Лето наших надежд

Стоя возле одной из свежих могил, Анна хороводила мертвецами. — Ну допустим, Павел Павлович, — говорила она со строгостью, — вы Алену Ивановну не собирались наследства лишать, однако как же так вышло? Сухонькая старушка подле неё беспокойно крутила головой. — Про векселя спросите, — подсказывала она, — про векселя. Дождавшись, пока сия семейная драма завершится, Штольман подошел к Анне ближе. — А, это вы — она уже распрощалась со старушкой и посмотрела на него с ясной улыбкой, — что вы делаете на кладбище, Яков Платонович? — Прогуливаюсь, — ответил он, сам собой улыбаясь в ответ. — Вернулся от губернатора, а дама, с коею у меня было назначение свидание, испарилась. — Какое коварство, — ахнула Анна и взяла его под руку. — Что же вы, даже немного подождать не сумели? Побежали сразу искать? Она выглядела весьма довольною собой, и Штольман не удержался от того, чтобы подшутить над нею: — Анна Викторовна, я сгораю от нетерпения услышать дальнейшую историю про тайное общество. Она притворно вздохнула. — А я уж понадеялась, что это моя скромная особа вас манит. Ну так вот, дядя как-то играл в карты с приходским служкой, и тот ему рассказал, что при старом монастыре есть подземелье, в котором прежде монахи прятались в случае опасности. Тогда они и затеяли это общество потехи ради, не поверите, целую зиму Онегина зашифровывали, очень весело им было. А я-то три ночи над этим клочком просидела, дядя даже словом не обмолвился, что сам его и сочинил! Носил мне чаю да посмеивался над моими страданиями, злодей. Штольман поцеловал её руку. Три ночи она просидела над отрывком, вот кому надо было при Генштабе служить, а не такому идиоту, как он. — Он только потом во всем признался — говорит, это была мне полезная гимнастика для ума. Так вот, после наш приход возглавил отец Михаил и совершил революцию, а моего дядю торжественно из этого общества изгнал, как неблагонадежного. Но ему и так эта забава уже изрядно наскучила, так что он только обрадовался. — Такова человеческая неблагодарная натура, — отозвался Штольман. — Однако атаман Хлебников угрожал мне этим общество весьма на серьезной ноте, не похоже было, что оно потешное. — Дальнейшее мне неизвестно, — пожала плечами Анна Викторовна, — это уже вы сами расследуйте. Я же не могу вообще всю работу вместо нашей полиции исполнять. Засмеявшись, Штольман кротко ответил: — Бросаете вы нас, Анна Викторовна, на произвол судьбы. К слову, о судьбе. Не будете ли вы любезны пригласить меня сегодня на ужин? — Какова цель вашего визита? — по-чиновничьи строго спросила она. Штольман смешливо вскинул одну бровь. — А у меня действительно есть веская причина, мне крайне важно поговорить с Ольгой Павловной. — Ах, Ольгой Павловной! А я-то думала, что вы спешите уведомить о своих намерениях маменьку, раз с папенькой уже сторговались. Он не сразу поверил услышанному, а когда поверил, всякое подобие улыбки покинуло его энергичное лицо, и Штольман быстро увлек Анну в тень раскидистого дуба, чтобы запереть в ловушке своих рук. — Аня, — прошептал он, касаясь её виска своими губами, — это значит — да? — Да, — рассмеялась она, обвивая его шею. Дальше разговаривать не было уже никакой возможности, потому что все равно за гулом в голове никаких слов не разобрать стало. Штольман поцеловал Анну в её приоткрытые, еще что-то говорящие губы, в её улыбку, он ощутил, как задорно затанцевал вокруг его языка её лукавый язычок, и только сейчас стало понятно, каково это — когда тебе рассекают грудь мечом и сердце трепетное вынимают, заменяя пылающим углем. Её согласие причиняло почти боль. — О, господи, — пробормотал он, вдруг осознав, что покрыл поцелуями каждый обнаженный кусочек её шеи, плеч и груди, которые выглядывали из-за ткани платья и что пытается приспустить рукав вниз, — замуж, Аня, срочно замуж, пока я… — прорычал он, — да что же это такое-то! Оторвавшись от Анны, Штольман перевел дух. Она быстро поправила одежду и посмотрела на него с любопытством. — А в ваших шпионских учреждениях неужели не учат воздержанности и усмирению плоти? — Учат, — согласился с ней Штольман, — еще как учат. Я целых пять лет был усмирен и воздержан, а в Затонске воздух, может, такой… — Воздух, значит, виноват, — насмешливо усмехнулась Анна. Она смотрела на него потемневшими глазами, в которых вспыхивали и гасли искорки. — Мы поженимся в августе, — решил Штольман. — Да что вы… Даже мой дядя женится в сентябре, а ему есть куда спешить! А нас-то какая нужда подгоняет? — Та самая, — ответил Штольман, предлагая ей руку, — что еще пару месяцев промедления — и в Затонксе не останется ни одного невинного кустика. Она краснела, но пыталась держаться непринужденно, как и полагалось современнной женщине. — Яков Платонович, — снова возвращаясь на тропинку, спросила она, — но что именно вам помешало написать мне за пять лет хотя бы парочку строк? Мол жив, здоров, тружусь на благо отечества? Я ведь была лишена общения с духами и даже не могла узнать, на этой ли вы еще земле или уже нет. Полтора года, Яков. — Я не мог предвидеть, что вы утратите дар, — задумчиво и грустно ответил Штольман, накрывая рукой её ладошку на сгибе своего локтя. — Мне никто не сообщил об этом. Говорили — ведете уединенный образ жизни, но я думал, что вас Ребушинский и сатанисты одолели… А что касается письма, так я никак не мог сочинить такого, при котором не оказался бы полным мерзавцем. — Вот как? — Ну посудите сами. Если бы я написал, что нахожусь вдали от родины, постоянно молюсь о нашей встрече и продолжаю пылко любить, то вы бы… Аня, я же знаю ваше преданное и честное сердце. Вы бы продолжали ждать меня, питая надежды на новое свидание. А коли бы оно никогда не случилось? Я бы сломал вам жизнь бесплодными мечтаниями. — Допустим, — кусая губы, неохотно согласилась Анна, — вы, значит, оставили мне возможность позабыть вас и выйти за другого. Как благородно, — злость в её голосе прозвенела хрустальным звоном. — Вы молодая прекрасная женщина, которая была вовсе не обязана бросать свое будущее на жертвенный алтарь, — Штольман знал, что она не сможет понять его сейчас, но может, лет через двадцать. — Или я мог написать бы, например, что жив и далеко, и неизвестно вернусь ли когда. Без лирических отступлений. В таком случае, вы бы просто решили, что я циничный мерзавец, который бросил вас после… после той ночи в гостинице. — И вы вовсе ничего не сделали, отдав меня на растерзание моему воображению. — Знаешь, — сказал Штольман грустно, — я ведь еще в Петербурге знал, что за тобой ухаживает этот Стахов, и ты отвечаешь ему благосклонностью. И я даже всерьез размышлял о том, чтобы оставить все как есть, однако, мое непомерное себялюбие и дикая ревность буквально швырнули меня в Затонск. Видимо, я не способен на самоотверженную любовь. Она вдруг улыбнулась. — Однако твоей самоотверженности хватило, чтобы покинуть Петербург ради Затонска. Ты как жена декабриста, Яков. От неожиданности он едва не споткнулся. — Я? Жена декабриста? Да полноте, Аня, мне совершенно без разницы, где находиться, лишь бы подле тебя. Мир, по сути, везде одинаков. Ты самое неординарное событие, которое случилось со мной за всю мою жизнь, а уж повидал я многое. — Это из-за духов, да? — простодушно спросила она. — Это из-за тебя. И не смотри на меня так сияюще, не то мы снова окажемся в кустах! На ужин неожиданно заявился Андрей Стахов, у Штольмана к нему было множество вопросов, но он решился действовать осторожно, приглядываясь к этому юноше. Смазливый и воспитанный, щеголеват, слишком приторен. Однако Анна не могла подпустить к себе кого-то действительно недостойного, поэтому Штольман честно был намерен выискать в этом франте нечто хорошее. Мария Тимофеевна меж тем совершенно оправилась и теперь вовсю руководила устройством быта Штольмана. — Не думаю, что вам следует дожидаться, пока усадьба будет разрушена окончательно, вы можете начать новое строительство уже сейчас, места предостаточно. И как это ему самому сия простая мысль в голову не пришла? — И я вам нашла прекрасную экономку, прежде она служила у Игнашкиных. Весьма сноровистая особа. Штольман рассыпался в комплиментах и благодарностях, объяснял Ольге Павловне, что ситуация с её отцом очень сложная, и что он вряд ли когда-нибудь придет в Затонск, и что ей необходимо прийти в управление, чтобы дать новые показания. — Против отца? — тихо спросила она. Он посмотрел на неё с глубоким сочувствием. — Выходит, что так Ольга Павловна. — Я пойду вместе с ней, — вмешался адвокат Миронов. — Ну куда без вас, — рассмеялся Штольман. — А я замуж выхожу, — вдруг, безо всякой подготовки, объявила Анна, когда подали курицу. Бедная Мария Тимофеевна заметалась глазами между Штольманом и Стаховым. — За кого? — тонким голоском спросила она. — За меня, — пытаясь побороть изумление от этакой внезапной открытости, ответил Штольман и добавил на всякий случай: — надеюсь. — Это немыслимо! — воскликнул Стахов. — Да Штольман в Затонске без году неделя. Он даже не ухаживал за Анной по-положенному! — Ну, этого следовало ожидать, — крякнул Петр Иванович. — Что вы говорите, — обрушилась на него Мария Тимофеевна, — Анна ведь обещала мне – более никаких Штольманов! — А когда случится данное событие? — спросил Виктор Иванович. — В августе, — ответил Штольман. — В октябре, — ответила Анна. — Вот видите, — торжествующе вскричала Мария Тимофеевна, — если вы не можете прийти к согласию даже по такому пустяку, какова будет ваша семейная жизнь? Анна, между вами пропасть! Яков Платонович человек совершенно иной формации. Витя, ну скажи своей дочери! Адвокат Миронов торопливо спрятался за графином с наливкой. Штольман с интересом наблюдал за распускающимися пятнами на лице Стахова. Вызовет, не вызовет? Штольман бы точно стрелялся, если бы Анна вдруг собралась за другого. Все-таки, не было смирения в его любви. Но Стахов лишь уведомил присутствующих, что глубоко оскорблен, да и покинул дом Мироновых. Мария Тимофеевна потребовала лавровишни. — Аннет, — услышал Штольман шепот Петра Миронова, — ну нельзя же так это обрушивать! — А как? — спросила она. — Ну не знаю… Пусть бы он с цветами и конфетами хотя бы полгода походил, а то больно уж легко ты ему досталась. Без преград. Мужская любовь, Анечка, требует страданий! — Яков Платонович, — позвала Мария Тимофеевна, — позвольте вас на пару слов. — А вот и страдания, — захихикала Анна. Петр Иванович, сардонически улыбаясь, отсалютовал Штольману бокалом. — Ну вот что, Яков Платонович, — сказала госпожа Миронова срывающимся голосом, — Анна — моя единственная дочь, и её счастие — самое главное мое стремление. — Как и мое, Мария Тимофеевна. — Моя упрямая дочь! — в сердцах схватилась хозяйка дома. — Вы же совершенно не пригодны для семейной жизни. С вами можно завести лишь необременительный адюльтер. — Простите? — изумился Штольман. — Извините за мою прямоту, Яков Платонович, но вы абсолютно уверены, что видите свою жизнь с моей Анной? До глубокой старости и смертного одра? — Так точно, Мария Тимофеевна. — Господи, ну зачем вы опять объявились! — простонала она. — Так какое, вы говорите, у вас состояние?..