Лето наших надежд

— Что? — Штольман даже не сразу поверил услышанному. — Ваш дядя? Когда? Зачем? — Да вот как вернулся из Европы и погрузился в нашу тоску. Ему было маятно и скушно, он и развлекался на иностранный манер. — В чем суть этого общества? Откуда он узнал про подземелье? — Из вас вопросы просто выпрыгивают, — заметила Анна с улыбкой и вдруг, привстав на цыпочки, шепнула в самое его ухо: — я вам все расскажу вечером, сейчас мы с Сергеем Ивановичем слишком заняты постановкой. — Вечером? — Штольман поразился смелости, с коей она назначила ему встречу, обрадовался ей и ощутил некое смутное напряжение в загривке. Что-то в этой Анне было неправильное, неественное. — Под вашим окном? — В вашем флигеле, — бестрепетно объявила она и, подарив ему еще одну улыбку, развернулась, чтобы вернуться на сцену. Ну и как это прикажете понимать? Совершенно сбитый с толку такими необъяснимыми метаморфозами, Штольман направился в дом Мироновых, твердо намереваясь самостоятельно поговорить с Петром Ивановичем. А встретил — его разъяренного брата. — Ну вот что, Яков Платонович, — как только затворились двери кабинета, накинулся на него Виктор Иванович, — как это вы додумались передать наш с вами разговор Анне? Моя дочь теперь в ярости. — Я не намереваюсь держать секретов от Анны Викторовны, — спокойно ответил Штольман, — и удивлен тому, что вы могли предположить, что она не узнает об этом разговоре. — Но я ведь вас, кажется, предупреждал вас… — Ну, а я не внял вашим предупреждениям. Анна Викторовна права в своем гневе: мы не можем заключать такие сделки за её спиною. — Вот как, — процедил Виктор Иванович с холодной яростью. — Анна собирает документы для поступления на Бестужевские курсы. Думаю, что на столе в вашем кабинете лежит справка о её политической благонадежности, ожидающая вашей подписи. И только посмейте подписать сей документ! Штольман едва удержался от смеха. Нельзя было этого делать перед лицом разгневанного отца, но Анна была удивительной, и осознание того, сколь прекрасна и энергична эта женщина, пронзило его от макушки до пяток. Осозновала ли эта мошенница, что бессовестно крутит своими родителями, как пожелает? Господи, вот бы их дети пошли не в мать, не то он не доживет с такими бегающими по дому аннами до старости. — Ну что же, — ответил Штольман по возможности хладнокровно, — это всего лишь значит, что я последую за Анной Викторовной в Петербург. А какое направление она выбрала? Словесно-историческое или физико-математическое? — Вы свои передовые взгляды оставьте, пожалуйста, за дверью, — резко произнес Виктор Иванович. — Мария Тимофеевна права: вы пагубно влияете на нашу дочь. И не смейте поддерживать её безумства! — Двадцатый век наступает, а вы все еще решаете за свою дочь… — Вон, — рявкнул Миронов. — Я пришел к Петру Ивановичу. — Моего брата нет. — Не переживайте так сильно, — примирительно произнес Штольман от порога, — я ни за что на свете не позволю, чтобы с Анной Викторовной приключилось что-то дурное. Миронов выглядел воистину убитый горем. — А если Маша об этих выкрутасах узнает? Она не переживет! — Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом, — поддакнул Штольман. Виктор Иванович указал ему на диван. — Что мне с ней делать, Яков Платонович? — спросил он жалобно. — Женились бы вы на Анне быстрее, и пусть бы она была вашей головной болью! — Я с удовольствием заберу у вас эту ношу, — утешил его Штольман, — как только Анна Викторовна ответит мне согласием. Я не знаю, заметили ли вы, но ваша дочь несколько строптива. Миронов рассмеялся. — И сейчас она на меня гневается не меньше, чем на вас, — продолжил Штольман, — поэтому эту бурю нам нужно просто пережить и более не пытаться принудить Анну Викторовну к чему бы то ни было. Это чересчур чревато. — Отговорите её от курсов. — Виктор Иванович, вы меня совсем не слушаете, — вздохнул Штольман, — я твердо намерен смириться с любым её решением. — Вы еще более безрассудны, чем она! — Отнюдь. Просто я знаком с некоторыми трудами мистера Ньютона и знаю о том, что любому действию всегда есть равное противодействие. — Что же, очевидно, что я вынужден полагаться в этом вопросе на вас, — признал Миронов, — но если вы когда-нибудь снова расстроите мою дочь… — То вы меня пристрелите. Нисколько в этом не сомневаюсь, Виктор Иванович. Остаток дня Штольман провел в управлении, разбирая бумаги, и действительно нашел справку, подготовленную для Анны. Подмахнув её одним росчерком, он спрятал документ в карман и в нежных сумерках направился к своему флигелю. Развлекая себя догадками, что приготовила для него Анна, он так и не угадал действительности. Она ждала его в гостиной, облаченная в одно из самых легкомысленных своих платьев, и в общем-то, хорошо, что в платье. Фривольная поза, в которой Анна раскинулась на софе, навевала весьма недвусмысленные мысли. Ему вовсе не нравилось пользоваться её гневом. — Добрый вечер, Анна Викторовна, — произнес он учтиво. — Я захватил с собой вашу справку. — Что? — она мигом забыла о своей фривольности и бросилась к нему. — Вы её подписали? — Конечно. Кажется, у меня нет причин подозревать вас в политической неблагонадежности. — То есть, вы вовсе не против моего отъезда в Петербург? — спросила Анна, и её голос дрогнул. — А почему я должен быть против? Она закусила губу, глядя на него с волнением и обидой. — Кажется, вы намеревались жениться на мне. — И все еще намереваюсь. — Что вы хотите сказать? — её глаза округлились. — Что не так уж и сильно дорожу здешним положением, чтобы не последовать за своей женой в Петербург. Я считал, что вам нравится Затонск, но, видимо, ошибался. — Почему вы так спокойны? — спросила она возмущенно. — Кажется, что вас ничем не прошибешь! — Аня, — он взял её за руку и посадил в кресло. Опустился на колени рядом, охватив её лицо руками. — Ну что с тобой происходит? Зачем тебе так уж понадобилось чем-то меня прошибать? Она помолчала, опустив глаза. Потом едва слышно призналась: — У меня небольшая война сама с собой. Ты уехал, и я напугалась, а потом рассердилась на себя. Я не хочу провести всю жизнь в страхе, что ты выйдешь из дома и исчезнешь на пять лет. Я хочу быть независима от тебя. — Вряд ли Бестужевские курсы этому научат, — он легко коснулся губами её век, скул, губ, лба, висков. Провел руками по волосам, приглаживая их. — И сегодняшняя встреча тоже, кажется, не ведет к особой независимости. — Я просто хотела показать, что я современная женщина, чуждая ваших устаревших предрассудков. Замужество, о котором вы с отцом договариваетесь меж собой, — не единственный путь для меня. И вам еще повезло, что я выбрала вас, а не Андре для моих деклараций.  — Спасибо, — серьезно ответил Штольман и поцеловал по очереди обе её ладони. — Повезло мне, что вам нечего доказывать Андре. — Не будьте таким самоуверенным, Яков Платонович. — О, я вовсе ни в чем не уверен, — Он взял её за руку и прижал несколько пальцев к пульсу на запястье. — Слышишь? Я с ума схожу. Она слабо улыбнулась, и движение её губ заворожило Штольмана, он уже не мог отвести от них взгляда. Воспоминания об их ночи стали нетерпимо острыми, и будто крохотные молнии пронзали его позвоночник. — Тебе лучшей уйти, — хрипло выдохнул он, — и не возвращаться, пока не определишься с дальнейшими планами. Она медленно кивнула, встала, сделала несколько шагов по направлению к двери и остановилась. — Яков, — начала Анна, но что-то лопнуло в его голове, и он стремительно преодолел это расстояние, нашел губами её губы, крепко удерживая от возможного побега за шею. Этот поцелуй убивал его, потому что нельзя было представить, что придется его прервать. Отлучиться от Анны, разомкнуть эту близость, и выпустить её из своих рук. И черт с ними, его обещаниями самому себе быть сдержанным и осторожным. Анна, безрассудная, бесстрашная Анна прижималась к нему со всем своим нерастраченным пылом, который годами копился внутри неё. Он помнил, как она была открыта и смела в их ночь, но сейчас в ней словно пробудились некие другие силы. Может, это была ярость или страх, или обида, или горе, или все вместе — все летело в этот полыхающий костер. Наверное, его надо было распалить, чтобы сжечь дотла все, что так терзало Анну и не давало ей ни покоя, ни счастья. Он на секунду разомкнул их поцелуй, чтобы взглянуть на неё, чтобы найти в ней возможные сомнение или колебание, но не было ни того, ни другого в нежном, решительном лице. — Я люблю тебя, — сказал Штольман и не дал ей ответить, потому что вовсе не был уверен в том, что услышит в ответ. Потому сию секунду в нем не было терпения разбираться в хитросплетениях Аниной души. Он подхватил её на руки, не переставая целовать, и она немедленно оплела его шею своими руками, превращаясь в гибкую лозу. К счастью, флигель был крошечным и до спальни было совсем близко, но Штольман все равно боялся на каждом шагу, что всё это закончится, и он снова откроет глаза в холодном Лондоне в одиночестве и тоске. И горячая, живая, страстная Анна в его руках окажется миражом. Но дверь захлопнулась за ними, скрывая их от всего мира, и страх растворился в совершенно других желаниях.