Лето наших надежд

Глядя на свое отражение в зеркале безо всякого удовольствия, Клара думала о том, как быстровремена женская красота. Еще недавно она получала по тройке приличных и десятку неприличных предложений в неделю, а теперь прозябала в этом холодном Лондоне в скуке и забвении. Впрочем, после того как надменный старик Бисмарк получил пинок под зад, а энергичный Альфред фон Шлифен возглавил Генеральный штаб, родная Германия вспомнила и про Клару. Раздался звонок в дверь, и через несколько минут служанка проводила в гостиную неизвестного мужчину — довольно молодого, щеголевато одетого, с нервными красивыми губами и живыми глазами. — Добрый вечер, тетушка, — заявил он, — вы же рады видеть Рудольфа Вагнера, вашего любимого двоюродного племянника? — и, склонившись к самому её уху, прошептал по-русски: — Привет из Петербурга от Николая Степановича. Клара отпрянула. Именно так звали бесфамильного полковника, завербовавшего её одиннадцать лет назад в России. С тех пор полковник не давал о себе никак знать, кроме того пособия, которая она получала ежемесячно. Несмотря на то, что Петербург довольно апатично перевербовывал чужих агентов, собственной контрразведки Россия так и не завела. Поэтому по её бесконечным землям сновало множество австрийских, немецких и английских шпионов под видом гувернанток, фонарщиков, учителей, трубочистов и прочего разного люда. Настоящего русского шпиона Клара видела впервые и изрядно развеселилась тому, что он сразу угодил прямиком к ней — пусть в Северной Пальмире и дальше считают, что вербовка фрау фон Крузе удалась, в германском Генштабе над этой наивностью только посмеются. — Мой ненаглядный Рудольф, — она пылко обняла его, с удовольствием прижимаясь к сильному мужскому телу. — Входите же быстрее! Вы прибыли из самого… — Лейпцига, — подсказал незваный гость, — мои дела привели меня в Лондон… Я коммивояжер, занимаюсь продажой сантехнического оборудования. Очень мило с вашей стороны пригласить меня остановиться у вас. — Конечно, — сладко отозвалась Клара. Помыслы кайзера были обращены в сторону Франции, которой первой предстояло пасть ради будущей объединенной немецкими стягами Европы, и для начала стоило заключить Германско-английский военный союз. Однако эти невыносимые бритты не шли ни на какие альянсы, замыкаясь в туманах своего Альбиона. Россия, наоборот, стремилась к сближению с Францией и твердо намеревалась не допустить подписания Германско-английского военного союза, чтобы не усиливать позиции Вильгельма. Ах, герр Вагнер, как вам не повезло попасться Кларе в руки, легковерный посланец простудушного Петербурга!

***

Открыв глаза, Анна некоторое время осознавала, где находится в сию минуту. Чужое злорадство еще не совсем угасло в ней, но она уже могла отличить себя от приснившейся ей женщины. Повернув голову, она увидела Штольмана, сидевшего за столом среди бумаг. Он был хмур и устал, но немедля поднялся, как увидел её пробуждение. — Вы знали, — тихо спросила Анна пересохшим голосом, — что Клара была на службе у фон Шлифена? Штольман поморщился с совершенно несчастным видом. — Не буду спрашивать, как вы об этом узнали, — ответил он, — но снова попрошу не вникать в эту историю. По возможности, конечно. Вы удивительно вовремя проснулись, уже светает. — Передумали меня компрометировать? — хмыкнула Анна. — Мне бы хотелось, чтобы вы пришли в мой дом по собственному почину, — совершенно серьезно произнес он. Она промолчала, не зная, что сказать на это. Как это её прокламация про Синего чулка уже выветрилась из его памяти? — Вы чем-то расстроены? — неким загадочным образом угадав её настроение, немедленно спросил Яков. — Я просто думаю, что совершенно ничего про вас не знаю. Одну строчку в послужном списке под названием «Затонское поручение», да и всё. — Все это пустое, Аня, — отмахнулся Штольман и ушел в спальню со словами: — Петр Иванович, Анна Викторовна проснулась. Дядя появился сонный и помятый, видно было, что он крепко дрых и теперь с трудом соображал. — Аннет, — зевнул он, — я принес тебе туфли и платье. Уж на что мы с тобой искушены незаметно уходить и возвращаться, но и на старуху бывает проруха. Поэтому лучше тебе в одной сорочке по полям по лугам не бегать… Вы не подумайте лишнего, Яков Платонович, — запоздало встрепенулся он. — Я и не подумал, — улыбнулся тот, и мужчины вышли, позволяя Анне привести себя в порядок. Ей было неловко переодеваться здесь, в чисто мужских комнатах, где всё кричало о Якове, поэтому она действовала быстро. И все же не удержалась, на секунду положила ладонь на небрежно брошенный на спинку стула сюртук, вспоминая Рудольфа Вагнера с его незнакомым выражением лица. — Ни на секунду, Петр Иванович, одну… — втолковывал Штольман дяде, когда Анна вышла в молочно-зябкое утро. — Не учите, Яков Платонович, ученого! Пушкин нашелся на том же самом месте, где и стоял исконно. И это уже просто ни в какие ворота не лезло — так нагло над нами издеваться! Коробейников выставил там городовых, да поздно уже было. Накануне нужно было это делать, да кто же знал, что эта история так обернется. — Полгода назад, — докладывал Антон Андреевич, — промышленник Солдатов планировал построить в Затонске завод подъемных сооружений, но глава наш, Евграф Ананьевич, дал ему от ворот поворот. Не любитель он заводов и фабрик этих, всем известно, что там революционные настроение сами собой зарождаются. — И где теперь этот Солдатов? — Так воткнул свой заводик в соседней губернии и плюнул на Затонск три раза. Обыски на складах тоже ни к чему не привели — знать мы не знаем, где Александр Сергеевич ночевать изволили. Все высокие окрестные строения тоже вчера облазили, обнаружили самогону контрабандного пару бочек, да и весь улов. — Почему только высокие? — Так Пушкина под низкой крышей не утаишь! — А если его положить? У Коробейникова стало такое изумленное лицо, что Штольман лишь головой покачал. — Работайте, Антон Андреевич. И постарайтесь не проворонить пиита снова — этакого бесчестья нам не пережить! И отправился к доктору Милцу, раздумывая о том, как хорошо быть начальником. Хочешь барышень в рабочее время за городом катай, хочешь гипнозом их усыпляй. Анна с Петром Ивановичем были уже там, и Штольман в очередной раз порадовался тому, какое семейство Мироновых дружное. После того, как Александр Францевич погрузил Анну в транс и из её глаз брызнуло в его сторону германское злоехидство, Штольман попросил оставить их одних. Еще не хватало обсуждать их грязные делишки при всем честном народе. — Клара, — склонившись над неподвижно застывшей в кресле Анной, прошипел Штольман, — а я-то смел надеяться, что избавился от вас навсегда. — Вы, Рудольф, всего лишь сдали германскую агентурную сеть англичашкам и помешали заключению военного союза, но я сама убила себя! Сама! — Да-да, покончили с собой по дороге в допросную. Так что же вам теперь неймется, моя дорогая? — У меня в Императорском Александровском лицее сын растет. Сорокин Павел, 15 лет. Этот семестр оплачен, но мальчику еще два года там учиться. Уж не пожалейте восьмисот рублей в год, герр Вагнер — из-за вас, поганца, он сиротой остался. Да и после приглядите за ним. От изумления Штольман едва не расхохотался, но вовремя опомнился. Ни к чему пугать и без того взволнованных Петра Ивановича и Александра Францевича, стороживших за дверями. — Что же вы не нашли иного поверенного во всей России? — спросил он. — Ну мы-то с вами все же не чужие люди, — ответила Клара, — столько пакостей друг другу устроили, что практически породнились. Я-то думала, что надую вас, а в итоге вы надули меня, ловкая шельма. Он улыбнулся и кивнул. — Обещаю. Она тоже кивнула, закрывая глаза. — А девочка ваша словно из сказки. — Что это значит? — быстро спросил Штольман. — А то и значит, что помнит она, как полгода была обеими ногами ни там, ни здесь. Ни жива, ни мертва, ни больна, ни здорова. В прострации пребывала как королевна Шиповничек. — Кто? — Как это по-русски? Спящая царевна. Лицо дяди так низко было склонено над нею, что Анна ощутила сладкий запах вишневой наливки и, кажется, спирта. Зря они, значит, с доктором Милцем времени не тратили, ожидая её возвращения. — Всё, Аннет, — сказал дядя, — финита ля комедия! Кончено с этим духом. Яков Платонович сказал, что больше тебя не побеспокоят. — А сам-то он где? — озираясь вокруг, спросила Анна. — Сразу и удалился. Вышел весь бледный да и отправился в даль туманную. Да и бог с ним, одни хлопоты от человека. Пойдем лучше пирожные съедим. Радость-то какая, можно теперь тебя не сторожить еженощно! — А вы уже так и притомились, — засмеялась Анна. — А ты что думаешь, нервы у меня не чугунные? Что я мог подумать, когда ночью записку доставили — хватайте женское платье и туфли, да и дуйте быстрее к соседу. Чего только не привиделось, пока дул! Дома их ожидала новая неприятность — мама. — Анна, — возлежа на кушетке, слабым голосом спросила она, — эта правда? Неужели вызнала, где её доченька ночь провела? — А мне дядя позволил, — ответила Анна, — он все время при мне находился. — Я так и знала, так и знала! Витя, ты слышишь? Твой брат бесповоротно погубил нашу дочь! — Ну не так уж и бесповоротно. Есть еще куда воротить, — отступая, пробормотал дядя. — Отказаться от замужества! Стать старой девой, как этот… прохиндей! Сам под венец не ходил, так и Анну с толка сбивает. — А, — сообразила она и обрадовалась. — Ты об этом! Андре с ябедой приходил? — Мальчик расстроен! А ты! — А что я? — Суфражистка и радикалка! — Да я всего лишь не хочу замуж. — Беги, — одними губами произнес папа, появляясь с каплями, — спасайся! И отправились они с дядей восвояси, пока их к террористам не приписали.