Лето наших надежд

Анна по обыкновению ворвалась в его кабинет стремительно и без стука. Более того — в это утро она даже приветствием его не удостоила. — И если вы думаете, Яков Платонович, что я обязана являться перед вами по первому вашему зову, то смею напомнить, что я покамест под вашим началом не служу… — Что является нашим великим упущением, судя по всему, — весело воскликнул городской глава, вставая со стула, — мое почтение, Анна Викторовна. Она явно не заметила его сразу в своем праведном запале и теперь смешалась, но все равно попыталась храбриться. — А и что же, — сказала она, — Надежда Прокофьевна Суслова уже защитила свое право считаться врачом. А в Затонске есть первая женщина-детектив. Вы еще войдете со мной в историю, Евграф Ананьевич. — О, в этом я не сомневаюсь, — согласился глава, — с вами, Анна Викторовна, то и дело какие-то истории происходят. Что же, Яков Платонович, я вас оставлю. Кажется, вам многое предстоит о себе выслушать. Ну, а после того найдите мне Александра нашего Сергеевича, пока сей анекдот не доскакал до столицы. Не хотелось бы стать салонным посмешищем. — Не самая плохая участь, между нам говоря, — заметил Штольман. — Вам-то откуда знать, — буркнул глава с малой толикой завистливой неприязни, за сим и откланялся. — Чего изволите, Яков Платонович? Может, вам духа Пушкина призвать? — с язвительностью обратилась к нему Анна. Боевого настроя ей ныне было не занимать. — Рад вас видеть, Анна Викторовна, — Штольман встал и налил ей чая, — наслышаны уже о нашей пропаже? — Не могу никак взять в толк, какой пользы вы от меня ожидаете в этом деле. — Что же вы сразу о пользе… Я, прошу прощения, если вам показалось, что мое приглашение носило чересчур настоятельный характер. — Приказной тон, вы имели в виду? — Ну что вы, я бы никогда не осмелился. Она независимо помешала ложечкой в казенном стакане. — Вчера, однако, вы были чрезмерно смелы, — заметила она бесстрашно и подняла на него свои сияющие голубые глаза, в которых искрили вызов, смущение и упрямство одновременно. — А вот за это я не буду просить прощения, — ответил Штольман, наслаждаясь переливами утреннего солнца в её волосах. — Тем более, что ваше неудовольствие было вызвано исключительно нежеланием оказаться скомпрометированной, а не другими причинами. — Скомпрометированной? Ну мы же не в восемнадцатом веке живем! Даже в такой глухой провинции, как наша, одного поцелуя недостаточно, чтобы оказаться скомпрометированной. — Правда? — невинно осведомился Штольман. — Что же, это открывает волнующие перспективы. Анна торопливо закусила губу, её лицо порозовело. К счастью, обещание держаться с ним холодно, кажется, носило эфемерный характер. Она прилежно старалась, но то и дело сбивалась с своего настроя. И Штольман не знал, что трогало его сильнее — это усердие или обреченность её попыток. Ему было горько от её заверений, что она оставила позади весь свой пыл и страстную порывистость, всегда выделявшую её меж всех остальных, но все же он видел, что Анна говорила не совсем правду. Робкие ростки былой искренности полегонечку распускались. Возможно, он и позволял себе слишком много вольностей, но, по крайней мере, Анна негодовала и смеялась, и даже её сердитость была лучше безучастия. Молодость и жизнелюбие брали свое, даже если Анна сама этого не замечала и предпочитала отпираться. — Как вообще возможно украсть памятник? — спросила она с видом человека, пришедшего в этот кабинет исключительно по деловым вопросам. — С помощью какой-нибудь лебедки или ручного крана, полагаю, — ответил Штольман задумчиво. — Памятник отлит из бронзы и не слишком велик. Меня, скорее, волнует вопрос, почему это было сделано. В огороде Пушкина поставить меж грядок с огурцами? Или это какая-то политическая акция? Вот только революционно настроенных народников нам в Затонске и не хватало. — Пушкин-то им чем не угодил? — возразила Анна. — Не лучше ли бы для таких целей подошла императрица? — Может, кто-то не любит поэзию? — Ну так и намалевал бы худое слово краской на памятнике, для чего такой огород городить? Анна встала, чтобы пройтись по его кабинету, взглянула в окно и вдруг ойкнула. — Андре же меня ждет в конторке, а вы мне тут голову морочите, — воскликнула она и решительно направилась к выходу. — Виноват, — задумчиво ответил Штольман, недоумевая от того, как хладнокровно Анна манкировала ими обоими. После той дуэли с Разумовским, она бы вряд ли стала специально разжигать в ком-либо ревность. Вывод — одному из них она отказывала в праве на эту ревность. И, как ни прискорбно было это сознавать, вероятнее всего — именно Штольману. — Простите, Андрей Владимирович, — сказала Анна, открывая дверку в своей конторке. — С этим пропавшим памятником весь город заинтригован. Что вы думаете по этому поводу? Хотите кофея? — Вы сейчас вышли из полицейского управления? — спросил Андре. — Ну, разумеется, — отозвалась Анна нетерпеливо, разжигая горелку, — откройте, пожалуйста, окна. — Аннет, вы сама не своя в последнее время. — Действительно? Она ожидала подобного разговора со вчерашней речи Трегубова и сейчас, стоя спиной к растревоженному Андре, безуспешно пыталась погасить в глубине своей души крохотные муки совести. Сколько авансов она раздала ни в чем не повинному Андре? — Вы не сказали, что прежде были знакомы со Штольманом. — А должна была? — Аннет, я полагал, что отношения, которые воцарились между нами в последнее время, предполагают искренность. — Андре, вы мой единственный друг… ну, из живых людей. Правда, я еще не до конца уверена, что могу считать духа-приказчика своим другом, учитывая краткосрочность нашего знакомства… — Аннет! — Но это не значит, что я вам обязана рассказывать про каждую персону, с которой когда-либо водила знакомство, — твердо закончила она и повернулась, чтобы взглянуть прямо в глаза Андре. — Кажется, еще не так давно я считался вашим женихом, — сказал он, бледнея. — Кажется, мы не спешили с помолвкой. — Но из вчерашней беседы с Марьей Тимофеевной, я вынес твердое убеждение, что наша помолвка не за горами, — возразил он с отчаянным упрямством. — Андре, ну при чем тут моя мама! — воскликнула Анна, невольно впадая в раздражительное состояние. Она поставила перед ним чашку и с завистью посмотрела в окно, за которым Штольман и Коробейников на полицейских колясках отправлялись куда-то. Вот бы уехать с ними, вместо того, чтобы препираться с Андре. Пока особняк сотрясался от строительных работ, Штольман занял небольшой флигель, расположенный у самой границы с землей Мироновых. Разложив перед собой списки горожан, которые имели отношение к инженерному делу и могли самостоятельно изготовить подъемное устройство, Штольман услышал некий шорох. Поднял глаза и обомлел: на поляне стоял призрак. Длинное белое одеяние, светлые волосы, закрывающие лицо. Теперь таланты медиума передается через поцелуй? Представив себе, как он убеждает Коробейникова, что взял показания у духа, Штольман признал бредовость сей теории и вышел из флигеля, дабы взглянуть на это явление поближе. — Анна? — испугался он, узнав её белое в свете луны лицо с широко распахнутыми незрячими глазами. — Рудольф! — заговорила она хриплым, чужим голосом. — Мерзавец! Убийца! Штольман был так потрясен, что не сразу понял, что слышит чистую немецкую речь. — Аня, — он подошел ближе, не зная, можно ли ему коснуться её в таком состоянии, — Аня, посмотрите на меня. — Мы заключим с тобой новую сделку, чертов Вагнер, или я сброшу с обрыва эту милую фройляйн, — крикнула Анна по-прежнему на немецком и начала оседать. Он подхватил её, утратившую сознание, на руки. Сжалось сердце, когда он разглядел её босые, исцарапанные травой и ветками, ноги. Уложив Анну на софу во флигеле, он брызнул ей на лицо водой и с облегчением увидел, как дрогнули её ресницы. — Яков, — взгляд Анны был затуманен и блуждающ, но хотя бы она говорила своим голосом и на русском. — Аня, — выдохнул он, гладя её по волосам. — За эти пять лет вы выучили немецкий? — Нет. — Так я и думал. Вы, наверное, напуганы. — Нет, — повторила она, прислоняясь виском к его ладони. — Я немного помню, как шла сюда. Как будто спала и видела сон. И ругала вас… это ведь был немецкий? — Чистейший. — Кто такой Рудольф? Штольман аккуратно помог ей сесть и принес воды, которую Анна жадно выпила, её губы казались пересохшими. — И часто призраки вселяются в вас? — спросил он, внимательно вглядываясь в выражение её глаз, чтобы поймать минуту, когда начнется паника или истерика, и вспоминая, есть ли у него нюхательные соли. — Это же было что-то в этом роде? Как с купцом Епифановым и тем мальчиком… — Егором, — подсказала она. — Со мной давно такого не случалось. Неприятное чувство, когда нечто… нечто мертвое завладевает твоим разумом и телом, — она поежилась. Штольман сходил в спальню за покрывалом и укутал в него Анну. — Вы не поранились? — Вроде бы нет. Знаете, Яков Платонович, у меня абсолютная убежденность, что все это связано именно с вами, — сказала она, усердно размышляя. Кажется, нюхательные соли им не понадобятся. Штольман сел рядом с ней на софу, озабоченно кусая губы. — Да, у меня тоже, — неохотно признался он. Она повернулась к нему, похожая на закутанного птенца. — Расскажете мне об этом Рудольфе? — Полагаю, что в данной ситуации вынужден, хоть и не имею на это право — под страхом расстрела. Под этим именем я жил в Англии последние годы. — Рудольф, — повторила Анна задумчиво, — у вас весьма мрачный и напуганный вид. Боитесь меня теперь? — Вас? — удивился он с такой нежностью, что иного ответа не требовалось. — Вы догадываетесь, чей дух явился вам сегодня? — продолжала допытываться Анна. Как же его раздражала прежде эта её въедливость! Страшно не хотелось вовлекать Анну в эту историю, но она уже была вовлечена в неё с головою. — Вы умеете контролировать эти… проникновения? — спросил он. — Пока не знаю. Это случилось, пока я спала. Наверное, я смогу какое-то время не спать… не слишком много дней. Он выругался на немецком. — Будете спать здесь, под моим присмотром. На рассвете я провожу вас домой. Завтра мы идем к Александру Францевичу, который введет вас в гипнотический транс. Встретимся с этим духом под присмотром доктора. Послушаем, о какой сделке идет речь. Насколько я помню вашу спиритическую практику, иного способа избавиться от навязчивого духа нет? — Скорее всего, — кивнула она и вдруг положила голову ему на плечо. — Меня все еще трясет, — пожаловалась беззащитно. — Бедный Егор, как он с этим справлялся, мальчик? Штольман обнял её за плечи, прижимая к своей груди. Анна притихла, понемногу согреваясь. — У вас был роман с этой женщиной? — помолчав, спросила она. — Что? Конечно, нет, — он резко рассмеялся, до того нелепо было такое предположение. — Почему? — Ну, во-первых я абсолютно точно не был настроен на романы, а во-вторых она была хитрой старухой… лет шестидесяти, наверное. — Но вы убили её? — Она умерла по моей вине. — Вы были врагами или друзьями? — не унималась Анна. — Мы были… соперниками. Аня, чем меньше вы знаете про это дело, тем лучше и для вас, и для меня. Просто постарайтесь не оставаться одной ни на минуту. Предупредите Петра Ивановича, обещаете? И этого вашего… Андре, — он произнес это имя почти спокойно. — Мы с ним рассорились, — вздохнула Анна. — Он вздумал настаивать по помолвке. — И что вы ответили? — Правду. Штольман склонил голову, чтобы посмотреть на неё. Анна закрыла глаза и казалась сонною. — Я сказала ему, что никогда и ни за кого не выйду замуж. Превращусь в синего чулка. Я не создана для семейной жизни. Глядя на нежную линию её губ, ощущая тепло её щеки на своей груди, Штольман думал о том, что никогда прежде не встречал никого, кто был бы так сильно создан для семейной жизни. Для семейной жизни с ним — наверняка. Но это все можно оставить на потом, когда он убедится, что мертвая и злобная Клара фон Крузе, двойной агент, служившая кайзеру Вильгельму Второму с ревностию цепной собаки, не будет угрожать благополучию Анны. Сколько бед эта старуха принесла ему при жизни — и сколько принесет после смерти?