Лето наших надежд

Зажав меж колен юбки, Штольман сосредоточенно лез в окно. Ему не впервой приходилось носить женские платья, его служба была щедра на всевозможные маскировки, но сейчас он слишком опасался ушибить ненароком драгоценное тело, так беззаботно доверенное ему Анной, поэтому соблюдал осторожность. Дверь дома старухи была крепкою, дубовой, и по зрелому размышлению он решил лучше разбить окно. Комнаты встретили его затхлостью, духотою и невыносимой грязью. Сладковатый запах разложения подсказывал, что напрасно он не вызвал городовых — было понятно, что его ждет впереди. Приблизившись вслед за навязчивой призрачной бабкой к плотно затворенным дверям спальни, Штольман зажал нос и осторожно потянул за ручку. Трупный запах прянул на него, как облако. Он успел завидеть раздутое женское тело на полу, сидящую на груди старухи кошку, которая с пронзительным мяуканием бросилась на него. Штольман шагнул в сторону, выпуская одичало животное, стрелой промчавшееся на свободу, а потом снова закрыл дверь и отправился на поиски городовых. — Таким образом, — Анна сверилась с разложенными перед ней записями Штольмана, — промышленник Солдатов отрицает всякую причастность к злоключениям нашего Пушкина… — И у нас закончились все версии, — удрученно признал Коробейников. — А каково мнение Сергея Ивановича на сей счет? — спросила она. — Какого Сергея Ивановича? — Сергея Ивановича Плахова, редактора нашего «Затонского телеграфа». Он известный сторонник прогресса, а в затее со строительством фабрики поддерживал промышленников. У него прочные связи с общественниками, которые считают, что заводы и фабрики дадут Затонску новые рабочие места, и что крестьянская Россия — пережиток прошлого… Что? Что вы на меня так смотрите, Антон Андреевич? — Откуда вам известно об этом, Яков Платонович? Еще и двух недель не прошло, как вы вернулись в город… Анна откинулась на спинку стула, выразительно пробарабанила пальцами по столу. — Хороший сыщик знает свой город, Антон Андреевич. В дверь постучали, и дежурный отрапортовал: — Яков Платонович, к вам Мария Тимофеевна Миронова. А Анна-то думала, что хоть сегодня отдохнет от маминых наставлений! Она вплыла с достоинством императрицы. Милостиво улыбнулась Коробейникову, который самым постыдным способом моментально ретировался, и бросила на Анну такой ледяной взгляд, что аж кровь застыла в жилах. — Мария Тимофеевна? — с запинкой выговорила она, запоздало вставая. — Вы сделали предложение, — сказала мама с обвинением в голосе. — Я полагала, что у вас хватит трезвомыслия понять, что Анна не заинтересована в этом браке. Для чего вы ставите её в неловкое положение и принуждаете отказывать вам? И прежде чем Анна успела осознать происходящее, мама расправилась с ней окончательно: — Яков Платонович, вы, безусловно, блестящая партия, но вы слишком пагубно влияете на мою дочь. — Прошу прощения? — изумилась Анна. Мама сделала нетерпеливые жест рукой, отбрасывая в сторону все экивоки, села напротив и придвинулась ближе. — Моя дочь сумасбродна, — громким шепотом призналась она, как будто сообщала нечто из ряда вон неприличное, — вы, наверное, и сами заметили. — Да что вы! Мне Анна Викторовна всегда казалась в высшей мере рассудительной особой. — Не утешайте меня, Яков Платонович. Я совершенно трезво вижу Анну. Ей нужен супруг, который будет уравновешивать её, а вы же лишь подталкиваете её к новым авантюрам. Мне страшно представить, во что может вылиться подобный союз. А Андре такой спокойный, никаких расследований, покойников, ну и прочих развлечений в вашем духе. — Ну какие покойники, Марья Тимофеевна, — ответила Анна, колеблясь между смехом и гневом. В эту минуту дверь распахнулась, и оттуда просунулась светлая голова Штольмана в растрепавшейся прическе и румянцем на нежных девичьих щеках. — А мною была найдена новая покойница, — сообщила голова. — Анна Викторовна! — с укоризной протянула Анна. — Снова вы за свое. Хоть бы раз что приличное нашли, так нет, вечно одно и то же. Но если вы думаете, что я позволю вам принимать участие в расследовании и мешаться под ногами полиции, то это вы напрасно. — А что это вы отодвигаете мою дочь? — возмутилась мама. — Поблагодарили бы лучше. Барышня всю работу полиции сама исполняет! И Штольман, и Анна воззрились на неё с равным веселым любопытством. — Благодарю вас, Анна Викторовна, за особо ценный труп, найденный во благо отчизны, — иронично поклонилась Штольману Анна. — Да нет, он не особо ценный, — не принял тот комплимент. — Старушка умерла от старости просто. — И, конечно, без вашего участия ни одна Затонская старушка богу душу не отдаст. Мама встала, сердитая и задумчивая одновременно. — Я пойду, — сказала она слабым голосом, — вы тут заняты очень, как видно. Штольман предупредительно распахнул перед ней дверь. — До свидания, мама, — сказал он, — всегда рады видеть тебя в нашем управлении. Она дико взглянула на него и вышла. Штольман сел на её место. — Как вы, Анна Викторовна? Вся в трудах? — Да и вы, Яков Платонович, не сидите без дела. Вы мне платье порвали. Он взглянул на свое плечо. — Простите, это когда я в окно лез… — А меня особенности ваших спиритических сеансов мало интересуют. У нас в управлении иные методы. Она улыбалась и как в зеркале видела улыбку на собственном лице. — Ну что, Аня, вы наигрались? — спросил Штольман. — Пожалуй, — согласилась она, — быть вами не так уж и весело. Голова все еще болит от недосыпа и… у вас, что, стреляет в колене? — Ах да, простите. Неудачное падение с лошади. — Пожалуй, стоит вернуть мне свое тело, пока в нем тоже что-то стрелять не начало. — Ну что вы, Анна Викторовна, я очень бережно с ним обращаюсь. И весьма целомудренно, не позволил себе ни единого лишнего взгляда. — А я и не сомневалась в этом, — она даже удивилась такому пояснению. Чай не прыщавый юнец, преисполненный плотских метаний, перед ней находился. — Анна Викторовна, а скажите честно, для чего вам это понадобилось? — Бес попутал, Яков Платонович, — честно ответила она, — дайте мне свою руку. — Уверены, Анна Викторовна? Если честно, я бы еще немного задержался в данном состоянии. — Совсем вас головная боль одолела, Яков Платонович? — Просто… я испытываю сейчас нечто похожее на благоговение. — Что? — Никогда прежде я не ощущал себя так близко к вам. Как будто мы сейчас одно целое, Аня… Аня?! Застыв, замерев в этом мгновении, Анна неподвижным взором смотрела на свое собственное лицо — потемневшие от тревоги глаза, по-Штольмановски искривленный рот, взволнованный румянец. И падала, падала в бездну от ужаса и осознания своего полного поражения. Меньше двух недель понадобилось Штольману, чтобы отбросить её на пять лет назад, и вот она уже столь страстно желает заполучить его, что готова влезть даже к нему под кожу. Но и этого было мало. Вне бренных их тел, вне всего мирского и суетного, вне всех страданий и расстройств — поглотить его душу. — Яков Платонович, — непослушными своими губами проговорила она, преисполненная отчаянием, — я вас кое о чем попрошу. Вы… уезжайте, пожалуйста, отсюда, навсегда уезжайте. Если в вас осталось хоть что-то доброе ко мне, что-то светлое… не попадайтесь мне больше на глаза никогда. И перерезала шерстяную нить. В порванном платье и глубоком расстройстве Анна толкнула калитку прихода, чтобы найти отца Михаила и сообщить о том, что не сможет сегодня провести урок. Иерей сидел во дворе на низенькой скамейке и одухотворенно доил козу Магдалену. — Аннушка, что с лицом? — бросив на неё короткий взгляд, спросил священнослужитель. — Духи одолели или маменька? — Сама себя я одолела, — грустно сообщила Анна и села рядом, бессильно опустив руки. — Уныние — смертный грех, — уведомил её отец Михаил. — Как избавиться от наваждения, батюшка, и вернуть себе самое себя? — А, вы в этом смысле, — он похлопал козу по боку, отпуская её. — Хотите теплого молока? — Я освободиться от себя хочу, — ответила Анна. — Бог есть любовь, Аннушка, — пророкотал отец Михаил, — так что это он с вами разговаривает. — Отчего же мне так плохо от его разговоров… Постойте, что это такое? Темный силуэт послушника, юное скорбное лицо, солнце на хлипкой жалкой бородке. — Это же Петенька Саморуков, — воскликнула Анна, — он что, в постриг собрался? — А куда же ему? Отец в тюрьме, Дашенька мертва, жизнь сломана. Вот и ищет помощи у Господа. — Он же еще так молод… Он же еще сможет оправиться! — А вы смогли? А ведь у вас даже никто не умер. Гневите вы бога, Анна Викторовна, лелея и увеличивая свои печали… — Саморуков! — раздался зычный голос от калитки, и Анна увидела, как пьяный и несчастный вдовец Комаров входит во двор. В его руке ходуном ходил револьвер. Отец Михаил, могучий как богатырь, двинулся ему наперерез. Анна замерла на скамеечке, глядя даже не на вдовца, а на призрак Дарьи, которая, раскинув руки, преграждала бывшему мужу дорогу. — Я здесь, — крикнул Петенька. Раздался выстрел, земля вздыбилась под ногами священника, и он отскочил назад, вскинув руки. — Вась, давай лучше водки выпьем, — миролюбиво предложил Комарову. Он стоял спиной к Петечке и не видел, как тот шагал вперед со своим светлым, юным лицом. Дарья зарыдала. Анна вскочила, намереваясь оттолкнуть его, заставить отступить, но еще один выстрел заставил ее замереть. — Грех это, Вась, — крикнул отец Михаил, — о детях подумай. — Стреляйте, — тихо сказал Петечка, но его почему-то было очень хорошо слышно. — Освободите меня. Пожалуйста, — и он беззвучно заплакал. Анна, которая совсем недавно тоже мечтала о свободе, крупно вздрогнула. Не оглядываясь в сторону Комарова, она бросилась к Пете, желая обнять его, утешить, заверить, что все обойдется, прогремел третий выстрел, послышался крик и такое отборное ругательство, которое никак не ожидаешь услышать от священника. Крови на черном одеянии не было видно, и Анна не сразу поняла, почему так горячо обнимать Петю, пока он не начал тяжело оседать на землю. — Вот вам и любовь, — горько сказала она отцу Михаилу, когда он подбежал к ним. Весь следующий день Анна провела в постели, предаваясь мрачным измышлениям и самоедству. Родственники проявляли понимание: не каждый день на твоих глазах стреляют в человека, тем более в такого молодого и несчастного, как Петя. Рана его не была смертельной, и доктор Милц заверял, что мальчик будет жить долго и, может быть, относительно счастливо. По крайней мере, от монашеской доли он отказался, получив свое довольно неожиданное покаяние. Отец Михаил, Анна, а потом и сам Петя дали такие показания, по которым выходило, что Комаров пытался покончить с собой, а Петю ранил случайно. И хоть Штольман не поверил в такое, но он тоже помнил про троих детей и не сильно углублялся в детали. Вечером Анну навестила мама, которая вопреки обыкновению не тяготела к драматизму и сказала вполне по-человечески: — Беда-то какая, Анечка. — И не говори, — согласилась с ней Анна и положила голову ей на колени. Мама ласково её погладила по волосам. Уедет? Ослушается? Казалось, что от обоих его решений её сердце лопнет. — Что теперь с нами всеми будет? — вздохнула мама. — А что с нами будет? — удивилась Анна, встрепенувшись. — Мама, ты о чем вообще говоришь? — А ты не знаешь? Там внизу Петра Ивановича сватают!