Лето наших надежд

— Хорошо, что вы пришли, — отсмеявшись, сказал Штольман, — давайте сходим к этому вашему Плахову вместе. — Поговорить о Шекспире? — удивилась Анна. — Разместить объявление в «Затонском телеграфе» о нашей помолвке. — Вы знаете, — объявила эта прыткая девица, — у меня полно дел. Давайте как-нибудь в следующий раз, хорошо? И она одновременно улыбнулась, очаровательно засияла глазами, неуловимо плавным движением встала и потянулась за своею сумочкой, явно намереваясь оставить своего свежеиспеченного жениха с носом. — Анна Викторовна, — придержал он её за локоток, — а вы с Марией Тимофеевной уже назначили дату помолвки? — Ну когда нам, — скользкой рыбкой вывернулась из его рук Анна, — то одно, то другое. Всё никак не соберемся, Яков Платонович. Штольман нахмурился, пытаясь понять, что с Анною происходит. — Мне пора, — сказала она деловито, — у меня встреча. — Вашим конфидентам обычно спешить уже некуда. — Ну покойники-то мои вам чем не угодили? — спросила она с укором, улыбнулась на прощание и была такова. Затонск проглотил Анну с головой. Штольман задумчиво вернулся к своим бумагам. У Анны предсвадебное волнение или она на что-то обижена? В любом случае, не в её натуре долго держать чувства при себе, так что вскоре всё так или иначе откроется. Однако было непонятно, что ему-то теперь делать. Ловить невесту и пытать, или дать ей вволю от него побегать и подождать, когда она сподобится сама объясниться. Не было на длинном Штольмановском пути случая приобрести опыта ухаживаний за такой вот порывистой, пылкой и на диво непредсказуемой барышней, как Анна Миронова. И сейчас он ощущал себя словно на сверхсложной государственной миссии, где от самой крохотной ошибки все рухнет в одночасье. А ведь ему столь недавно казалось, что самое сложное — вырвать из груди Анны «да». Дальше Штольману грезились какие-то смутные райские кущи, светлые кудри, нежные губы. Словом, незамысловатые и нехитрые картинки, скорее приличествующие пылкой юности, а не мудрой зрелости. Отбросив от себя документы, ибо все равно было невозможно сосредоточиться, Штольман отправился к губернатору, с которым в последнее время свел поверхностные, но весьма дружеские отношения. Дмитрий Юрьевич Ананьев был довольно молод для своего положения, безмерно любопытен, и, казалось, не случалось ничего в Затонске, что укрылось бы от его длинных ушей и не осело бы на не менее длинном языке. К Штольману он относился с той симпатией, которую испытывают к людям своего круга. Ананьев считал, что не так уж и много в губернии птиц его полета, а полицмейстер, прибывший из Петебургов и Лондонов, да с орденом, да обласканный императором, да купивший столь приличную усадьбу — о, это уже был не тот рядовой сыщик, что прежде. — Яков Платонович, — обрадовался Ананьев, — какие интересные новости о вас циркулируют! Неужели о будущей свадьбе? — Говорят, вы теперь с нами, — подмигнул губернатор и сделал пальцами такой же знак пальцами, какой прежде изображал отец Михаил. Штольман вскинул брови: — Потрясающая у вас осведомленность, Дмитрий Юрьевич. — Уж не дремлем, — отозвался тот самодовольно. — Чаю? Или чего покрепче? — Подчинюсь вашему выбору. — В таком случае позвольте предложить по бокальчику капского… Не буду наводить тень на плетень, мне поведал о вашем вступительном взносе Стахов. — Экий прыткий юноша, — пробормотал Штольман. Ананьев засмеялся и погрозил ему пальцем: — Однако, Яков Платонович, вы его объегорили в два счета. А что? По-гусарски! Барышня Миронова, конечно, особа решительная, однако такой мазурки сложно было ожидать. Боюсь, что Стахов затаил на вас превеликий зуб. — Я способен это пережить, — благодушно отозвался Штольман. — Но я всё никак не разберусь — какую роль исполняет Стахов в этом обществе? Секретаря или казначея? — И то, и другое, и то, и другое. Между нами говоря, они с Хлебниковым отвечали за финансирование общества и неплохо с этим справлялись. — Только не совсем законно, — заметил Штольман. — Нет-нет-нет, — энергично возразил Ананьев, — я об этом ничего не знаю. Арест Хлебникова был для меня как гром среди ясного неба. — Ну разумеется, — легко согласился Штольман, — и что теперь будет с финансированием? — Ну к чему вам такие подробности, Яков Платонович, — с нажимом ответил губернатор, — просто знайте, что общество всегда придет вам на помощь, чтобы вам ни понадобилось. Но и вы должны быть готовы оказать услугу, коли потребуется. — Это уж как водится. Кстати, Дмитрий Юрьевич, а женщин в это общество принимают? Тот снова засмеялся. — До сих пор желающих не было. Однако Анна Викторовна плохо понимает свое место… — И где же ей место? — холодея голосом, процедил Штольман. — Ну-ну, не гневайтесь, я же по-свойски. У Виктора Ивановича слишком мягкое сердце, а в наши времена девушкам требуется строгость. Какие безумные идеи витают в воздухе, то они в нигилизм сигают, то объявляют собственных мужей деспотами и давай крушить семейные изгороди! Вы помните, как эти народоволки на Карийской каторге отравили себя? Это же черт знает что! Штольман, пораженный столь яростной вспышкой, припомнил, что, кажется, у Ананьева подрастает дочь. — Своею смертью эти женщины добились отмены телесных наказаний для заключенных, — заметил он. — Не к добру всё это, — убежденно сказал губернатор. — Мы еще поплачемся от этих женских университетов, вот увидите. — Образованные женщины развалят страну? — спросил Штольман, но в своем запале Ананьев не услышал насмешки в его голосе. — Вы понимаете, — воскликнул он, — слава богу! Я боялся, что и вы понахватались в Европе странных убеждений. Я рад, что Анна Викторовна найдет в вас разумного супруга. Стахов тоже намеревался со временем призвать её к более приемлемому поведению. А то сегодня они конторки открывают, а завтра в людей стреляют! Но вы, Яков Платонович, все-таки гусар! — Гусар, — отозвался Штольман медленно. Очень глупый гусар. Как это ему ни разу в голову не пришло, что Анна боится в замужестве потерять ту вольницу, которой добилась для себя в своем доме? И какого она вообще о нем мнения? Несмотря на предупреждения медиума Антуанетты по имени Дуня не дружить с мертвыми духами, Анна все же иногда не могла удержаться от общения с ними. В последнее время она пристрастилась к пузелям с Кларой фон Крузе, двойным агентом, выведенным на чистую воду Яковом. Старуха была вредной, хитрой и очень умной. И она так много знала о Штольмане, что Анне все время казалось, будто она подглядывает в замочную скважину. Это было порочным и терзающим её совесть проступком: разведывать про него тайком, и Анна все время ругала себя за столь низкое поведение, но не могла остановиться. Она будет ужасной женой, самой худшей на свете. — Вы были замужем? — спросила она у Клары. Склонившись над разбросанным по столу картинками, старуха захихикала. — Много раз, моя дорогая, много раз. Правда, ни разу по-настоящему и по собственному почину. Все исключительно ради своей родины. — Что же, и в церкви венчались? — Я кажусь тебе глупой, девочка? Брак это хуже темницы. — Но вы же и без того были не свободны, отдав себя Германии. — По крайней мере, она не лезла мне под одеяло. Анна покраснела и засмеялась одновременно. — Боже, Клара, как вы можете говорить так невозмутимо столь неприличные вещи. — Я стара и мертва. Что меня может смутить? — Светские беседы с покойниками? — раздался голос Штольмана. Он стоял за окном, склонив голову набок, и улыбался. — Оказывается, — заметила Клара, — я еще способна удивляться. Например, пылко влюбленному шпиону. Это же так не профессионально! Передай ему, что я возмущена. — А хоть бы и так, — ответила Анна Якову. — Вам не нравится, что я провожу вечера с духами? — Аня, — мягко произнес он, — вы не можете сделать ничего, что мне бы не понравилось. Прогуляемся? — Почему вы являетесь в окно, как вор? — Потому что сейчас я хочу видеть только вас, а не все ваше семейство. Анна подошла ближе, раздумывая. Потом с привычной ловкостью подобрала юбки и вскарабкалась на оконницу, выпав прямиком в объятия Штольмана. Он наспех поцеловал её и тут же почтительно предложил руку. Они торопливо зашагали прочь от дома. — Вот что ты будешь со мной делать, — спросила Анна, — коли мне приспичит среди ночи куда-то бежать? — Побегу с тобой, конечно, — пожал он плечами. — Или ты думаешь, что я тебя в подполе стану запирать? — Не думаю, конечно, — вспыхнула она. — Но ведь мужья предпочитают, чтобы их жены занимались хозяйством, а не расследованиями. Прежде ты видел меня изредка в управлении, когда я приходила с информацией… — Изредка? — он нашел в себе нахальства рассмеяться. — Да мне казалось, что я и шагу не могу ступить, чтобы не наткнуться на тебя, расследующую очередное убийство. Она насупилась. — И вовсе я тебя не преследовала. Ты сам путался у меня под ногами. — Так точно, Анна Викторовна. Путался под вашими ногами, сидя в своем кабинете. Это было несправедливо, и у Анны было, что сказать в ответ. Но сейчас не хотелось погружаться в столь давние воспоминания, стоя прямиком на пороге пугающего будущего. — И мои духи — это вовсе не пикантная особенность. Это постоянно и часто, и неожиданно, да они хоть среди ночи могут заявиться! — Неважно, — Штольман казался терпеливым и решительным, и искоса поглядывая на его профиль, Анна невольно любовалась им в эту минуту. — Главное, чтобы эти ночи ты проводила со мной. — Ты ведь и сам долгое время считал все это глупостями, и тебя раздражали мои новости с того света. — С тех пор я сильно поумнел, Аня. — Насколько сильно? Ей хотелось, чтобы он прямо сейчас взял и рассказал, какою будет их семейная жизнь, и что станется с её конторкой, и её уроками, и её театром, и всем остальным, что было так важно. Не важнее, чем любовь к Якову, конечно, но Анне нужно было подсчитать грядущие потери. Штольман был очень понимающим, он знал её и любил её, но ведь через полгода он устанет — как уставали её родители, которые тоже знали и любили свою дочь. Иногда Анне казалось, что она всем причиняет лишь неудобства и хлопоты. — Настолько, — ответил Яков спокойно, — что я никогда не заставлю тебя выбирать. Аня, я полюбил независимую и очень энергичную девушку, которая всюду лезла, и ничего не боялась, и доводила меня до белого каления своими поступками, за которую я всегда боялся и которой всегда безмерно гордился. Анна прижалась лбом к его плечу. — Иногда я буду испытывать раздражение, — продолжал он, начиная волноваться, — и мы с тобой будем ругаться. Возможно, я буду требовать выгнать духов из нашей спальни или не приглашать их на ужин, я буду сердиться, если ты опять тайком от меня будешь проворачивать свои делишки, которые бывают опасными. Но я никогда не попрошу тебя меняться. Глупые слезы так не воремя щипали глаза, что ей хотелось снова сбежать, чтобы их никто не увидел. Но Анна мужественно осталась. Подняла к нему лицо, чтобы взглянуть прямо в потемневшие от беспокойства глаза, обхватила ладонями лицо, уколовшись об вечернюю щетину, попыталась улыбнуться, и его губы в точности повторили эту попытку. — Я ведь и сам не подарок, — вздохнул Штольман, — и тоже до смерти боюсь, что ты разглядишь, наконец, какой я сухарь, и что моя служба всегда будет занимать большое место в нашей жизни. И ты тоже будешь злиться на меня и требовать, чтобы я хоть иногда приходил домой к ужину и не проводил ночи над бумагами. И, может быть, нам придется вообще уехать из России, и твоя жизнь приобретет весьма непредсказуемый оборот. А может быть, мы состаримся в этом Затонске. Но я очень хочу, чтобы ты вошла в мою жизнь на законных основаниях и осталась в ней навсегда. — Ладно, — сказала Анна, смаргивая слезинки, — давай вернемся к маме и выберем, наконец, день помолвки и свадьбы. — Давай сделаем это чуть позже, — взмолился Штольман, увлекая её в столь полюбившиеся ими в последнее время кусты.