Лето наших надежд

— Что это маменьке в голову взбрело? — спросила Анна, подхватывая дядю под руку, — да и выбор гостей… несколько своеобразный. — Так большинство из этих дам вдовствуют-с, — ответствовал дядя, который был уже изрядно навеселе и добавил мечтательно: — и так устали от одиночества… Она фыркнула, уж больно шкодным стало лицо стареющего ловеласа. — Неужели мама решила женить тебя, дядя? — спросила она. — Господь с тобой, Аннет! Какие страшные вещи ты говоришь. Но позволь, дорогая моя, разве это не твоя была затея? — О чем ты, дядя? — удивилась она. — Ну ты же вчера сама предложила сосватать Штольману какую-нибудь Затонскую вдовушку. Вот Марья Тимофеевна и рада стараться. — Дядя, ты бы закусывал, — с неудовольствием посоветовала Анна. — И примерещится тебе такое. Вдовы, Штольман… С чего бы это мне беспокоиться о личной жизни Якова Платоновича? Да к тому же мама его вообще на порог не пустит, не то что приемы в его честь… И осеклась, заметив входящего в дом Штольмана. Мама светилась гостеприимной улыбкой, представляя ему Андре — «друг нашей Аннушки», при это слово «друг» звучало столь загадочно, что только глупец не понял бы, что речь идет об амурах. Штольман был галантен и улыбчив, однако где-то на самом кончике его улыбки пряталось ироническое недоумение. — Господи, его же спасать надо! — воскликнула Анна, так крепко сжимая руку дяди, что у того даже слезы на глаза выступили. И она тут же стремительно ринулась вперед, снеся по дороге бессмысленную статуэтку. — От судьбы, Аннет, не спасешься, — вслед ей усмехнулся дядя. — Моя порывистая дочь, — с натянутой улыбкой воскликнула мама, и быстро перевела взгляд с Анны на Штольмана. Кто знает, что именно она ожидала прочитать на их лицах, но, очевидно, увиденным осталась довольна, потому что обратилась к гостю самым светским образом: — А давно вас не было в наших краях, Яков Платонович. — А разве прежде Яков Платонович бывали-сь в Затонске? — спросил Андре. — Имел честь служить здесь пять лет назад, — вежливо ответил Штольман. — Наделал переполоху и в кусты! То есть, в Европы! — раздался добродушный голос, и Анна увидела бывшего полицмейстера, Трегубова, которым мама, очевидно пыталась разбавить вдовье общество. — Николай Васильевич! — приветствовала она его. — То есть, вы уже были представлены? — спросил Андре, проявляя несвойственное ему любопытствование. — Шапочно, — ответила мама. — Виделись раз или два мельком. — Ха! — выпалил Трегубов. — Да Анна Викторовна вообще в нашем управлении дислоцировалась! Шасть туда, шасть сюда, куда Штольман, туда Анна Викторовна, куда Анна Викторовна, туда Штольман. Как нитка с иголкой. А вокруг жмурики… Он замолчал, увидев вытянутое лицо хозяйки приема. У Андре стала такая потрясенная физиономия, что Анна едва не расхохоталась, хотя это было бы совершенно некстати и страшно скандально. — А вам, Яков Платонович, — по-отечески попенял Штольману Трегубов, — надобно лучше следить за своим внешним видом. Что это вы всё время в штатском? Хочу напомнить, что высшие чины полиции как в отношении форменной одежды, так и во всем прочем должны служить примером для низших чинов… — Действительно, Яков Платонович, — с веселостью подхватила Анна, — где ваше золотое шитье? — Анна, — прошипела мама ей на ухо, — это же неприлично — обсуждать внешний вид постороннего тебе мужчины. Идемте, Яков Платонович, — вслух предложила она, — я представлю вас остальным гостям. «Гостьям», — подумала Анна, которую никак не покидал нервный смех. Она припомнила, что действительно что-то вчера говорила про вдов, а потом вообразила себе, как разгневается Штольман, когда узнает, кто автор сей идеи. Он решит, что она пытается пристроить его в добрые руки! Сбагрить за ненужностью. — Аннет, — подступился к ней Андре, — отчего вы мне прежде не сказали, что уже были знакомы со Штольманом? — Запамятовала, — отвлеченно отозвалась она, с интересом наблюдая, как похорошевшие кокетки всех возрастов обступают Штольмана. Ах, Яков Платонович! Поплачете вы еще здесь о Петербурге. — Никогда прежде, — заметил вдруг Андре, — я не видел вас столь оживленной. Вы обычно покойны, безмятежны, а сегодня у вас глаза горят и лицо алеет. — Ну, а как же! Такой приятный вечер, не так ли? И она все-таки засмеялась, отвернувшись. Поймала на себе укоризненный мамин взгляд и попыталась вернуть себе приличествующую серьезность. Дай бог здоровья Николаю Васильевичу — в окружении прелестниц Затонска он разухарился, разговорился, стал сыпать байками, некоторые из которых Штольман послушал с живейшим интересом. Он старался не преследовать Анну глазами, но она была неимоверно хорошенькой, вся искрилась лукавством, и их взгляды то и дело перекрещивались. Стахов кружил вокруг неё, Анна отвечала ему что-то по необходимости, участвуя в беседе формально, и Штольман даже посочувствовал немного незадачливому ухажеру. Впрочем, он и сам был не в лучшем положении — судя по всему, семейство Мироновых сердобольно устраивало его судьбу. Давно его не щелкали так по носу. Особая ирония ситуации состояла в том, что он вчера признался Анне в любви, а сегодня она предъявила ему весьма выразительный кукиш. Красноречиво. Но Аня так искренне забавлялась этой шуткой, что и он сам умудрялся получать от странного приёма удовольствие. Штольману удалось перехватить её только под конец вечера, пока одна из дам музицировала, а Марья Тимофеевна, коршуном следившая за ним, на кого-то отвлеклась. — Анна Викторовна, — негромко спросил он, мягко увлекая её в сторону распахнутых дверей террасы, — а что это за парад невест такой? — Все ради вас, Яков Платонович, — нежно ответила она. — Польщен, — хмыкнул он и, потянув Анну за локоть, заставил ступить в узкую темную полосу за колонной, куда не падал свет из окон. Анна огляделась по сторонам и застыла, прислонясь к камню спиною. — Значит, отец Саморуков узнал о запретном романе сына и о том, что Петя собирается бежать с распутницей, и убил Комарову? Страсти какие. А откуда он узнал, что она будет ночью в театре, если записка была во льве, и он её не читал? — Приставил мальчика следить за Комаровой… ну помните этого ребенка, он у вас еще сумочку сорвал? Анна Викторовна, а вы действительно хотите сейчас об этом говорить? — А о чем же еще? — и она опустила ресницы, приняв вид скромный и смиренный. — И вы действительно надеялись, — склонившись к ней ближе, произнес он медленно, — что избавитесь от меня благодаря горстке провинциальных чаровниц? — Вы теперь тоже провинциал, Яков Платонович, — быстро возразила она, — так что извольте наслаждаться! — Не смею ослушаться вас, Аня, — согласился он и прежде, чем она снова возмутилась его нахальству, поцеловал её. Штольман думал об этом целый вечер, но совершенно не собирался этого делать, пока Анна не опустила своих ресниц. Он просто не мог не откликнуться на это дразнящее притворство, и тепло её нежных губ на секунду согрело его душу. — С ума сошли, — оттолкнула она его в следующее мгновение, — тут же полно народу! И торопливо ушла. Засмеявшись, Штольман прижался пылающим лбом к прохладной колонне. — Ах, Сергей Дмитриевич, — Анна накрылась одеялом с головой, — оставьте меня умирать! Я никогда больше не встану с этой кровати. — По какому поводу страдания? — Сгораю от стыда. За приоткрытым окном распевали утренние громкоголосые птицы. Где-то блеяла коза. Стучали колеса по мостовой. Начинался новый день. — Почему я сказала про народ? Как будто без народу ему все можно! — Кому можно? Чего можно? — спросил дух приказчика. — Да никому ничего нельзя! Подите прочь, я одеваться буду. — А что же, умирать вы передумали? Жаль! Мы бы с вами составили славный потусторонний дуэт. Анна запустила в него подушкой и снова накрыла голову одеялом. Город бурлил странным волнением, и по дороге в свою конторку Анна то и дело останавливалась, прислушиваясь к разговорам, однако ничего не могла понять. — Анна Викторовна, — из пролетки выпрыгнул Коробейников, — стибрили! Как его стибрили! — Да что же, Антон Андреевич? — Наше всё у нас украли, Анна Викторовна! Весь город обсиротили! — Да не томите же! — Пушкина уперли! — Какого Пушкина? — изумилась Анна. — Который на Скобяной улице живет? — Александра Сергеевича Пушкина, — с горечью отозвался Коробейников и по какой-то причине указал на небо. — Светоча нашего! — Антон Андреевич, миленький, я ничего не понимаю, — призналась Анна. — Бронзовый памятник с центральной площади ночью пропал, Анна Викторовна. Конфуз на всю губернию! Хорошо хоть царицу не тронули, на соседней улице, матушка, стоит! — Да он же сто пудов весит. — То-то и оно! Да вы садитесь скорее в экипаж, Яков Платонович велел вас сразу к нему проводить, как вы появитесь. Говорят-с без вас столь важное расследование никак не обойдется. — Да я-то тут при чем! Не духи же пиита утащили. — Не знаю. Велено проводить. Значит, Яков Платонович, вы теперь интриговать принялись?