Лето наших надежд

Анна все проспала: оказывается утром к ним приходил Штольман и надолго заперся с папой и дядей в кабинете. — Они говорили столь тихо, что я ничего не расслышала, — обиженно пожаловалась мама, — зато на прощание я снова назвала Якова Платоновича «Яшею», и у него снова дернулся глаз. Удивительное воздействие это обращение на него оказывает! Анна слушала её с досадою — ну вот зачем она так долго спала! Но это было как раз неудивительно, поскольку домой она вернулась лишь на рассвете. Там, между поцелуями и нежными словами, Штольман предупредил её, что снова уезжает на несколько дней в Петербург и попрощаться уже не успеет. Однако у него нашлось время на длинные разговоры с её родственниками. Изнывая от любопытства, Анна покрутилась лисой вокруг дяди, но он был поразительно мрачен и неразговорчив. Тогда она направилась к Антону Андреевичу, верному источнику информации. — Сам ничего не понимаю, Анна Викторовна. Яков Платонович так внезапно уехали, мне же велели ничего не предпринимать до телеграммы! Снова какие-то тайны в Затонске. А, — припомнил он, — отец Михаил ведь ночью был в управлении, они со Штольманом при закрытых дверях беседовали. — Батюшка? — удивилась Анна. Отец Михаил её визиту не удивился, но отчего-то казался слегка виноватым. — Вот как жизнь поворачивается, Аннушка, — немного грустно сказал он и подернул рукава рясы, чтобы удобнее было горох лущить. Задний двор прихода прятался в тени деревьев, здесь было тихо и сонно, жужжали пчелы и бродили ленивые куры. Подобрав юбки, Анна перешагнула через бревно, которое заменяло скамейку, и села рядом. Она приглядывалась к сумрачному лицу священника, все никак не решаясь, как лучше себя вести. — Да уж, — вздохнула она в тон батюшке и произнесла наугад: — плохо получилось. — И ведь не хотел я Штольману угрожать, да куда деваться! — попытался объясниться отец Михаил и сердито бросил горох обратно в лохань. — Но думалось мне, что он по-джентльменски сохранит нашу беседу в тайне. Поверьте, Аня, я вовсе не хотел причинять вам новых бед. — Не по-православному это, — подлила масла в огонь Анна, начиная сердиться. Ну что за человек! Почему у него нашлось время на сотни и тысячи поцелуев и не нашлось — на несколько слов. И теперь бы она не чувствовала себя как слепая рыбина в мутном болотце. Ах, если бы она понимала хоть немногим больше. — Аннушка, — отец Михаил смиренно улыбнулся, и это смирение не подходило его гренадерской наружности, — может быть, мы с вами сами договоримся и оставим Якова Платоновича в покое? Я даже готов пожертвовать Ольгой Павловной, если вы согласитесь на сотрудничество с нами. Ольга — квадратные каблуки возле тела Григория. Отец Михаил — Затонское тайное общество. Андре — секретарь этого самого общества. Как бы это все связать в один узел и не запутаться? — И в чем должно заключаться это сотрудничество? — осторожно спросила Анна, тщательно выбирая каждое слово. — Скажем, иногда… когда не удается допросить человека живым, было бы удобно спросить с него мертвого. Возможно, в Петербурге ваши таланты очень бы пригодились Особому отделу, — он произнес это с таким значением, что Анна моментально сообразила: Особый отдел — это что-то политическое. В последние годы про политику все вокруг говорили с таким вот многозначительным видом. — Батюшка, — рассмеялась Анна, — да ведь призраки вовсе не спешат покорно отвечать на расспросы. Очень своенравные эти духи. Взять хотя бы последнее убийство, Григорий на Ольгу указал весьма смутно, — тут она покривила душой ради спонтанного следственного эксперимента, ни на что Григорий ей не указывал. Но судя по тому, что священник не удивился, попала верно. — Но за что был убит — ни в какую сознается. Так что ваш Особый отдел может оказаться с носом. Ненадежный из меня помощник. — Однако Затонская полиция так не считает. — Так то Затонск, а то Петербург. Какие у нас преступления, тишайший городишка. Ни угроз, ни тайн. Отец Михаил покачал головой. — К чему такое легкомыслие? — В любом случае, мы с Яковом Платоновичем не собираемся покидать Затонск, — сдержанно отозвалась она. — Останетесь здесь, чтобы снова плакать по Штольману? — резко спросил священник. — Что? — неприятно поразилась она, отшатываясь от него. — Если разрешение на брак будет отозвано, то сколь долго еще ваш Яков Платонович здесь задержится? Неужели вы действительно думаете, что его устроят платонические отношения или тайная связь? Анна смотрела на него ослепшими от обиды глазами. Сколько раз она исповедовалась ему? Сколько раз, когда её тоска была непосильной, отец Михаил нес ей ласку и утешение? Он ведь знал про неё все — и как ей приходилось до возвращения Штольмана. И всё это — чтобы вот ударить вот так, наотмашь, по самому больному? Что же, теперь понятно, почему Яков промолчал этой ночью. Он был все еще насторожен в столь деликатных темах, боясь вновь пробудить её недоверчивость. И она сделает что угодно, но не позволит никому ему угрожать. — Мне очень жаль, — сказала Анна, вставая, — я ведь почитала вас своим верным другом. — Подумайте над моим предложением, Аннушка. — Не буду, — отказалась она, — забивать себе голову такими пустяками перед свадьбой. — Вы меня, кажется, не поняли… — И венчать нас будет иной священник, — выпалила Анна и помчалась прочь, не разбирая дороги. У Штольмана было достаточно времени по дороге в Петербург, чтобы составить для себя подробный план действий. Вопреки совету отца Михаила — убедиться в самом существовании такого монархического общества, которому покровительствует император лично, — решено было не тратить времени на подобные изыскания. И так понятно, что оно существует. Обращаться к своему бывшему руководству хотелось в последнюю очередь, когда иных вариантов не останется. Уж больно резок был Штольман при выбивании для себя почетной отставки. Ах если бы был все еще жив император Александр, насколько проще было бы решить все дела. Но все еще находились на службе те, кто хоть и держались из последних сил, но, возможно, могли бы помочь. Квартира действительного тайного советника, министра иностранных дел Николая Карловича Гирса была такой же старенькой, как и её владелец. Прочихавшись в коридоре, Штольман последовал за сухонькой старушкой, указывавшей ему путь, и оказался в затхлом кабинете, где за стопками бумаг едва выглядывало сморщенное лицо, украшенное седыми клочоковатыми бакенбардами. — Яков Платонович, — удивился Гирс, — вот уж не думал увидеть вас когда-нибудь снова. Я думал, вы покончили и с Петербургом, и с дряхлыми чиновниками. — Пытался, — легко кланяясь, отозвался Штольман. — Как вы поживаете? — Я не поживаю, я доживаю. Меня не трогают с места только потому, что ждут моей кончины. Между нами говоря, недолго осталось. Заверив его, что он прослужит отчизне еще долгие лета, Штольман честно и безо всякой утайки рассказал про то, что произошло с ним в Затонске. — Вот и выходит, что я поступлю против чести и в том случае, и в другом, — заключил он. — При Всемилостивейшем Государе Александре Александровиче ваше разрешение на брак было бы в целости и сохранности. А теперь даже и не знаю, чем вам помочь, — развел руками Гирс. — Я же теперь не в особой милости. Вернее, и вовсе в немилости. — Но вы все еще расставляете фигуры по карте Европы. — Решили сбежать из-под шаха? — с легкой укоризной проскрипел старик. — Вот уж не ожидал от вас такого малодушия. — Николай Карлович, — запротестовал Штольман, — я ведь нынче семейный человек, легко ли бравировать при молодой невесте, которую я уже однажды оставил ради службы на пять лет? Согласитесь, не каждому удается оказаться между любимой женщиной и императором. — Сдулся, сдулся великий шпион, — засмеялся Гирс. — Ну ведь служить можно по-разному, — возразил Штольман энергично. — Значит, хотите служить, — задумался Гирс и замолчал, рассеянно перебирая документы на столе. Громко тикали ходики. Кашляла за стеной старушка. — Придумал! — воскликнул вдруг министр оживленно. — Отправляйтесь-ка к Ону! И он с явным удовольствием рассказал всем известный анекдот про пометку, сделанную на одном из донесений Ону императором Александром III: «А ну его». — Напомните-ка мне, где сейчас Михаил Константинович? В Салониках? — В Афинах, в основном. В Греции усиливаются пробританские настроения, отношения с Портой крайне нестабильны, Балканы бурлят. Вот и прикрепим вас к нашему дипломатическому корпусу, — и Гирс решительно взялся за перо. — Уж вы, как никто, умеете справляться с британским духом. Небось, непривычно вам будет в официальном статусе, Яков Платонович! Смотрите, по привычке не начните снова притворяться сантехником. — Ваша осведомленность, Николай Карлович, меня пугает, — пробормотал Штольман, соображая. Значит, Греция? — Забирайте свое семейство, да и прыгайте на «Норд Экспресс», — проговорил Гирс, — и поспешите, пока я не помер и пока ваше общество не принялось чинить препятствия. Как правило, такие организации создают мелочные и мстительные выходцы из чахлых дворянских семейств. Очень обидчивые. А я немощный старик без всякого влияния при нынешнем дворе, видел бы мое жалкое состояние ваш батюшка! Штольман едва улыбнулся. Сколько он помнил Николая Карловича, а это было с детства, тот всегда любил пожаловаться на жизнь. — Спасибо вам за все, — сказал он с искренним дружелюбием, — в таком случае, поспешу откланяться. Кажется, у меня появилось много срочных дел. Последним распоряжением Штольмана на посту полицмейстера Затонска был приказ об аресте Ольги Хлебниковой. Россия плыла за окном вагона. Анна рассеянно рисовала по стеклу пальчиком. Палка-палка-огуречик. Штольман стоял за её спиной, наблюдая за деревьями, которые словно бы отдавали честь на прощание. — Мама с такой скоростью упаковала самый необходимый багаж, как будто только и ждала всю жизнь этой поездки, — заметила Анна со смешком. — Вот уж не ожидала я от неё такого авантюризма! А папа! Какая военная собранность! Я и глазом не успела моргнуть, как оказалась на перроне. Вот только дядя совсем расклеился. В кои-то веки решил совершить благое дело, и тут не получилось. — Разбитое сердце легко лечится солнцем и морем, — ответил Штольман, тоже невольно улыбаясь. У него душа трепетала от предчувствия невероятных приключений, выплясывала невероятные узоры — подчиняясь движениям тонкого пальчика по стеклу.