Лето наших надежд

Пропавшего юношу звали Михаилом Гороховым, был он студентом Московского университета и приехал на лето к маменьке на каникулы. По словам оной, обладал он нравом кротким и замкнутым, к шумным сборищам не тяготел и большую часть времени проводил за книгами в своей комнате. Рано по утрам совершал обязательные прогулки для здоровья, неизменно возвращаясь домой к завтраку. А сегодня не вернулся. Маменька, Надежда Николаевна Горохова, вдова банковского бухгалтера, в сыне души не чаяла и немедленно всполошилась до такой степени, что побежала за помощью к детективу Мироновой, про которую всем было известно, что она завсегда наверняка скажет, жив человек или нет. Первым делом Штольман распорядился, чтобы Коробейников со своими людьми обыскал всякий закоулок по традиционному маршруту студента — в поисках следов нападения, а то и вовсе тела. Сам он направился к городскому главе, чтобы получить нагоняй за нераскрытое дело о памятнике Пушкина, а оттуда — к доктору Милцу осведомиться о состоянии здоровья Марии Тимофеевны. Александр Францевич был неутешителен: сердце госпожи Мироновой, само по себе слабое, сильно истрепалось от нервов и переживаний. Из уклончивых объяснений доктора стало понятно, что немалою виной тому оказался сам Штольман, а точнее, состояние Анны после его исчезновения пять лет назад. И сейчас Марии Тимофеевне надобны были полный покой и приятная обстановка. В самом мрачном расположении духа Штольман вернулся в управление, где Коробейников доложил, что ничего подозрительного найдено ими не было. Теперь сыщики обыскивали комнату студента — уже без Антона Андреевича. Тогда-то и пришла первая записка от Анны. «Он умер в каком-то закрытом помещении, амбаре. Что-то вроде каменного мешка», — было написано в ней. Умер — значит, был не убит? — Антон Андреевич, а на пути этого Горохова много ли амбаров? — Полно, Яков Платонович. Он любил гулять по центральным улицам города. — Да неужели? Такой затворник — и на тебе! Разве не лиричные берега реки привлекали его? Каробейников набросал примерный маршрут, составленный по словам Надежды Николаевны. — Какие учреждения встречаются по этому пути? — Известно какие! Присутственные места, гостиный двор, лавчонки, банк, городская дума, мастерские, казенный винный склад, — говоря это, Антон Андреевич значками отмечал их все на карте. Что-то кольнуло в сознании Штольмана, но его отвлек отец Михаил, прибывший в управление с беспризорным мальчишкой, которого тащил за шкирку. — Это еще что за явление? Коробейников заулыбался. — Так на экскурсию, поди, пожаловали. — Так точно, — гулким басом отозвался священнослужитель. Выяснилось, что он частенько притаскивал сюда мелких воришек, чтобы показать, какая участь их ждет в дальнейшем, если они не бросят преступный свой промысел. — Икону пытался стибрить, мерзавец, чтобы на рынке продать, — пояснил отец Михаил удрученно, цепко удерживая мальца за ветхую рубашку. Тот лупал по сторонам смышленными живыми глазами, и было в его чумазой мордахе столько бесстрашного лукавства, что Штольман подошел ближе. — Имя? — спросил он. — Тишка-поганец, — бойко отозвался мальчишка. — Сирота? — Чегой это, — с достоинством отозвался он, — при живой чай мамке! — Пойдем, — сказал Коробейников, — посидишь в камере час-другой, побеседуешь с нашими соколиками. — Подождите, Антон Андреевич, — попросил его Штольман, — Тихон… как вас по батюшке? — Ивановичи мы, — моментально оробел постреленок. — Тихон Иванович, а не соизволите ли вы поработать в нашем управлении за жалование? Глаза Коробейникова стали квадратными, а у Тишки и вовсе на лоб полезли. Но он только шмыгнул носом и ответил внезапным басом: — Что же, это можно. Только жалование чтобы порядочное было! Я за копейки трудиться не привык. — Яков Платонович, — зашептал Коробейников. — Разве же можно в полицейское управление этакого мошенника запускать? — Хороши будут сыщики, коли за собственным добром углядеть не могут, — усмехнулся Штольман. — Оформите его мелким посыльным, Антон Андреевич. Заодно и мы все тут настороже будем. Отец Михаил покачал кудрявой головой. — Что же, — признал он, — с вами, Яков Платонович, можно иметь дело. И вдруг сложил из пальцев какую-то загогулину, которую Штольман не смог опознать. Одно было ясно — это был один из знаков, которые так любили всякие тайные общества вроде масонских. Славный провинциальный Затонск, каждой твари тут по паре. В этот момент принесли новую записку от Анны: «Это дело как-то связано с деньгами». И сразу вернулись унтер-офицеры из дома Гороховых, принося чертежи помещений, найденные в комнате студента. Штольман обернулся к Коробейникову: — Где, говорите, работал покойный отец нашего пропащего? Разумеется, от её царапин вся семья пришла в запалошное волнение, и увидев себя в зеркале, Анна могла их понять. И правда, будто дикая кошка изодрала её лицо, то-то Штольман так перепугался, что на всякий случай развел столько официозов. — Какие еще ветки, Анна, — приговаривала мама испуганно, — какие еще деревья! Я тебя умоляю, скажи нам правду! Даже папа, который обычно сохранял спокойствие, пригласил дочь в кабинет и как следует отчитал её: — Аня, мы на многое смотрим сквозь пальцы, ни одна барышня в Затонске не имеет столько свободы, сколько есть у тебя. Неужели ты не можешь унять своего безрассудства хотя бы сейчас? Ведь ты же видишь в каком состоянии твоя мать! Я ждал от тебя больше зрелости, дочь моя. Разве ты не думаешь, что тебе пора взрослеть и становиться более ответственной? Она слушала его молча, не имея ничего сказать в свою защиту, и только горький комок рос в её горле. Зато в своей комнате Анна вызвала дух мертвого студента, чтобы сорвать на нем свое дурное настроение: — И для чего вам понадобилось затаскивать меня в эту чащу? Неужели нельзя было передать свое послание в более подходящем месте? Вспомнилось Штольмановское «пусть приходят с докладом в установленное время, в установленное место», и стало чуточку веселее. Вот именно! Сколько можно духам позволять управлять собой? — Потому что не поранившись, не получить награды, — серьезно ответил дух. — Так вы из сектантов, — догадалась она, — чьих будете? За Люцифера или Анубиса? — Что за глупости, — обиделся дух. Не успела она рассмотреть место его смерти и отправить первую записку в управление, как в комнату ворвались мамины крики. Пришлось бежать туда. — Ну какой еще собственный дом, Петр Иванович, — кипятилась мама, — вы не сможете жить собственным домом, вы же как дитя малое. Витя, ну скажи ему! — Маша, — растерянно отвечал отец, — мне кажется, это не наше дело. — Ах, вы все против меня. — Ну хорошо, — сказал дядя, — какое-то время после свадьбы мы с Ольгой Павловной поживем здесь, хоть это совсем и несуразно, Марья Тимофеевна. — Ваша женитьба вообще вся несуразная, — отрезала мама. — Сколько раз вы видели эту девочку? Два, три раза? Не говоря уж о том, что она вдвое вас моложе! — А вот когда ты уговаривала меня пойти за Разумовского, — напомнила Анна, — тебя такие нюансы не смущали. — Это другое. — Почему другое? Потому что Ольга Павловна не князь? — Да что с тобой такое, Аня, — окончательно вышел из себя отец и отправил её в комнату, как маленькую. Ужинали вдвоем с дядей, мама рано легла, а папа остался при ней. — Но ведь мама не справедлива, — жалобно заметила Анна, словно пытаясь оправдаться хотя бы перед ним, — она просто не хочет отпускать тебя от себя, потому что так привыкла. Интересно, что было бы, если бы я действительно собралась замуж? Она бы и моего мужа заставила жить здесь? — Аннет, будь с нею помягче, — попросил дядя, — к тому же я даже рад, что остаюсь. Ты знаешь, что состояние моих финансов оставляет желать лучшего. — Знаешь, что она сказала вчера? Что, если бы я вышла замуж за Разумовского, то давно бы уже была богатой вдовой! — Как же ты еще молода, дитя мое, — ответил дядя с улыбкой, — как ты прямо смотришь на жизнь. Прошу тебя, никогда не меняйся, моя вера в людей зиждется лишь на тебе. — Сейчас и ты во мне разочаруешься, — предупредила его Анна, — я собираюсь сбежать после ужина. Он не стал с ней спорить, а только спросил: — Хочешь, чтобы я тебя проводил? — Не нужно, меня встретит Штольман. — Уверена? — Ну конечно, я же его предупредила, что после ужина приду в управление. Обещаю, после этого я всю неделю проведу дома, не выходя даже в парк. — Ах, Аннет, — лишь грустно сказал дядя. Выскользнув из дома, Анна быстрым шагом направилась по дорожке. Её душили слезы, чувство вины, страха за маму, обиды, злости на себя и на то, что она просто не может быть той дочерью, которую хотели бы родители. И, когда Штольман отлепился плечом от дерева, под коим ожидал её, она вдруг без всяких слов прильнула к нему, а он обнял её и увлек в тень листвы. — Что? Марье Тимофеевне стало хуже? — Я доставляю ей столько хлопот! — Ах, это, — она услышала улыбку в его голосе, — все дети доставляют хлопоты своим родителям, так устроен этот мир. — Легко вам говорить! — Конечно. Моя мама не дожила даже до моего пятилетия. — Ну вот, и вы меня стыдите, — Анна попыталась вырваться, но Штольман еще несколько мгновений прижимал её к себе и разомкнул руки только после быстрых поцелуев по мокрым векам. — Ваша мама поправится, Аня. — Знаете, она так часто болеет, что я совершенно перестала воспринимать это всерьез. В меня как будто злой дух вселяется, и я говорю какие-то гадости и сержусь. — Конечно, сердитесь. На болезнь, не на маму. — Но папа прав, мне пора взрослеть. — Ну, если под взрослостью Виктор Иванович подразумевает, что вы не будете прыгать по кустам и убегать из дома, чтобы вмешаться в полицейские расследования, и перестанете гоняться за духами, то вряд ли мы с ним дождемся этого дня, — ответил Штольман. Он мягко подтрунивал над ней, и нежность перетекала из его горла в её исцарапанную грудь. Рука об руку они пошли сквозь голубоватые сумерки, наслаждаясь мягкими летними погодами. — Кстати, о полицейском расследовании, — с жадным любопытством спросила Анна, чувствуя себя неловко из-за жалоб маленькой девочки на плохих родителей, — что у нас происходит? — У нас планируется ограбление банка, Анна Викторовна, — ответил Штольман, — вероятнее всего, с перестрелкой. А у вас — тихий домашний вечер, потому что я вас скорее свяжу, чем возьму с собой засаду на вооруженных преступников. — Ограбление банка? — изумилась она. — Разве такое возможно? — Затонск — город чудес. — Расскажите мне немедленно все подробности, — потребовала Анна. — Извольте. Этим утром Горохов зашел в банк, но уже не вышел оттуда. Он должен был оставить саквояж с взрывчаткой возле задней стены, чтобы её было ночью легче взорвать. Но дверь в хранилище по нелепой случайности была открытой, и он, вероятно, под действием любопытства вошел внутрь. Служащий банка вернулся через минуту и запер эту дверь снаружи. Отдушина оказалась засореной. Каменный мешок, как вы и написали. — Он задохнулся? — ужаснулась Анна. — Я отправил в банк частное лицо, чтобы не спугнуть его подельников. Это лицо и обнаружило Горохова в хранилище. К сожалению, мы пока не имели возможности забрать оттуда тело, так что оно продолжает лежать там, к ужасу тех, кто работает в банке. — Какой кошмар… Но какое частное лицо вы отправили в банк? — Отца Михаила, — осторожно ответил Штольман. Анна даже остановилась от изумления. — С каких это пор отец Михаил оказывает мелкие услуги полиции? — Он был в управлении, когда выяснилось, что Горохов хранил у себя планы банка, составленные, кажется, еще его отцом. Ну и батюшка с изрядным энтузиазмом откликнулся на мою просьбу. В нем присутствует некая авантюрная жилка, не замечали? — Наговариваете вы на него, Яков Платонович, — покачала головой Анна, — но это значит, что вам предстоит весьма бурная ночь? — Будничная служба… Аня, вы же не заставите меня раскаиваться в моей откровенности? — спросил Штольман серьезно. Она медленно покачала головой. — Я не буду мешать вашей службе. От меня и так всем одни хлопоты. — Что вы говорите, — удрученно покачал головой он и взял её за руку. — Вы просто расстроены, это пройдет. — Я буду волноваться, — вздохнула Анна. Штольман по очереди поцеловал её пальчики. — Напрасно, — решительно возразил он, — все это полнейшая чепуха. Утром я отправлю к вам одного чертенка-посыльного. Хотя, возможно, его логичнее назвать амуром. Анна промолчала, кусая губы. Она встревоженно оглянулась на свой спящий дом, в котором светилось только окно дяди, потом опустила голову и принялась разглядывать носки своих туфель. Возможно, она войдет в историю, как самая худшая дочь на свете, но сейчас в ней бурлили силы, которым не было никакой возможности сопротивляться. — Мне будет куда спокойнее, если я дождусь вас в полицейском участке. Все равно не смогу заснуть, думая об опасности, которая вам угрожает. — Ну вот я и пожалел о своей откровенности, — объявил Штольман, закидывая голову к небу. И Анна поняла, что он больше никогда ей не расскажет о предстоящих засадах. Господи, она превращается в свою маму! — Что же, — совершив над собой неимоверное усилие, произнесла она как можно беззаботнее, — хорошей вам ночи. Берегите себя, — и развернулась на каблуках, чтобы вернуться в свой дом и сходить там с ума до самого утра. — Аня, — тихо-тихо проговорил Штольман ей вслед, — я дам вам знать о себе, как только смогу. Обещаю. И вот еще что… Она остановилась, не оглядываясь. Ощутила, как он подошел так близко, что её коснулось тепло его тела, дыхание пощекотло шею. — Напрасно вы мечтаете сбросить свою шкурку и влезть в чужую. Ваши родители и никто, кто вас любит, не променяли бы вас со всеми хлопотами, о которых вы так переживаете, на кого-то другого. Более удобного, может быть, но другого. Ваша мама знает, как ей повезло с вами. — Только мама? В ответ он тихонечко поцеловал её в щеку и отправился ловить своих бандитов. А Анна пошла домой — волноваться и ждать новостей.