Лето наших надежд

Вернувшись в управление, Штольман сразу зашел к Коробейникову. — Антон Андреевич, а помните, я просил вас присматривать за Ольгой Хлебниковой? — Так точно, Яков Платонович, — бодро отозвался тот, — Тихона Ивановича к ней приставили. Что за диво смышленый мальчишка! — И что сказывает Тихон Иванович? — Так ничего… Ольга Павловна ведут размеренный образ жизни: управляются с батюшкиным хозяйством да прогулки с Петром Мироновым совершают. — Странно, — нахмурился Штольман, — дайте мне этого мальчишку сюда. — Так ведь ночь уже, — начал было Коробейников, но быстро поправился: — сию минуту, Яков Платонович. А допрос Стахова? — Пусть посидит пока голубчик, — распорядился Штольман. Тихон Иванович прибыл сонным, но взгляд темных живых глаз был любопытным и ясным. Аккуратно пристроившись на краешек стула в кабинете Штольмана, он заболтал ногами. — Тихон Иванович, — начал Штольман грустно, — разве я плохо с вами поступаю? Я дал работу вам и вашей маме, поселил у себя в усадьбе, а вы платите мне столь черной неблагодарностью. — Я-с? — повторил пострел, однако его ресницы дрогнули, а глаза забегали. — Обманываете вы меня, Тихон Иванович, — все так же печально продолжал Штольман, — а ведь я вас почитал своим другом. — Меня? — Ну полноте, мы ведь с вами взрослые люди, и понимаем, что только от нас зависит безопасность всего города. Мальчишка поерзал и шепотом спросил: — А геенна огненная? — А что с ней? — Отец Михаил сказал, что если я не буду его слушаться, то он меня проклянет, предаст анафеме, и я попаду в ад, — шепотом признался Тихон Иванович. Штольман вздохнул — бойтесь данайцев дары приносящих. Как ловко батюшка внедрил своего шпиона в управление! — Что же нам делать, Тихон Иванович? — задумчиво спросил он. — Поганой метлой меня, — шмыгнув носом, предложил посыльный. — Это еще успеется. А пока давайте так: вы кивайте, если я прав. Отец Михаил просил вас докладывать, что у нас тут происходит? Мальчишка замотал головой. Штольман прикинул иные варианты. — Приглядывать лично за мной? — Тихон Иванович неопределенно повел плечами. — За мной и Анной Викторовной? Кивок. — И Ольге Павловне просил помогать отец Михаил? Кивок. — Она диктовала вам, что говорить о её передвижениях? Кивок. — Тихон Иванович, она подходила сегодня к дому Стахова? Кивок. Было уже ближе к полуночи, когда Штольман приступил к допроса наглого адвокатишки, бросающего на сыщика высокомерные взгляды. — Андрей Владимирович, — равнодушный к его взглядам, начал Штольман, — у меня к вам только один вопрос. — Да не убивал я Григория. — Нет? Да и ладно. Скажите мне вот что: отчего тайному обществу было столь необходимо войти в дом Мироновых? Из-за Анны Викторовны? — Что? — все высокомерие мигом слетело со Стахова. — Ну посудите сами: вы довольно вяло ухаживали за Анной Викторовной, не испытывая к ней ни любви, ни уважения. — Если я не верю в эту истерическую историю с духами… — Значит, вы не любите и не уважаете Анну Викторовну, ибо истерическая история с духами — суть этой женщины, — невозмутимо возразил Штольман. — И будь в вас хоть малейшее желание это понять, вы бы со мной были согласны. Отец Михаил вас благословил на эти ухаживания? — Ну допустим, — скупо вымолвил Стахов. — Однако в Затонск вернулся я, и ваша свадьба с Анной Викторовной, и без того довольно сомнительная, стала и вовсе невозможной. И тут вдруг Ольга Павловна Хлебникова ни с того ни с сего указывает на Петра Ивановича как на отца своего ребенка, чем буквально принуждает его к женитьбе. Вывод? Это ваше тайное общество прикладывало огромные усилия, чтобы один из его членов вошел в семью Мироновых. Семью Мироновых отличает от всего прочего человечества исключительно их дочь Анна. Неужели у вас не было более простых способов к ней подобраться? Стахов, скрестив руки на груди, откинулся на спинку стула. — Не волнуйтесь, Яков Платонович. Вам все подробно объяснят, — усмехнулся он. Дверь распахнулась, и дежурный сообщил, что Штольмана желает видеть отец Михаил. — Яков Платонович, — батюшка вовсе не собирался тратить время на церемонии и приступил к делу, как только они остались вдвоем, — вы можете отправить Стахова хоть на каторгу, хоть на виселицу, но Ольга Хлебникова необходима нам целой и невредимой. — Прелестно, — улыбнулся Штольман, — чаю? — А не откажусь, — охотно кивнул отец Михаил. В прошлом лейб-гвардеец Кирасирского Его Величества полка, он обладал могучим телосложением и безупречной выправкой. Штольману был чем-то неуловимо симпатичен этот человек, отказавшийся от привилегий своего весьма знатного рода ради скромной службы в Затонске. — Я думал, общество своих не бросает, — заметил он, подавая чашку чая своего визитеру. Отец Михаил хмыкнул. — Потеря атамана Хлебникова — вот беда, а Стахов — мошка. Но вы должны понимать, Яков Платонович, что Ольга Павловна обязана занять место своего отца, от этого зависит наше финансирование. — Я ведь, батюшка, примитивный сыщик, — заметил Штольман с усмешкой, — тонкостей не разумею. Просто ловлю тех, кто совершает преступления. Означает ли ваш визит то, что вы объявляете виновной Ольгу Павловну? — Это всего лишь недоразумение, — заверил его отец Михаил, — Гришка попросил слишком много денег, они поспорили, она его толкнула. Никакого злодейского умысла. К тому же барышня в положении, разве можно относиться к ней излишне строго? — Это же не мне решать, — сухо заметил Штольман, — мое дело — изловить преступника. — Ну конечно вам, — заверил его батюшка. — Яков Платонович, вы ведь изволили запрашивать разрешение на брак лично у Императора? Люди вашего статуса не могут жениться сами собой, коли им охота такая придет. Ваша жизнь не принадлежит вам. — Уже принадлежит, — напомнил Штольман угрюмо, — я в отставке. — И это прекрасно, — одобрил отец Михаил, — я и сам, как вы видите, сменил мундир на сутану. Однако Анна Викторовна ведь расстроятся, если Император отзовет свое разрешение? — Не коротковаты ли у вас руки? — О, нет, они у нас нужной длины. Наше общество подконтрольно Императору лично. — Затонское тайное общество? Лично Императору? — Штольман едва не расхохотался, однако его не отпускало страшное подозрение, что батюшка понимает, о чем говорит. — Оно не Затонское, оно российское. В него входит весь цвет дворянства. — Общество, которое создал Петр Миронов? — О нет, его было игрушечным. Но я смог развить здесь настоящее. — Для чего? Чтобы грабить банки и совершать махинации с зерном? — Чтобы поддержать монархию, разумеется. Времена у нас странные и неспокойные, в воздухе витают самые дикие идеи. Мы призваны в нужное время защитить престол. — Декабристы наоборот? — уточнил Штольман коротко. — Яков Платонович, — мягко произнес отец Михаил, — оставьте Ольгу Павловну в покое. И в будущем вам придется на многое закрывать глаза, если вы не хотите получить обвинение в государственной измене. — Однако мне нужны более веские доказательства, чем ваши слова. — Понимаю, — батюшка встал, — езжайте в Петербург, выясните всё лично. Я ведь понимаю, что вы во внутреннюю политику и не вникали особо, ваша стезя – внешняя. Вот и не разобрались сами, что к чему. И на старуху бывает проруха, – он смотрел на него дружелюбно и даже немного с сочувствием. Неистребима любовь российского дворянства к всевозможным заговорам, — размышлял Штольман, возвращаясь в свой флигель. Противореволюционное дворянское тайное общество, раскиданное по городам огромной страны, в рядах которого — беременные женщины, преступным путем добывающие деньги во имя Российского Императорского дома. Это было смешно, нелепо, жалко и пугающе. Как бы то ни было, отец Михаил поставил ему простую и беспощадную вилку, и как из этой ловушки выбираться, Штольман пока не представлял себе. Во флигеле горела лампа. Стоя в темноте и глядя на эту лампу, он считал удары сердца и принимал, наверное, самое сложное решение в своей жизни. Анна почти заснула над свежим журналом по криминалистике, когда наконец появился Штольман. Он остановился на пороге, прислонившись плечом к косяку, легко улыбаясь и с нежностью глядя на свою незваную гостью. — А я по делу, — заявила Анна с независимым видом. Одна штольмановская бровь попозлза вверх, а уголок его губ дернулся. — Действительно? — След от каблука! — торжествующе провозгласила Анна. — У Ольги квадратные каблуки, я проверила — на всей её обуви. Я, правда, не понимаю, какое отношение к служащему Андре может иметь эта бедная девушка, но решила немедленно сообщить вам о своей находке. — До утра такая информация, конечно, не могла подождать, — согласился Штольман, подходя ближе и склоняясь над нею. Жар его поцелуя опалил её шею. — Совершенно не могла, — кивнула Анна. — Журнал по криминалистике, Аня? — засмеялся он в её прическу. — Я надеялся на любовную лирику. — Нет-нет, Яков Платонович, — чопорно возразила она, — я пришла исключительно по срочной надобности, поскольку хотела принести пользу вашему расследованию. — Правда? — его руки скользнули с её плеч вниз, к локтями, коснулись обнаженной кожи, погладили запястья. Анна едва откинулась назад, прижимаясь затылком к его груди. — Ты сумасшедшая, — прошептал Штольман ей на ухо, разворачивая к себе лицом вместе со стулом и прикасаясь легкими поцелуями к её вискам и скулам. — Два часа ночи — и вот ты здесь, — он взял её за руки и их тоже покрыл быстрыми поцелуями. — Так что же, — спросила она с отвагою, — мне следует сидеть в высокой башне и ждать, когда мой рыцарь победит всех драконов и приедет за мною? — Нет такой башни, в которой ты усидишь, — засмеялся Штольман. Анна обхватила ладонями его лицо, вглядываясь в тени под его глазами. — Ты устал, — сказала она. — Вовсе нет, — живо возразил он, — я страшно рад тебя видеть. — Хорошо, что я пришла? — с детским бахвальством спросила Анна. — Очень хорошо, — Штольман потянулся к ней, поднял на ноги, и Анна с удовольствием оплела его руками, близко прижимаясь к сильному худощавому телу. Она вздрогнула от предвкушения, когда его ловкие пальцы принялись за крохотные пуговки на платье. — Те, кто придумывает такие наряды, ненавидят влюбленных, — пожаловался Штольман низким от нетерпения голосом. — Они ненавидят вообще всех, потому что такие наряды сложно не только снимать, но и надевать. — Мы поженимся, и я увезу тебя на остров в океане, где нам вообще не понадобится одежда, — пообещал Штольман. Анна прерывисто вздохнула, вообразив себе этакое бесстыдство, и закрыла глаза, чтобы спрятать восторженный блеск её глаз.