Лето наших надежд

Штольман и сам не помнил, сколь давно не чувствовал себя таким идиотом. К чему он поведал Анне об этой злополучной засаде, как будто у неё других забот мало? Чистосердечие и прямота, которые он обещал себе проявлять ныне, дабы избежать прежних ошибок, привели к плачевному итогу. Побещавши себе держать от Анны как можно меньше секретов, он совершенно не учел того, как сильно за него будут волноваться. Наверное, он слишком много про Анну забыл или счел, что став взрослее, она переменится к нему. Штольман дал ей много поводов для этих перемен, но все они пошли прахом, как только он заговорил о перестрелке. Изменение в её настроении было так разительно, что он проклял все на свете — и себя в первую очередь. И вот теперь, шагая к управлению для последних приготовлений, он решительно велел себе ни за что не пострадать. Найти двух московских студентов, прибывших в Затонск с неведомыми целями и ошивающимися большей частью при борделе, было проще простого. Коробейников приставил к ним блеклых филеров, но в общем, это было излишней предосторожностью. И без того было понятно, где пересекутся их тропинки. Штольмана терзали мрачные предчувствия, что деньги потребовались для одной из тайных политических организаций, которых в последнее время расплодилось видимо-невидимо. Очевидно, средства планировалось переправить в Москву или Петербург, и это снова возвращало его к мысли о том, что делать со злополучной папкой, так исполнительно сохраненной. Он не был уверен, как поступить с нею ранее, и тем более не был уверен сейчас, когда страна напоминала котел, под который наконец подбросили дров. И каким же удивлением стало известие о том, что в борделе студенты коротко встретились с атаманом Хлебниковым, будущим тестем Петра Миронова. Если в этом деле замешаны казаки, то это грозило обернуться огромными хлопотами и сильным давлением со всех сторон. Уж лучше бы политика, чем казачество, издревле обладавшее большими преференциями. После того, как Анна рассказала о неожиданной помолвке её дяди, Штольман навел справки об атамане Хлебникове. Был тот человеком самого худшего сорта: жену свою бил, дочь держал в черном теле, над прислугою измывался и слыл редкостным самодуром. Словом, Мироновым доставалась не самая лучшая родня, но прежде за преступными деяниями атаман замечен не был, и Штольман решил отложить мысли о нем на утро. Зря, как потом оказалось. Всё пошло совершенно не так, как они с Коробейниковым предполагали. Студенты старательно прилаживали динамит к задней стене банка, по другую сторону которой, как они верили, стоял саквояж Горохова. Делали они это столь неумело, что Штольмана так и подмывало им помочь. Полиция сидела в засаде, ожидая того торжественно момента, когда неловкие грабители справятся со своей задачей, и брать их с поличным станет сплошным удовольствием. И в эту минуту Штольман ощутил чужое присутствие позади, о котором его всякий раз милостиво предупреждал загривок. «Нельзя было недооценивать казаков», — успел подумать он, и мир вокруг померк. В полночь бахнуло так, что весь Затонск подпрыгнул на месте и с дребезжанием окон очнулся ото сна. Анна, которая так и не ложилась в эту ночь, бросилась к окну, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но в кромешной темени это было сделать решительно невозможно. Тогда она помчалась в комнату дяди, но он уже и сам спешил к ней. — Дядя, миленький, мне нужно туда, — взмолилась Анна. — А мама? — спросил он встревоженно. Но мама, опираясь на руку отца, тоже покинула свою спальню. — Что случилось? — спросила она испуганно. — Не знаю, — ответила Анна, решившись не вдаваться в грабительские подробности, — но я должна быть там! — Не говори глупостей, — простонала мама. — Пожалуйста, — она схватила её за руку, — там Штольман! Долгое время мама молча смотрела на неё, и темнота вокруг её глаз сгущалась. — Петр Иванович, — наконец, разомкнула мама бледные губы, — вы уж позаботьтесь… И, сгорбившись, снова отправилась к себе. Когда Анна подоспела к банку, здесь царил переполох. Большей частью его создавали сами горожане, толпившиеся повсюду. Коробейников, прикладывая к голове мокрую тряпицу, сидел на лавочке и печально смотрел на дыру в здании. — Антон Андреевич, — бросилась к нему Анна, — что стряслось? — Обманули, оглушили, взорвали, украли, сбежали, — кратко ответил Коробейников. — А Штольман? — Исчез. — Как исчез? Как будто помчался по следам преступников или как будто был похищен и брошен в овраг? — спросила Анна, стискивая руки в бессилии. — Как будто в овраг, — подумав, сказал Коробейников и, увидев её лицо, исправился: — но, может, и нет. Я был в забытьи, когда это произошло. Открыл глаза — дыра. Штольмана нет. Унтер-офицеры стонут, связанные. Выходит, что пока мы сидели в засаде, кто-то устроил засаду на нас. Хитро! — восхитился он чужой злокозненности и поторопился с утешениями: — да вы не беспокойтесь так, Анна Викторовна. Вы же знаете, какой у нас Яков Платонович. Он даже из Англии целым вернулся, а уж до чего злющая нация! — Я что-то… — пробормотала она, и дядя зачем-то обхватил её за плечи и усадил на лавочку, как будто она была кисейной барышней, склонной ко всяким обморокам. Коробейников посмотрел на неё и переложил мокрую тряпицу со своего лба на лоб Анны. — А тело Горохова? — встрепенулась она. — Все еще в банке? — И его не уберегли, — покаялся Коробейников. — Растяпы вы мои хорошие! — обрадовалась Анна и немедля вызвала дух студента, норовя запытать его хоть до второй смерти, но выяснить, куда их со Штольманом уволокли от банка. — Покажу, — кивнул бледный Горохов и вдруг указал тонкими перстами на сидящего рядом дядю: — если он поклянется хорошо заботится об Ольгином ребенке. Анна не сразу поняла, о какой Ольге студент ей толкует, и тогда он ей показал, да в таких подробностях, что она немедленно бы покраснела, кабы её мысли не были заняты совершенно другим. — Немедленно поклянись любить всех детей, которые родятся в твоем браке с Ольгой Хлебниковой, — потребовала она у дяди. Тот вытаращил глаза. — Клянусь, — пробормотал изумленно, — Аннет, ты теперь тоже предсмертные указания раздаешь, как твоя маменька? Но она уже не слушала его, уставившись на картинку, которую явил ей Горохов. Студент лежал, раскинувшись на потертом ковре, и белая как скатерть девушка смотрела на него почерневшими от горя глазами. В руках девушки был поднос с двумя чашками чая, но она в достаточной мере владела собой, чтобы не позволить ему дрожать. Краснолицый, некогда красивый мужчина, брезгливо перешагнул через тело и оглянулся, предлагая кому-то сесть в кресло. Анна увидела Штольмана, немного бледного, но с обычной кривой усмешкой на тонких губах. — Яков Платонович, — сказал краснолиций, — будет лучше, если мы договоримся. — А иначе вы уложите меня рядом со студентом, господин Хлебников? — иронично спросил Штольман. — Он в доме атамана Хлебникова, — сказала Анна, — ведет переговоры. Краем глаза она увидела, как Коробейников сорвался с места, раздавая указания, и хотела уже вернуться к Штольману, но противный дух Горохова отказался с нею дальше беседовать. — А иначе вы уложите меня рядом со студентом, господин Хлебников? — иронично спросил Штольман. Больше всего его поражало, что атаман нимало не смущается собственной дочери, словно был уверен в её молчании. Она же, привычная к его злодеяниям, глаз не поднимала. — А мне сказывали, что вы умный человек, Яков Платонович, — высокомерно заявил хозяин дома, — а на деле — болван болваном. — Ваша правда, — согласился с ним Штольман, — я вашей ловушки не разглядел, подумал, что студенты вдвоем этакое дело провёртывают. Но для чего вы оказали мне столь своеобразное гостеприимство? Не проще ли вам было оставить меня вместе с моими людьми? — Проще всего нам договориться, — сказал Хлебников. — Вы должны понимать, что не ради собственной наживы я пошел на подобную неслыханную дерзость. — Это не дерзость, Павел Пантелеймонович, — возразил Штольман. Он взял у по-прежнему неподвижно стоящей Ольги чашку чая и уселся на диван, — это преступление. — Это император совершает преступление, не обеспечивая мои отряды всем необходимым! Вы читали, что заявляет военный министр? Что роль кавалерии упала! Это после того, сколько побед мы принесли империи в русско-турецкой войне! — Ну, в русско-турецкой войне вы, Павел Пантелеймонович, доблестно служили родине на мирных полях Затонска. Строго говоря, вообще не понятно, для чего здесь казачество — столь далеко от рубежей российских. Поди, перебрались сюда из Астрахани, да и осели на жирных кусках земли? А теперь взялись учинять беспорядки в моем городе? — В вашем городе? — расхохотался Хлебников. — Да вы всего лишь мальчик с бубенцами, звона много, прока нету. Но извольте, пусть будет по-вашему. Ваш город будет обеспечивать мое войско лошадьми и оружием? — Донские казаки без собственного коня в войско не вступают, — пожал плечами Штольман, — а Затонские грабят банки? И да, министр был прав — конницей будущие войны не победить. Будущее за артиллерией. — Вы эти новомодные штучки бросьте, — совсем раскраснелся Хлебников. — Новомодные? — расхохотался Штольман, — да артиллерийские орудия еще шведы в семнадцатом веке в тридцатилетней войне использовали. Да вы и сами банк не конницей брали, а динамитом. Словом, когда Коробейников ворвался в дом с криком «всем стоять, полиция», Штольман с Хлебниковым едва не разодрались, выясняя преимущества кавалерии перед пехотой. Под утро Штольман заглянул в свой флигель, чтобы переодеться. Он намеревался скинуть изрядно изодранный сюртук, заглянуть к Мироновым, чтобы дать знать Анне, что он жив и дурак, а потом отправиться в управление, где дым стоял коромыслом. На софе в его гостиной спала Анна. Казалось, что она ненадолго опустила голову на скрещенные руки, да так и застыла. Штольман даже подумал ущипнуть себя, чтобы поверить в такую явь. Кто теперь в неё забрался и привел сюда? Присев подле неё на краешек софы, Штольман осторожно убрал светлую завитушку с её лба. Анна немедленно распахнула глаза. — Вернулись? — спросила она. — Коробейников успел вовремя? — Так это вы послали его мне на выручку, — рассмеялся он и, склонившись, покрыл быстрыми поцелуями её лицо, — я мог бы и сам догадаться. Ангел-хранитель у меня только один. — И он ужасно разгневан, — воскликнула Анна, садясь. Теперь она оказалась лицом к его лицу, и ругаясь, то и дело опускала глаза вниз, на губы Штольмана. Это страшно будоражило его кровь. — Как вы дали себя пленить? Вы что, прогуляли уроки по тактическим маневрам в своей шпионской гимназии? — Виноват, Анна Викторовна. — Вот то-то же, — длинно выдохнула она и слегка отстранилась. — Что же, если вы осознали всю тяжесть своей оплошности, то позвольте откланяться. Мне пора. — Останься, — шепнул он, — хотя бы ненадолго. Она вскинула на него ставший туманным взгляд и замотала головой. — Я буду невиннее, чем сорок тысяч братьев, Анна Викторовна, — вкрадчиво пообещал Штольман. — Если уж вы взяли в свои адвокаты Шекспира, Яков Платонович, то, кажется, вы в отчаянии. Вы же просто в шаге от того, чтобы молить меня об этом вопиющем нарушении всяких приличий? — Мне казалось, что вы относитесь к моему флигелю, как к своему летнему домику. Хотите уходите, хотите приходите. Анна вдруг фыркнула. — Спящий за стенкой дядя не оценит невинности вашего предложения. — Дядя? — он даже вздрогнул. — Ну конечно. Куда мы без дяди. — Так что, — с самым целомудренным видом проговорила Анна, прикрывая лукавый свой взор ресницами, — на рассвете я буду дома, как положено благовоспитанной дочери. — Вы полагаете, что благовоспитанные дочери — это те, кто возвращаются домой от холостого мужчины на рассвете? — посмеиваясь, спросил Штольман. — Знаете, что! — вспыхнула Анна немедленно, и он поцеловал её руки, пытаясь утихмирить этот пожар, но, кажется, разжег новый. — Знаю. Простите, не смог удержаться. Тогда я пойду будить дядю? — Через минутку, — попросила она и порывисто прижалась к нему. — Я испугалась. — Знаю. Простите, — повторил Штольман виновато. Какой-то он был со всех сторон болван этой ночью.