Лето наших надежд

Прошу прощения за банальный поворот сюжета, который я и сама уже использовала. Но так само по себе вышло — авт. — А что это Якова Платоновича со вчерашнего дня не видно? — спросила Анна следующим днем, когда они с Антоном Андреевичем традиционно сидели на пороге её конторки, попивая кофей и греясь на солнышке. — Неужели увиливает от службы? — Так он вчера и уехал, — ответил Коробейников, — вы не знали? Показалось, будто яркое летнее солнце потухло. И стало холодно и пусто. Анна и сама не понимала, как тепло ей было до сей минуты. — Не знала, — ответила она, с трудом выталкивая из губ слова. Похоже, она последней во всем Затонске узнавала об отъездах Штольмана. — Ночью вернется уже, — беззаботно сообщил Антон Андреевич, — в два часа поезд. — Что? — переспросила она из кокона птичьего пуха, оглушившего и ослепившего её. — Какой поезд? — Саратовский, вроде… Хотите орешков? — Антон Андреевич, вы объясните лучше всё толком, — потребовала Анна. — Яков Платонович изволили отправиться к промышленнику Солдатову в соседнюю губернию расспросить его о нашем путешествующем Пушкине, — доложил Коробейников скороговоркой. — Телеграфировал, что прибудет обратно этой ночью. — Что же он мне, даже записки не оставил? — С записками, сказал Яков Платонович, выходит совсем худо. Да он вообще не в себе был, как будто привидение увидел. — А хоть бы и увидел. Хоть бы за ним целый день призраки неотступно бродили! Ощутил бы себя в моей шкуре. Антон Андреевич покосился на неё с удивлением и вдруг ляпнул: — А у вас, Анна Викторовна, соперница появилась. Она даже не удивилась, а только мрачно кивнула: — Это уж как водится, куда же без соперницы! Из Петербурга, небось? — Сказывают, что из самого Парижу. — Свежо, — не могла не признать Анна. Как это Штольман, будучи в Лондоне, завел себе пассию в Париже? Экая прыткость! — Называет себя мадемуазелью Антуанеттой, — воскликнул Антон Андреевич патетически. — Принимает клиентов в шатре на центральной площади. Яков Платонович перед самым отъездом разрешение ей подписали-сь. — К-каких клиентов? — образ светской красотки с бриллиантами во всех местах, нарисованный щедрой фантазией Анны, разбился о пышногрудую хохотушку с низким декольте. Да полноте! Что за глупости? — Медиум мадемуазель Антуанетта, конкурентка ваша по спиритическому бизнесу, — медленно повторил Коробейников, будто разговаривал с умалишенной. — Я подумал, вдруг вам будет любопытственно. — Да что же с вами такое! — рассердилась Анна. — Со мной? — моргнул Коробейников. — Всё утро какие-то загадки загадываете! Сразу бы так и сказали. Мадемуазель Антуанетта отставила в сторону хрустальный шар, сорвала с головы пышный цыганский парик и закурила папиросу. — Ну-с, коллега, — с рязанским выговором сказала она, — поговорим как медиум с медиумом? Меня зовут Дуня, а этого хлыща, — гастролерша ткнула пальцем в уголок шатра, где примостился дух прилипчивого приказчика, — вы гоните прочь. — Да он безобидный, — вступилась за Сергея Дмитриевича Анна, — мы с ним даже некоторым образом сдружились. — Голубушка, — снисходительно фыркнула ясновидица, — духи не друзья для живых. Опасное дело — слишком близко подпускать к себе мертвецов, можете и заплутать меж мирами. Вам нужные живые люди рядом, а не эти паразиты, питающиеся человеческими эманациями. Таким, как мы, потребно очень крепко за кого-то держаться. — Да разве поймаешь воздух! — вздохнула Анна, подперев рукою щеку. — Давайте я вам, милая, чаю налью, — тоже вздохнула Дуня. — Ох и не легка наша спиритическая доля! Да кыш, кому говорю, — замахнулась она на духа приказчика, и тот испарился. — Мало того, что покойники вокруг шляются, так еще и люди смотрят волками… А мы разве выбирали? Нас кто-то спрашивал? — Я… я выбрала однажды, — призналась Анна. — Могла бы отказаться от этой способности навечно, но оказалось, что мои духи — это единственное, за что я могу держаться. — Морок это, — рассудительно ответили ей, — всегда есть что-то еще. Дуня поставила перед ней чашку ароматного, пахнущего лесом и хвоей завара, и взяла ладонь Анны в свою. — Какой перепетливый, причудливый рок, — нараспев протянула она, — как клубок запутанный… — светлая, полная веселья улыбка осветила её крестьянское лицо. — Но мы его распутаем, ниточку за ниточкой, — и Дуня действительно повязала на запястье Анны толстую шерстяную нить. — Исполню, пожалуй, последнее загаданное вами желание. А там будь, что будет. Чего она желала в последний раз? Тульского пряника? Лёгкого летнего дождика? Двух часов ночи? — Яков Платоныч, шесть утра! Вам вставать пора, — услышала Анна зычный голос, но только перевернулась на другой бок, не в состоянии расстаться с подушкой. Она совсем не выспалась, как будто легла очень поздно. Кто же просыпается в такую рань? Что за изуверство? Почему так тяжела голова? Она провела рукой по небритому лицу, запустила пальцы в короткие волосы и распахнула глаза. Некоторое время глазела на собственную мужскую руку с нервными длинными пальцами. Вот, значит, что сбылось — «хоть бы за ним целый день призраки неотступно бродили! Ощутил бы себя в моей шкуре». Ощутит теперь, стало быть. Оба они еще как ощутят. И она снова зажмурилась, твердо намереваясь поспать еще хоть немного. Не убегут поди от неё сыщицкие расследования. Анна уже снова впала в усыпленье, как собственный её голос ворвался в флигель: — Анна Викторовна! Вы здесь? — В спальне, Яков Платонович, — хрипло отозвалась она. В горле першило. Пил он, нешто, вчера или простужен? Штольман бесцеремонно ворвался в комнату — коса растрепана, платье кривобоко. — Анна Викторовна, — сказал он с великим самообладанием, лишь голос слегка прерывался, — ну что же вы такое творите? — Это не я, а наш перпетливый рок, — пояснила Анна и поморщилась: — И почему я так спать хочу? — Потому что я вернулся вчера в два ночи, а лег и вовсе после трех. Ничего, к обеду пройдет… Аня, а это кудесничество надолго? — Знать не знаю, ведать не ведаю, — она широко зевнула и села в кровати. — Развеется, поди. Анна уставилась на шерстяную нить, обвивавшую тонкую девичью руку, которой ныне пользовался по своему усмотрению Штольман. Недолгое дело — нить оборвать, да некий дух озорства и лукавства уже пробудился в ней, и улыбка сама по себе кривила мужские губы. — И почему мне кажется, что вас забавляет эта ситуация? — воскликнул Штольман нежным грудным голосом. Какой у неё, оказывается, кукольный вид, когда она глаза круглит! И щеки, как у матрешки. Кошмар, Анна, это все плюшки да ватрушки. — Ну, согласитесь, Яков Платонович, что-то потешное в этом есть. А теперь отправляйтесь домой, пока наше отсутствие маменька не заметили. Позавтракаете с семьей, а в десять встретимся у меня в конторке. — Таким образом, вы собираете командовать в управлении? — А что ж, не справлюсь? — она попыталась выпятить плоскую грудь и подбочениться, но вряд ли это произвело должное впечатление. — Значит, — зашел с другой тропинки Штольман, — вы доверяете мне самое себя? Это был довольно постыдный момент, но Анна упрямо закусила удила. — Лишь телесную оболочку, Яков Платонович. Моя величайшая ценность, бессмертная душа, все еще при мне. — Храбритесь, Анна Викторовна, — с неповторимыми своими интонациями усмехнулся Штольман. — Но будь по-вашему. Где ключ от вашей конторки? — Под козырьком висят. — Стало быть, увидимся в десять? — Стало быть так. Завтраки в семействе Мироновых были куда пышнее, чем Штольман привык, и, к великому его огорчению, куда хлопотливее. — Ты убиваешь меня, Анна, — объявила Мария Тимофеевна вместо доброго утра. — Как ты могла так со мной поступить? Штольмана тоже в сей момент убивали — жесткий корсет, тугая прическа, узкие туфли, но он же терпел! — Прости меня, мама, — покорно ответствовал он, уплетая блинчики. У него был прекрасный аппетит. — Прости! Витя, она говорит, прости! Вчера она отказывается от Андре, а сегодня еще и извиняется! Что ты теперь будешь делать, Анна? Действительно станешь старой девой? — В монастырь пойду, — буркнул Штольман на радостях, что от ухажера они избавились, и тут же пожалел о своей неуместной шутке: Мария Тимофеевна покачнулась. — Анна, ты уже не молода! У тебя… странности эти, — понизив голос, добавила госпожа Миронова. — Ты думаешь, что за твоим порогом будет очередь из приличных женихов? — А вот мне Штольман на днях предложение делал, — сообщил Штольман. Эффект получился как от взорвавшейся бомбы. — Этот сатир? — придушенным хрипом простонала Мария Тимофеевна. — Как он только осмелился! Витя! — Действительно, Аня, ты же не восприняла это всерьез? — впервые вступил в беседу Виктор Иванович. — Почему сразу — сатир? — обиделся Штольман. — Выглядит приличным человеком. — Нет, это уму непостижимо! — Мария Тимофеевна даже вскочила. — Я пойду и ему все выскажу! Чтобы на пушечный выстрел к тебе… Чтобы он искал своего поля ягоду! Моя единственная, драгоценная дочь… — Старая и полоумная, — поддакнул Штольман. — Анна, не выводи меня из себя. Я ему все выскажу! — А и то. Мама, сатир Штольман с восьми утра в управлении. Думаю, он будет рад тебя выслушать. Анна уже твердо намеревалась надеть парадный мундир, но потом представила, как Штольман щеголяет по городу в вечернем платье, и остановилась на обычном штатском. Одеваясь, она обнаружила следы от двух ран, которых прежде не было — круглый выше сердца, словно от пули, и длинный, на ребрах, словно от ножа. Будет знать, как по европам бегать! Но все равно расстроилась. Портфель с бумагами лежал на столе, и по дороге в управление она внимательно ознакомилась с тем, что там было написано аккуратным красивым почерком. Попыталась заговорить на немецком, но этот навык остался при Штольмане. Интересно, как обстояло дело со стрельбой? Он уже почти вышел из дома, когда мертвенный холод пронзил все его тело. Следом моментально накатили слабость и легкая тошнота, а потом, как из-под земли, перед ним выросла отвратительная старуха с бородовками по всему телу. — Кошкааа… моя кошкааа… — зашептала она. — Анна Викторовна сегодня не принимают, — взяв себя в руки, сообщил призраку Штольман, — приходите завтра. — Кошкааааааа… Выпусти мою кошкуууу… Господи, уже и пройтись по своим делам приличной барышне не дают!