не самым лучшим образом завершил свою миссию, засветился, и теперь данные обо мне есть в иностранных военных агентурах. Так что почетная пенсия в Затонске — это то, что полностью устраивает и меня, и Отечество. — Вы пугающе откровенны сегодня, Яков Платонович. — Как и вы, Анна Викторовна, — и тут же спросил, не преминув воспользоваться этой редкой минутой перемирия и понимания: — вы говорили, что на время утратили свой дар. Как это было? Анна быстро опустила взгляд, словно раздумывая, что ответить, но тут же снова прямо взглянула на Штольмана. Они сидели совсем рядом, едва касаясь друг друга рукавами, и он видел, как пульсирует жилка на её виске. — Ну вы же помните, как всё было. Ребушинский писал всякую ересь в своей газете, мне поклонялись адепты сатаны, количество убийств в Затонске было запредельным, отец Федор обвинял меня в том, что внутри меня дьявол, город видел во мне исчадие ада. Всё наложилось друг на друга, и я отвернулась от самой себя, не в силах вынести столько всего разом. Мне казалось, что я и правда ошибка мироздания. Понадобилось много времени, чтобы помириться с собой. Мы вернулись из Кисловодска, я жила затворницей, не желая никого видеть. Мама заболела, и вся семья ходила вокруг неё на цыпочках. Тогда-то и появился отец Михаил. Я избегала его, ожидая, что он тоже начнет видеть во мне бесов, но всё случилось совсем не так. Он увидел в этом даре божественный промысел, и потихоньку, месяц за месяцем собрал мою душу воедино. Так что, Яков Платонович, вы со своими следственными действиями поласковее. Я многим обязана отцу Михаилу. — Обязательно это учту, — склонил он голову, не подвергая сомнению тот факт, что если Анна кому-то обязана, то и он обязан тоже. — Ладно, — она встала, провела рукой по лицу, словно пробуждаясь ото сна, — давайте еще раз осмотрим комнату Пети. Если он действительно наш герой-любовник, то никогда бы не смог уничтожить записки Комаровой, коими они обменивались через льва. Где-то наверняка спрятал их. — Чтобы время от времени окроплять слезами? — усмехнулся Штольман. Анна посмотрела на него скептически: — Экий вы все-таки циник, Яков Платонович. Поскольку оба Саморукова все еще находились под стражей, а хозяйка дома умерла много лет назад, никто не мешал Штольману досконально осмотреть комнату Петра и извлечь из-под половицы довольно толстую пачку записок. — Ого, — присвистнул он, — а сей роман длился довольно долго. Анна заглянула ему за плечо: — Записки носят весьма интимный характер, — сказала она, — может, есть возможность не приобщать их все к делу? — Может, и есть, — согласился с ней Штольман, — но прежде всего их нужно внимательно прочесть. — Ладно, — согласилась Анна, — поделим их пополам? Сев в кресла возле окна, они прилежно принялись изучать пылкие послания Комаровой. Все-таки, в провинциальных красотках есть своя прелесть. У столичных кокеток такого пыла не встретишь. — Яков Платонович, — вдруг спросила Анна, — а вы когда впервые влюбились? Очень хотелось бы ей ответить, что семь лет назад, когда одна юная девочка поцеловала его на складе на Амбарной. Но это было бы слишком очевидной неправдой. — Да примерно в таком же возрасте, что и младший Саморуков, — отозвался он, — увы, мне не отвечали столь страстной взаимностью. — Трепетная институтка? — Суровая нигилистка, — рассмеялся он. — Аня, ну зачем вам это? — Ну вот что, Яков Платонович, — учительским голосом одернула его она, — я ведь вас «Яшею» не именую, так что продолжим блюсти церемонии. О, да — это было вполне в её духе: приставать к нему с личными расспросами, а потом щелкать по носу. Тихо улыбнувшись, он вернулся к запискам. — Вот оно, — воскликнула Анна, протягивая ему одно из посланий. «Машенька хворает второй день, и в ближайшие дни мы снова не увидимся. Не переживай, милый мой, отец не может наказывать тебя вечно. Впрочем, лучше было бы его успокоить и уверить, что это всего лишь случайная интрижка, нежели грозить, что сбежишь вместе со мною. Да и куда я сбегу от детей своих, так что не гневи его попусту, а прими вид покорный и равнодушный». — Это мотив, — согласился Штольман, аккуратно складывая письмо, — осталось найти улики. К вечеру, когда Анна уже собиралась домой, к ней заглянул Андре. — Вот она, наша Аннет, — сказал он, прикладываясь к её руке. — Что же сударыня, рад доложить, что ваше порученье исполнено: Петр Саморуков на свободе. — А отец его? — А вот отец его признался в умышленном убийстве. Там Штольман какой-то неприятный трюк провернул, попытался обвинить в убийстве сына, вот сердце родительское и не выдержало. Покаялся, голубчик! Поехали орудие убийства раскапывать. Однако, методы у этого залетного полицмейстера… Но я спешу откланяться, у меня полно дел. Увидимся вечером. — Вы опять ужинаете у нас? Андре моргнул. — А вы не знаете? Ваша матушка сегодня устраивает прием. — Что за срочность? — изумилась Анна. — Это же наша Мария Тимофеевна — сама импульсивность. — Однако даже для неё это чересчур. То видеть никого не хочет, то с бухты-барахты приемы устраивает. Господи, опять эта скука смертная с неизменным преферансом. Всем своим существом противясь предстоящему вечеру, Анна вяло переругивалась с духом приказчика. — Да нет у вас никаких дел в этом мире, вы болтаетесь возле меня просто от скуки. — Я разве виноват, что наблюдать за вами — что модный роман читать? То вы плачете, как сиротка, то скачете белкой туды-сюды. — То белка, то кошка, вы уж определитесь, Сергей Дмитриевич. — А вы-то определились, душечка? — Да что же за день такой, все так и норовят сфамильярничать! — Анна! — послышался голос мамы, — Анна, ступай к нам. — Вот только попробуйте как в прошлый раз вспрыгнуть на колени Марье Тимофеевне! — пригрозила Анна духу приказчика и с величайшей неохотой поплелась в приемные комнаты.