Лето наших надежд

Ночью Штольману приснился такой бесстыдный, яркий, откровенный сон, что он проснулся с юношеским стеснением в чреслах и сам над собой рассмеялся, неохотно отпуская образ растрепанной Анны. Вот вам, батенька, и хладнокровный шпион! Нескольких поцелуев хватило, чтобы лишиться спокойного сна. Было так рано, что даже городской рынок только просыпался. Плахов ждал его с горячим пирожком в руке. — Добрутр, — бодро сказал он, энергично жуя. — Свинство с вашей стороны было напускать на меня полицию, господин Штольман. Я ожидал большего понимания с вашей стороны. — Бес попутал, — словами Анны ответил он, потому что действительно не ожидал от неё такой прыти. — Однако не слишком ли вы заигрываете с этими прогрессивными идеями, Сергей Иванович? Этак вас и вовсе в социал-демократы запишут. — Боже, царя храни, — с кривой усмешкой отозвался Плахов и протянул Штольману еще один пирожок. Они миновали прилавки, на которых раскладывали свои товары крикливые торговки и свернули в узкий и темный переулок, ведущий к складам. Плахов, ловкий как кошка, вскарабкался на строительные леса, опутывающие неказистые заваливающиеся на бок строения, и Штольману пришлось лезть следом. — Вон она, наша красавица, — указал Плахов на сокрытое за мешками с картошкой странное воплощение инженерной мысли. Штольман задумчиво осмотрел это: тележка без оглоблей, но оснащенная какими-то рычагами и педалями, грелка с трубой и подъемная лебедка поверх телеги. — И что это? — спросил он озадаченно. — Самобеглая повозка с педальным приводом, — ухмыльнулся Плахов. — У Кулибина, между прочим, идею слимонили. — А вот эта труба с горелкой? — А вот это самое интересное, Яков Платонович. Двигатель, приводящий лебедку в действие. — На пару? — На газу! — Как это? — изумился Штольман. — Я слышал про двигатель на керосине, но на газу? — Чудо затонской инженерной мысли, — провозгласил Плахов. — Обидно будет, если вы нашего Архимеда за хулиганство в каталажку оформите. Человеку медаль надобно. — А фамилия у человека есть? — Не скажу, пока не пообещаете, что не станете его преследовать. Он у нас немного блаженный, знаете ли. Работал пять лет назад на Брауна, вот и понабрался странных идей. — Интересно, — отозвался Штольман. — Разве не всех, кто работал с Брауном, вывезли из этих мест? Плахов пожал плечами и закурил сигарету. Весь его вид говорил о том, что те давние дела его не касаются. В свое время Плахов прибыл в Затонск, чтобы заменить Штольмана, но вопреки радужным ожиданиям ничего волнующего и благоприятно сказывающегося на карьере здесь больше не происходило. Все заговоры оказались раскрытыми до него. Штольман знал, что в Затонске обитает его сменщик, но выяснять, кто это, не спешил, потому как ни к чему ему близкие знакомства со столь сомнительными личностями. Однако накануне Плахов сам на него вышел, возмущенный допросом, учиненным ему Коробейниковым. — Яков Платонович, — вдруг сказал Плахов, — вы уж похлопочите, чтобы меня в Петербург перевели. Ну зачем Затонску двое таких специалистов, как мы. — Я в отставке. — Так я и поверю, что вы добровольно заточили себя в этакой глуши, при ваших-то заслугах. — У меня в этих краях особенный интерес, — хмыкнул Штольман, снова вспоминая с болезненной отчетливостью давешний сон. — Усадьба Разумовского, — понял по-своему Плахов. — Неужто там что-то важное схороненно до сих пор? Штольман проигнорировал сей вопрос. — Что же, возможно эта самоделка и откроет вам дорогу в Петербург, — ответил он Плахову. — Пусть послужит ваш блаженный русской армии, Сергей Иванович. Только скажите ему, чтобы Пушкина больше не трогал… Зачем он его вообще таскал туда-сюда, кстати? — Так славы голубчику хочется. Вот и демонстрировал возможности своего изобретения со свойственной ему застенчивостью. Он ведь сам написал письмо в редакцию, чтобы похвалиться своими подвигами. — Бедный Александр Сергеевич, — вздохнул Штольман, — всяк на нем свое остроумие практикует. Мама совсем разболелась и даже вставать к завтраку отказалась. Вызвали доктора Милца, он строго-настрого наказал пациентке ни о чем не волноваться и не покидать постель как минимум неделю. Дом заполнили запах лекарств и тревожные настроения. — А мое жемчужное ожерелье, Аннушка, отдайте Липе, — срывающимся голосом нашептывала мама свои последние распоряжения, как делала это всякий раз, когда болезнь поднимала голову, — и о Витеньке позаботься. Пусть он найдет себе хорошую женщину и не будет в старости одинок. — А платье для погребения ты уже выбрала себе? — мрачно спросила Анна, которую эти предсмертные приготовления всякий раз ввергали в отчаяние. — Аня! — прикрикнул на неё папа сердито. Она закусила губу и опустила глаза, не желая спорить сейчас. — Как хорошо было бы увидеться с Андре в последний раз, — скосила на неё глаза мама. Пришлось за ним посылать, что было делать. — Вы должны сказать ей, что устали от моего упрямства и намерены найти себе более сговорчивую невесту, — попросила Анна, провожая Андре в личную гостиную мамы, где та и возлежала на кушетке в приличествующей случаю позе. — Ни за что, — ответил Андре строптиво. — Я никогда от вас не откажусь, Аннет. От досады Анна только топнула ногою и оставила их двоих ворковать. Устроилась за чтением на террасе, искренне надеясь, что маме не хватит упрямства воплотить свои смертельные угрозы. Однако выбор книги сегодня был явно неудачным. Руссо с его историей о безнадежной любви юной Юлии к неподходящему ей по рангу Сен-Прё был зачитан до того, что многое помнилось по памяти и в прежние годы несло утешение. «Да, друг мой, мы соединимся, невзирая на разлуку, мы будем счастливы наперекор судьбе. Только союз сердец составляет подлинное счастье; их взаимное притяжение, их сила не ведает закона расстояний, и наши сердца соприкоснулись бы, даже если б были на противоположных концах света»… Но сейчас книга раскрылась на том месте, где мать Юлии узнает о том, что тайный роман её дочери с учителем продолжается в письмах, и от расстройства преждевременно сходит в могилу. А Юлия собирается выйти замуж за нелюбимого, но почтенного Вольмара. Анна захлопнула книгу, будто обжегшись. О, сколько раз она и сама представляла себе, как Штольман, однажды вернувшись, обнаруживает её замужем, меж двух сыновей, но всегда это было лишь воспаленной фантазией, которую она ни при каких обстоятельствах не воплотила бы в жизнь. Шерстяной клубок прокатился возле её подола и мягко запрыгал по ступенькам вниз. Ледяная волна пронзила все тело Анны, и она без всякого колебания поднялась и последовала за клубком. Ею словно овладела чужая сверхъественная воля, принуждающая увлекаться в одичалую часть парка, где давно молодая поросль деревьев оплетала сухостой. Старые стволы угрожающе поскрипывали, юные дерзкие ветки цеплялись за подол, но клубок все катился, пока Анна окончательно не утратила способности к движению. — Покажись, — велела она зачарованно, и дух бледного юноши, которого словно бы лишили всей крови, мелькнул меж деревьев. — Пора настала — ты должна с любовником проститься нежным. Нет больше радостного сна — одна печаль пред неизбежным, — потусторонним голосом известил он. Вот только Байрона ей сейчас и не хватало! — Я не понимаю, — ответила Анна удрученно. — Сегодня в полночь. Ждите, — сказал призрак и исчез весьма эффектно: будто взорвавшись изнутри. Кровь брызнула во все стороны, Анна взвизгнула и бросилась прочь, невзирая на пребольно царапающие ветки. Чтобы не устраивать лишнего переполоха в собственном доме, выбравшись из парка Анна сразу поймала извозчика и отправилась прямиком в полицейское управление. Однако возле её конторки её ждала перепуганная женщина, которая ястребом бросилась наперерез: — Анна Викторовна… господи, — вдруг охнула она, — вас кошка исцарапала, да? — Да, — ответила она нетерпеливо, только сейчас ощущая жжение на лице, — у вас что-то случилось? — Сын у меня пропал, Анна Викторовна. Она опустила глаза на фотографию в руках этой женщины, уже заранее зная, что увидит там. — Пойдемте со мной в полицию, — расстроенно сказала Анна, — вы расскажите там обстоятельства его пропажи. Нет, сейчас она не будет говорить непереносимую правду несчастной женщине, сначала нужно понять, что случилось с её сыном. Но та, кажется, по лицу Анны и сама все поняла, потому что начала заваливаться набок. Анна подхватила её, к ней спешил уже один из унтер-офицеров. Вместе они втащили убитую страхом мать в управление. На переполох выглянул из своего кабинета Штольман, окинул происходящее взглядом и сухо велел: — Зайдите ко мне, Анна Викторовна. — Но у нас тут… — начала было она, но он не дал ей объясниться: — Прошу вас. В своем кабинете Штольман, не говоря ни слова, усадил её на стул и принялся рыться в своем саквояже. — У этой женщины пропал сын, — заговорила Анна. — Он уже мертв, но я не знаю, что именно с ним приключилось. К тому же… Штольман извлек какой-то пузырек и вернулся к Анне, приподняв её лицо за подбородок. — Что вы делаете? — спросила она изумленно. Он выглядел сосредоточенным и несколько отстраненным. — Будет щипать, — произнес он с сожалением, достал из нагрудного кармана платок и смочил его в желтоватой жидкости. — Это йодовая настойка, — продолжал он, кажется, чтобы отвлечь от неприятных ощущений, — вы знаете, что в ранках могут появиться крошечные невидимые создания, которые крайне опасны… — Если вы говорите о микробах, Яков Платонович, — отозвалась она, морщась, — то не трудитесь. Мы с доктором Милцем еще несколько лет назад внимательнейшим образом ознакомились с трудами страсбургского профессора Седильо на сей счет. Он отстранился, разглядывая её, его губы подрагивали от смеха. — Анна Викторовна, — произнес Штольман почтительно, — вы в очередной раз пронзили мое сердце. — Если бы я знала, что разговоры о микробах вас взволнуют, то не стала бы затрагивать эту тему в столь казенной обстановке. Он склонился ниже и вдруг подул на её царапинки, отчего она немедленно порозовела. — Вам придется оставаться какое-то время пятнистой, — безжалостно сообщил Штольман, равнодушный к женскому тщеславию. Анна отвела глаза от его близких губ. — Лучше будет, если вы мне объясните, что с вами случилось, а то ведь бог знает, что я себе уже вообразил. С этими словами он снова смочил платок светло-желтым раствором и, присев на корточки, осторожно стал прикасаться этой смесью к царапинам на её руках. — Случилось то, что вам нужно привести в порядок свои владения — ваши заросли набрасываются на людей, как голодные волки. Он бросил на неё быстрый взгляд и снова сосредоточился на царапинках. — Могу я спросить, зачем вы лазали по моим зарослям? Она вздохнула и принялась за свой рассказ. Штольман слушал молча, он завершил свой докторский труд, выбросил платок, убрал пузырек и сел напротив, сверля её недобрым взглядом. — Слов нет, — когда Анна замолчала, произнес он и соврал. Слов у него оказалось полные карманы. — Если какому-нибудь духу вздумалось к вам обратиться, то пусть приходит с докладом в установленное время, в установленное место. Сообщит о насущной проблеме чин по чину. А то что же получается — приличная барышня по кустам скачет, аки козлица, из-за какого-то вздорного покойника. — Ну знаете, Яков Платонович, — обиделась она на такое нравоучение, — я же вам не предписываю, как вам тут трудиться, так и вы не вмешивайтесь в чужие дела. — Ну согласитесь, что вы ведете себя безрассудно. — Вы не о том думаете, Яков Платонович, — строго сказала она, вставая. — У вас тут что-то свершится в полночь, вот что важно. В дверь постучали. — Адвокат Стахов, Яков Платонович. Андре так и обомлел, увидев Анну. — Что стряслось, Аннет? Вы поранились? Вам больно? Как такое могло случиться? Нужно немедленно вызвать доктора! Это вы виноваты в её плачевном состоянии? — набросился он на Штольмана. — Отчасти, — отозвался тот холодно, — не срубил вовремя все кусты в округе. Превращу все в лужайку к чертовой матери. — Со мной все в порядке, — пояснила Анна, — я просто поцарапалась. Что вы здесь делаете? — Так вы пропали, — воскликнул он негодующе. — Мария Тимофеевна страшно всполошились и наказали мне найти вас в полицейском управлении. Они сказались, что вы всегда здесь обнаруживаетесь. — Кажется, мне пора, — чопорно произнесла Анна. — У меня мама болеет, нехорошо её волновать сейчас. А Андрей Владимирович составлял ей компанию, всем известна их нежная дружба… — и, поскольку лицо Штольмана оставалось непроницаемым, отвела от него взгляд. — Андре, найдите нам экипаж, пожалуйста, — и когда он вышел, бросив прощальный рассерженный взгляд, быстро добавила: — я вернусь после ужина, Яков Платонович. — Ничего подобного, — возразил он. — Найду способ улизнуть незамеченной. — Я прошу вас воздержаться от новых безумств, Анна Викторовна. Она улыбнулась. — Хоть раз, — спросила неожиданно низким, грудным, очень чувственным голосом, который невесть откуда у неё образовался, — хотя бы один-единственный раз у вас получилось удержать меня от безумств, Яков Платонович? Вы ни в коем разе не завершите это расследование без меня. Он обреченно прикрыл глаза.