Лето наших надежд

— Что значит — сватают? Дядя же не красная девица! Кто его сватает? — Казаки, — ответила мама, едва ли не плача. — Господь с тобой! Для чего казакам свататься к Петру Ивановичу? — Ну они или сватаются или стреляются… мне твой отец не дал доподслушать. — Мам, да что случилось-то? Анна вскочила, бросилась к шкафу с одеждой. Мимолетно пронеслось видение — как вчерашний Штольман в нательной льняной сорочке и панталонах так же распахивал шкаф, бездумно выбирая чулки, корсет, нижнюю юбку, платье… И ведь ничего не перепутал, распутник! Господи, о чем она думает, когда дядя в опасности. — Случилось… — посетовала меж тем мама. — Говорят, твой дядя обесчестил дочь атамана ихнего… ой, что я говорю невинной девушке! — Как — обесчестил? — с чулками в руках развернулась к ней Анна. — Ну как, — мама округлила глаза, — совсем обесчестил. Понимаешь? — Не очень. — Ну что тут непонятного, Анна, — рассердилась мама, — чревата теперь барышня! — Ну тогда ему придется жениться, — ответила Анна, стараясь рассуждать спокойно. — И ничего, справится, сам виноват. — Виноват-то виноват, но ты же знаешь Петра Ивановича. Он у нас вольная пташка, а тут крылья-то ему подрежут! Вот горе-то горькое, — и она закрыла лицо ладонями. — Мама, а ты что так сильно переживаешь о женитьбе дядюшки? Сама его сколько ругала за холостьбу! Что за барышня хоть? Знойная вдовица какая? — Говорю же — барышня. Анна, она, кажется, моложе тебя. Что не мудрено, если твоя дочь — старая дева. — Вижу, тебе лучше… — досадливо промолвила она, — помоги с корсетом. Одевшись, Анна взяла растерянную маму за руку, и на цыпочках они подкрались к папиному кабинету. Гости уже ушли, и теперь братья там пили в глухом молчании. — Слышали? — дядя поднял голову. — Я женюсь. Выглядел он скорее озадаченным, нежели влюбленным. Дядя был уже изрядно пьян, когда Анна все же выманила его на прогулку. — Так сколько лет вашей избраннице? — Двадцать четыре. — Ого! Он рассмеялся её выражению лица. — Аннет, — сказал дядя и поцеловал племяннице руку, — иди сюда, — он усадил её на скамейку и сел рядом, запрокинув голову к уже вылупившимся звездам. У него было на диво беззаботное и даже умиротворенное настроение. — Я тебе кое-что скажу, но это секрет. — Скажи, — согласилась Анна, прислоняясь к его груди и уютно расположив голову на его плече. Как же ей повезло в жизни, что подле неё был такой замечательный дядя. Она ощутила легкий поцелуй в волосах и тихо улыбнулась, от нежности щипало глаза. — Я даже твоим родителям ничего не говорил, но с тобой-то мы настоящие друзья, правда? — Штольман бы назвал нас соучастниками. — И ты унесешь мою тайну в могилу, Аннет, — строго наказал дядя. — Мы действительно несколько раз виделись с Ольгой Павловной Хлебниковой и даже совершали несколько невинных прогулок в парке, но это всё. Она очаровательная юная девушка, живая и непосредственная, но я никогда не испытывал к ней романтического влечения. Уж слишком мы разнимся по мыслям своим и жизненному опыту. Я же не совратитель юных дев, Анна. — Ну кого волнует эта глупая неравность возраста, дядя? — вяло возразила она. — Но постой же! Как же так получается — ведь у тебя дитя будет? — Будет, — отозвался он, — наверное, будет. Только я тут ни при чем, моя дорогая. — Что? — Анна вскинула голову. — Как это — ни при чем? — Ну, я думаю, спутал Оленьку какой-нибудь заезжий франт, да и был таков. Знаешь же, как это бывает. — Возможно, — отвильнула от ответа Анна. — Твоя маман убила бы меня, если бы услышала, какие непристойности я тебе рассказываю, Аннет, — дядя пьяно попытался проморгаться, сосредоточиться взглядом на её лице, но очень скоро оставил эти тщетные попытки. — Мы не будем посвящать в это мою маман, — твердо поклялась Анна, — а то тебе и вовсе житья не станет. Так что потом? — Потом её положение стало известно семье, и на меня первого пало подозрение, а Ольга Павловна не осмелилась сказать правду — от страха ли, от заботы о своем коварном возлюбленном. Кто поймет женское сердце, Аннет? — никогда в жизни он не признался бы в такой сокровенности, кабы не пара графинов наливкового успокоительного. Так бы и нес свой новый крест в одиночестве. Но, быть может, им обоим повезет, и утром дядя не вспомнит этой беседы. — И ты женишься на этой женщине из жалости? — Анна посмотрела на него с любопытством. — Я не женюсь на женщине, — ответил дядя с улыбкой, — я выручаю юную девочку, попавшую в ужасное положение. Почему бы и нет, Аннет? Не так уж и ценна моя вольная жизнь, чтобы не пожертвовать ею во имя благого дела. — Дядюшка-благотворитель — это что-то новое. Тебе скучно? Тебя ото всех карточных столов отлучили? — Возможно, мне немного одиноко, — признал дядя, достал из кармана фляжку и сделал пару крупных глотков. — Жизнь в Затонске не сильно богата развлечениями, а Европа перестала быть столь заманчивой, как прежде. Петербург меня утомляет, Москва скучает не меньше моего, а отправляться на воды гордость не позволяет. Что прикажешь делать, Аннет? Женитьба — это все-таки новый опыт. Ведь для чего еще мы живем, как не для того, чтобы постигать ранее непознанное? — А если ты пожалеешь об этом? — Значит, мне суждено пережить и такой опыт, — пожал он плечами легкомысленно. — В экую аферу ты пускаешься из чистой хандры, дядя, — удивилась Анна, но поймала себя за мыслью, что понимает его. Возможно, что авантюры с непредсказуемым исходом и превращают жизнь в волнующее приключение, а не мещанское прозябание. — Тварь я дрожащая или право имею, — пробормотала она. Дядя попытался в ответ ей что-то сплясать, но был найден, а потом и пойман старшим братом и отквартирован в кровать. Анна еще долго сидела подле постели дяди, глядя в его спящее мирное лицо, желая вообразить, как теперь изменится его жизнь. Например, ей привиделось, что родился арапчонок, а в следующую секунду она увидела хорошенькую белокурую девочку, ей-то казалось, что дядя теперь будет навсегда несчастлив, а то она начинала истово верить, что он обретет в этой неведомой Ольге отраду. Хотя, наверное, его жене будет много печалей вытаскивать такого нерадивого мужа из притонов да кабаков. Представить дядюшку степенным и хозяйственным было почти так же невозможно, как поверить в то, что утки начнут доиться. Постепенно её мысли заплутались меж совсем других переживаний. И когда голова раскалилась от них, как оставленный на огне чугунок, Анна тихонечко встала и покинула дядину комнату. В доме пахло маминой лавровишней, папа дремал в своем кабинете с бутылкой лафита, и звездная ночь складывала тени деревьев в причудливые узоры. В усадьбе кипела жизнь. И сам дом, и территория вокруг него были ярко освещены, а Штольман, бодрый и энергичный, ругался со своим архитектором, стоя на ступеньках. — Нет, — твердо говорил он, далекий от всяких душевных терзаний, — мы не будем использовать динамит. — Но это значительно ускорит процесс… — Никаких взрывов, я сказал, — рявкнул Штольман и тут же спросил, не оборачиваясь: — Вы что-то хотели, Анна Викторовна? Как он узнал, что она находится за его спиной? Почему-то вопрос сбил Анну с толку. Она ожидать услышать обыденное «рад вас видеть» и все никак не могла сообразить, как обозначить цель своего визита. — А я пришла узнать, что сказал Плахов по поводу Пушкина, — наконец, сообщила она. Штольман обернулся к ней, насмешливо вскинув бровь: — Сейчас? — и поскольку она молчала, добавил: — Сколь непродолжительно ваше «никогда», Анна Викторовна. Он не настроен на разговоры, он сердит и ощетинен и сейчас будет лишь колоться острыми фразами, от которых она уже так отвыкла. Какой надо было быть дурой, чтобы прийти сюда среди ночи! — Справедливости ради, — запальчиво возразила она, сердясь на столь нелюбезный прием, — вы тоже не поспешили паковать чемоданы. — Простите нас, — сказал Штольман архитектору, шагнул к Анне, осторожно, но не слишком вежливо подхватил её за локоть и увлек за собой к флигелю, туда, куда не дотягивался яркий свет от дома, где стрекотали насекомые, мошки метались в тускло-желтом пятне керосинки и плакучая Ива клонила к земле свои ветки. — Анна Викторовна, — все еще спокойно проговорил Штольман, — мне кажется, я вам уже говорил о том, что не намерен уезжать отсюда ни при каких условиях. Я не могу подавать в отставку всякий раз, когда вам взбредет это в голову. — Одного раза было бы достаточно, — ответила Анна, пытаясь подавить внутреннюю гневную дрожь. — Это вы сейчас так говорите, — усмехнулся Штольман. — Что это значит? — Что я не могу понять вас, Анна Викторовна. Вы говорите, что мы чужие люди, вы собираетесь замуж, — холодная ярость выплеснулась наконец из него, столкнувшись с её пылающей. Она отступала до тех пор, пока не ощутила спиною деревянную стену флигеля, и Штольман немедленно захлопнул капкан, опершись обеими руками об эту стену вокруг Анны. Он говорил быстро, чрезвычайно четко произнося всякий звук: — Тут же отменяете все помоловочные планы, говорите, что простили мне все, забираетесь в мою шкуру, требуете, чтобы я убрался с ваших глаз, и сами же нарушаете это требование. И вот вы здесь, среди ночи, одна, в доме мужчины. Что я должен сделать, чтобы понять вас, Аня? Она молчала, завороженная этой стихией, этой близостью, этим бурным потоком слов, которые не ранили, но самым непостижимым образом рождали в её груди какое-то ликование. Ей вдруг показалось, что она непобедима и всесильна и легко поглотит эту ярость, вберет в себя всю до капли. — Ну уж сделайте что-нибудь, Яков Платонович, — сжигая губы улыбкой, ответила Анна, и тогда Штольман склонился ближе и поцеловал её. Лед и пламень, — молнией пронеслось в голове, и всякие мысли покинули её. Остались только твердые, жадные, бестактные губы Якова, который по-прежнему не трогал её руками, но казалось, что прикасается к каждой её клеточке. Увильнуть от этих губ было так просто, но она не собиралась увиливать. Она целовалась, упоенно и с торжеством узнавания, с предчувствием разгорающего в них обоих желания, с ощущением освобождения и одновременно пленения. Она помнила этот запах и помнила этот вкус, помнила каждую тончайшую черточку, расчерчивающую его нижнюю губу, и как бесстыдно его язык танцует вокруг её языка. И как она сама увлекается этим танцем. И вдруг всё исчезло, мир покачнулся, Яков отпрянул. Тяжело дыша, как будто после дуэли на шпагах, он смотрел прямо в её глаза, ошалело, пытливо, вожделеюще. Потом словно речная волна омыла его лицо, и он снова поцеловал её — нежно и благодарно. — Что же мне с тобой делать, — проговорил совсем тихо, чуть заметно улыбаясь. Анна невольно ухватилась за его плечо, чтобы восстановить равновесие в покачивающемся мире, и тоже попыталась улыбнуться, но получился только длинный выдох, будто сама душа покидала её грудь. И Яков поймал этот выдох, вернул поцелуем, его губы крыльями бабочки пролетели по щекам её, по лбу, по векам и скулам, и наконец он просто обнял её, податливую и обессиленную. — Ты меня с ума сведешь, — пожаловался Штольман, и хрипотца его голоса отозвалась в ней мурашками. — Я не виновата в том, что чаще всего мне хочется бежать от тебя сломя голову, — из безопасного убежища на его груди заявила Анна, — но почему-то, когда я бегу от тебя, я прибегаю к тебе. Это… это от меня не зависит. — Понятно, — ответил он раздумчиво. Еще раз поцеловал её в макушку и душераздирающе вздохнул. — Наверное, мне надо проводить тебя домой. — Наверное, — согласилась она, даже не думая отодвигаться. Сегодня её место было здесь, в кольце этих рук. — Аня? — Ммм. — Пообедаешь со мной завтра? — Не знаю, — ответила она рассеянно, — из-за этой свадьбы у нас дом вверх дном. Он резко отстранился и даже сделал несколько шагов назад, чтобы быть подальше от неё. Её поразило, как стремительно изменилось его лицо, сделавшись в одно мгновение острым и хищным. — И что же это было? — резко спросил он. — Вы пришли проститься с увлечением своей юности, Анна Викторовна, прежде чем отправиться к алтарю с этим вашим Андре? — Ах вот вы какого обо мне мнения! — неприятно изумилась она. — По-вашему, я способна на подобное легкомыслие? Изменять жениху перед самой свадьбой? Да за кого вы меня вообще принимаете! Она задрала нос повыше и направилась через парк к своему дому. Скоро она на этом пути вообще каждую рытвинку выучит! Штольман следовал за ней на несколько саженей позади. Молчал. Анна тоже не собиралась разговаривать с этим циником, но памятуя о том, как скоро ревность Штольмана оборачивается рассветными дуэлями, нашла в себе достаточно великодушия, чтобы обронить: — К вашему сведению, под венец собираюсь вовсе не я, а мой дядя. Знаете, я бы вот тоже с удовольствием вышла замуж, да ведь не за кого! Кругом одни глупцы и ревнивцы. Он оставил её выпад без ответа, настолько его поразило известие. — Петр Иванович? Женится? — Сегодня сосватали. — Как это может быть? — Расскажу, коли извинитесь. Он нагнал её в несколько широких шагов, обхватил руками сзади. — Прости, — поцелуй, — прости, — поцелуй, — прости. — Ну не знаю, — освобождаясь из этих объятиях не уступила Анна. — Как-то это неубедительно звучит. Совсем вы в своих европах совесть потеряли, Яков Платонович. — Я найду способ заслужить прощения. — Уж будьте так любезны. Он засмеялся, и остаток пути они провели вполне мирно, дивясь неожиданному повороту в судьбе Петра Ивановича.