Лето наших надежд

Казаки просто не ожидали этакой прыти от полиции, поэтому позволили забрать их атамана. Но утром они молчаливой угрозою окружили полицейское управление, и продираясь сквозь их ряды, Штольман раздумывал о том, не придется ли поливать возможный бунт из шланга, благо пожарное управление располагалось буквально за стенкой. Коробейников спал за своим столом, и Штольману стало жаль его будить, поэтому он взялся допрашивать московских студентов сам, решив начать с них, ибо с атаманом Хлебниковым проволоки будет предостаточно. Выяснилось вот что: папаша Горохова, банковский бухгалтер, временами работал и на Хлебникова тоже, приводя ему цифры в порядок. Штольман легко догадывался, какой именно порядок там велся — такой, благодаря коему казачья казна сама собой перетекала в атаманские подвалы. Сие затейливое счетоводство сблизило двух столь разных особ, и в головах их родился план: ограбить банк. Дело это было столь неслыханным и беззастенчивым, что яснее ясного говорило о том, как сильно заврался Хлебников, не опасаясь ни властей, ни полиции. Но Горохов-старший скоропостижно скончался, и пришлось раззадоренну атаману предложить партнерство его сыну. Они сговорились на рождественских каникулах, и вернувшись в университет Горохов подговорил двух сокурсников немного пошалить в провинции. Казаки не хотели светиться вокруг банка, и три студента были призваны стать лопушками для подтирания… козлами отпущения, то бишь. Но Горохов-младший умер и тем самым привлек внимание полиции к их затее, и казакам пришлось взять ограбление на себя. Хлебникова подвела его тупая уверенность, что он договорится с новым полицмейстером и легко выпутается из этой истории. К сожалению, ему встретился Штольман. Это будет громкое дело, отголоски которого весьма скоро достигнут Петербурга. Оставалось уповать на то, что роль казачества за последние десятилетия существенно снизилась, и Петербург не будет чинить препятствия правосудию во имя сохранения мира в губернии. Когда Штольман наконец отправил студентов опять за решетку, утро уже совсем вошло в свои права, а в кабинете его ждал адвокат Миронов. — Доброе утро, Виктор Иванович, — доброжелательно приветствовал его Штольман, — полагаю, ваш долг повелел взять на себя защиту будущего родственника? — Неприятная ситуация, — согласился Миронов, пожимая его руку. — И для вас в первую очередь. Не опасаетесь, что за конфронтацию с казаками вас, простите за выражение, попрут из Затонска? — Ах вот в чем дело! Решили выяснить, что я буду делать, если лишусь своей должности или получу направление в другую губернию? Смею вас заверить, что в обоих случаях я и с места отсюда не двинусь. Открою лавчонку и стану торговать башмаками. Шутка про башмаки заставила лицо Миронова слегка подернуться. — Что такое? — проницательно глядя на него, спросил Штольман. — Не хотите выдавать единственную дочь за лавочника? — Насколько я помню, — холодно отозвался тот, — вы у меня её руки пока не просили. — Это только потому, что мы с Анной Викторовной все еще не пришли к соглашению по данному вопросу, — весьма официально произнес Штольман, не зная, как разговаривать с Мироновым про столь тонкие материи. Меж ним и Анной все было хрупко и определенно сразу, но время для бесед с родителями явно еще не наступило. Однако и увиливать от подобных бесед Штольман не собирался. — Я понимаю, что вы хотите знать о моих намерениях, но вы уж меня простите, через голову Анны Викторовны я прыгать не намерен. Да вы и сами знаете свою дочь, она склонна принимать решения самостоятельно. Однако могу сказать вполне уверенно: что больше я из Затонска не исчезну и Анну Викторовну не оставлю. Я собираюсь жениться на ней — как только Анна Викторовна на это решится. Речь получилась столь длинной, как будто Штольман был еще студентом и плавал у доски. Миронов смотрел на него скорее задумчиво, чем рассерженно. — То есть, — с неожиданно взыгравшей отцовской гордостью спросил он, — вы вовсе не уверены, что наша Анна ответит вам согласием? — Ваша Анна, — с неменьшей гордостью за неё ответил Штольман, — барышня весьма независимая. С нею нельзя заранее быть уверенным ни в чем. Они вдруг посмотрели друг на друга с крохотной симпатией, словно впервые нашли друг в друге нечто общее. — Яков Платонович, — заговорил Миронов куда свободнее, чем прежде, — не думайте, что я из тех отцов, кто заблуждается на счет своей дочери. Я прекрасно знаю её и понимаю, что если она решится на замужество без согласия родителей, то поступит так, не колеблясь. Однако я также знаю, что она очень любит свою мать, и если вы действительно добры к ней, то не будете ставить девочку перед столь ужасным выбором. — Мария Тимофеевна по-прежнему не одобряет меня? — Вы причинили Анне много горя, Яков Платонович, — прямо сказал Миронов, — материнское сердце такое не забывает. Любые родители желают отдать свое дитя за того, кто будет заботиться о ней и кто будет надежен. Этой ночью мы много говорили о вас с Машей и решили, что наша упрямая дочь должна посмотреть на вас более подробно. Весьма вероятно, что в обыденной жизни вы утратите свой загадочный лоск. — Что это значит? — Что вы можете ухаживать за Анной — в рамках приличий и традиций. Дважды в неделю заезжать к нам и проводить с нею время под присмотром. Несколько невинных прогулок по парку и чаепитий в кофейнях. Встречи исключительно в общественных местах, а если вдруг вы окажетесь в одном кабинете, то оставите дверь открытой. Вспоминая Анну, которая спала на его кушетке в три утра или прибежала в одной ночной сорочке, Штольман пытался переложить это требование на действительность. И выходило у него из рук вон плохо. — Поймите меня правильно, — заметил Миронов, — в тот день, когда вы снова сбежите из Затонска, у Анны должна остаться хорошая репутация. — То есть, я обязательно убегу? — мрачно спросил его Штольман. — И самое главное: вам надлежить убедить Марию Тимофеевну в том, что вы можете заботиться об Анне. А это значит, что она не должна попадать в переделки, не получать ссадин и синяков, не сбегать из дома, не заглядывать в бордель, не выслеживать преступников, не совершать иных, свойственных ей, причуд… ну хотя бы ближайшие полгода. — Почему вы требуете меня того, чего сами не в состоянии сделать? — возмутился Штольман, осознавая всю безнадежность данного условия. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Да проще жар-птицу изловить, чем заставить Анну не попадать в переделки. — Ну, я всего лишь несчастный отец, — вздохнул Миронов, — а вот вы в мужья норовите проскочить. Надо ли говорить, что лучше будет, если Анна не узнает об этом разговоре? Страшно представить, как она рассердится и каких глупостей немедля натворит. — Яков Платоныч, вас к губернатору вызывают! — доложил дежурный. Слава богу, что можно сбежать от этого ужасного разговора на ковер Ананьева. Уж лучше губернаторская выволочка, взбесившиеся казаки и, возможно, монголо-татарское нашествие, чем эти заботливые папеньки. Анна провела все утро подле постели мамы и к обеду уже была готова взвыть от тоски. А ведь это было еще первое утро из семи подобных. Собственное решение о недельном заточении дома во имя исполнения дочернего долга показалось ей вдруг крайне опрометчивым. Крестиком нешто вышивать начать? Мама, что тоже пугало, в это утро была вполне мирной. Выволочек за ночное происшествие не устраивала, причитать по поводу Штольмана не начинала, только время от времени вздыхала тяжело и снова углублялась в Ричардсона. К обеду вернулся с прогулки дядя, доложил, что казаки переполнили Затонск, но ведут себя пока «цивилизованно». Вот не было напасти! После полудни, когда мама, утомленная бессонной ночью, с удовольствием улеглась в постель, к дому Мироновых подлетел какой-то постреленок с письмом от Штольмана. Наверное, тот самый чертенок или амур, о котором говорилось накануне. — Велено дождаться ответа, — сообщил он важно, — я пока чаю попью. Где у вас тут людская? — Как тебя зовут? — изумилась она. — Тихон Иванович мы, — сообщил сей чудный посыльный, и Анна немедленно распорядилась напоить его чаем с плюшками, и только после этого открыла письмо. «Милая Анна Викторовна, ваша конторка закрыта, и я страдаю от того, сколь унылым стал вид из моего пыльного окна. Все ли у вас хорошо? Сможем ли мы встретиться вечером?» Она написала ответ стремительно: «Я-то полагала, что взбудораженная атмосфера Затонска не позволяет вам сегодня скучать, глядя в окно. Что касается меня, то я погружена в тихую домашнюю атмосферу, столь милую моему сердцу. Можете ли вы представить, какое наслаждение дарит мне чтение вслух и обсуждение соседей? К слову, я выяснила, что целых две Затонских вдовушки крайне оскорблены вашим пренебрежением. Если вы так уж страдаете от скуки, можете навестить их. Я же твердо намерена ближайшую неделю посвятить себя исключительно заботам о маме. P.S.: Ненавижу письма от вас». Тихон Иванович прибыли совсем скоро: «Если тихая домашняя атмосфера переполнит вас благостью с избытком, то мой флигель всегда в вашем полном распоряжении. Кстати, я распорядился, чтобы чаща, набросившаяся на вас, была приведена в приличествующий вид. P.S.: Я бы с удовольствием отринул столь архаичный способ общения, поскольку стремлюсь увидеть вас воочию, но кажется, злой рок нам шлет преграды. P.P.S.: Вдовушки, Анна Викторовна? Могу вас заверить, что не только они заслужили мое пренебрежение. Кажется, я стал преступно небрежен ко всем женщинам мира, кроме одной весьма странной особы». «Ваш флигель? Не велик соблазн. Вы мне еще избушку на опушке предложите, зловредный скупердяй. Что касается судьбы одичалой чащи, то постарайтесь не извести её под корень. Сень листвы, пение птиц и сумерки — мои неизменные друзья. P.S.: Нечего на злой рок пенять, коли… Впрочем, не мне вам слать упреки, поскольку автором преград стала я сама. P.P.S.: Для чего столь рассудительному человеку, как вы, оказывать внимание странным особам? Неужели совсем не осталось обычных барышень?» «Не верите в рай в шалаше? Извольте в таком случае выбрать один из проектов будущего дома сами. У меня штук десять их, и все они кажутся достойными вашего внимания. Что касается ваших друзей-птичек и сумерек, то негоже оставлять их без вашего общества. С друзьями так не поступают. P.S.: Не ожидал от вас такой безжалостности. P.P.S.: Странные особы гораздо обворожительнее обычных барышень. Не ведали об этом?» «Давайте пощадим несчастного Тихона Ивановича, который скоро лопнет от плюшек и протянет ноги от беготни. Обсудим ваши странности и мою безжалостность в более подходящее время». Штольман разочарованно сложил записку. Кажется, Анна действительно собралась уйти в свое жертвенное затворничество. Возможно, это и к лучшему: у него будет время обдумать ультиматум Миронова и придумать, как половчее от него отвертеться. Штольман снова склонился над документами. Вопреки его ожиданиям, губернатор вовсе не рвал и метал, а был превелико доволен тем, что избавится от наглого атамана. Решено было переправить Хлебникова в Москву, где и решится его дальнейшая участь. В связи с этим требовалось оформить множество разных бумаг и запросить сопровождение, чтобы казаки не отбили своего атамана по дороге. «Все равно ведь отобьют», — зевая подумал Штольман, и тут дверь в его кабинет распахнулась. — Яков Платонович, — взъерошенный Петр Иванович ввалился внутрь с таким видом, словно за ним черти гнались. — Мне нужна ваша помощь! Еще один Миронов на его голову. Тоже сейчас начнет рассказывать, как именно ему держаться подальше от Анны? — Я прошу вас арестовать мою жену, — проговорил визитер, задыхаясь. — Позвольте, но вы еще, кажется, не женились, — изумился Штольман. — Вы не понимаете. Ольга Павловна моя невеста. А я говорю с вами о моей жене! — Вот как, — только и смог сказать Штольман, предчувствуя очередную бессонную ночь и крайне захватывающую историю.