Мы всегда будем вместе

На следующий день Сакуре сообщили о решении Цучикаге выдвинуться до дня празднования Нового года. В дверь квартиры Наруто постучался АНБУ, причем постучался не раз и не два: Саске и Наруто будто запрограммировали себя не вставать до вечера. Выбравшись из-под одеяла и аккуратно сдвинув руку Саске, она содрогнулась от холода квартиры, не успев даже смутиться своей наготы. Снег под ногами звонко скрипел, напоминая о детстве: Сакуру уже давно не покидало ощущение, что в детстве все цвета, звуки, времена года были полнее, ярче и громче. Еда вкуснее, а игры веселее. Во взрослой жизни присутствовали свои плюшки, но даже холод и высокие сугробы отбрасывали её в лучшие и безмятежные воспоминания. Впереди шествовали Цучикаге в сопровождении охраны из четырех человек, тех, кого она в помине не знала. Видимо, в целях секретности все Каге предпочли прибыть в Коноху без своих советников; доказательством тому был Гаара, оставивший в Суне Канкуро и Темари. Она шла по правую руку от Какаши, а немного отставая за ними тенью следовали двое из АНБУ. В ней зрело желание потрогать мягкий мокрый снег, слепить на скорую руку снежок, покалывающий морозцем ладони сквозь перчатки, и запустить им в кого-нибудь. С этой спонтанной идеей пришло на ум воспоминания об утре после рождественской вечеринки: Наруто, чья чакра девятихвостого освободила его организм от алкоголя подчистую, попросил её обстричь его неудобно лезущие в глаза волосы. Сакура и сейчас легко представляла перед глазами его ёжик, что приятно колол пальцы, когда она зарывалась в него ладонью. Разумеется, за этими раздумьями она не замечала, как Какаши то и дело косил на неё взгляд. Сначала Сакура взялась за затылок с помощью машинки, которую откуда-то достал Саске. Чудо техники, с которым она не представляла, как управляться; впрочем, как и Наруто. Её уровень новичка стоил Узумаки бритого под несколько миллиметров затылка и шеи. Ну теперь-то она точно поняла, что нужно делать, — радостно-отчаянно подумала Сакура и принялась за чёлку, виски и макушку. Попытки перепрыгнуть выше головы обернулись тем, что им пришлось прийти к тяжёлому вердикту: убрать следы жалких потуг горе-парикмахера Харуно и оставить ёжик. В конце концов, успокаивал её Наруто, волосы не зубы — отрастут. Они поставили стул перед зеркалом в ванной, потому как рост Наруто уже не давал ей возможности не вставать на носочки. Девушка наклонилась, отряхивая голову друга и смотря в зеркало на результат своей неудачи, будто бы сравнивая со своими обкорнанными космами. Наруто же больше глядел на сосредоточенное лицо подруги. Сакура запустила пальцы в получившийся ёжик, мимоходом массируя кожу головы. «Совсем плохо?» — спросила, поморщившись, когда Наруто тепло улыбнулся и прижался своей щекой к её, встречаясь с неуверенным взглядом зелёных глаз в зеркале. «Всё отлично». Она так расчувствовалась от этого простого жеста, что обняла его за шею, раскачиваясь и рассматривая их в зеркале. «Я горжусь тобой, Наруто. О таком друге мы с Саске могли только мечтать». По его улыбке и прищуренным глазам она поняла, что он ей просто не поверил. Вздыхает. — О чем задумалась? — спрашивает Какаши в излюбленной ненавязчивой манере с ноткой веселья. Сакура подумала, что будет откровенно жестоко отвечать на его вопрос так же, как она ответила во время несостоявшегося воссоединения седьмой команды у неё дома, когда пришёл лишь бывший учитель. Тем более оставалось только догадываться, как много слышали АНБУ и что именно успели доложить Шестому. Не то чтобы она стеснялась их… просто некоторые вещи лучше было бы оставить между ними и не травмировать ничью психику. Сакура, в упор глядя на спины Цучикаге и компании, обогнавших их на добрую сотню метров, заговорила на пониженных тонах: — Взяла с собой копии медицинских карт команды «Така». Если с Саске ещё можно что-то придумать, то их вызволить без серьёзной причины будет сложновато. Хочу попробовать помочь им с медицинского поприща. — Но если вспомнить их скудные показания, тут же отметила для себя Сакура, то её ожидали долгие дни в попытке найти основательные оправдания бывшим приспешникам Орочимару. — И вы с Наруто нормально к этому отнеслись? Сакура пожимает плечами. — Если он собирается уходить, пусть лучше будет хоть под каким-нибудь присмотром. Какаши, видимо, ждал продолжения, но Сакура молчала. На разговоры не было настроя ну никакого, особенно с её привычкой перечитывать отчёты по сеансам мозгоправов. Если с Наруто медленно, но верно всё двигалось к переосмыслению и принятию откровенно безрадостного прошлого, то антисоциальное поведение Саске стопорило и его, и лечащего врача. Тем не менее, для неё эти отчёты были единственным способом убедиться в намерениях Саске и в его нестабильности во многих вопросах. А также абсолютного нежелания возвращаться к ранам, нанесённым Конохой, вкупе с категорическим отказом обсуждать что бы то ни было, связанное с братом или кланом. — Не хочешь узнать, как Саске это провернул? — отстранённо спрашивает Какаши, потому Сакура не сразу выныривает из своих дум. — Что? — Мы довольно много с ним разговариваем, — сообщает Хатаке, что становится для неё интересным сюрпризом, — о Наруто, о тебе, о деревне и дальнейших планах. Это ты натолкнула его на идею. — Какую ещё идею? — осведомляется Сакура, предчувствуя нервный тик. Он поворачивается к ней и улыбается одними глазами. — Напомни потом рассказать, ладно? Сакура закипает мгновенно, забывая о проблемах друзей, о команде «Така» и их картах в рюкзаке, обращая всё своё внимание на Шестого. — Хокаге-сама, я клянусь… Хатаке выглядит до тошноты довольным, будто его миссия на этом фронте выполнена. Чуть-чуть и начнёт насвистывать от удовольствия. Сакура ворчит с несколько минут, а затем сама собой успокаивается, возвращаясь к напускному равнодушию в лице. Зима в этом году выдалась чересчур снежной. Цучикаге, существующий в объятиях каменных стен Ивы, не понимает, чем обернется тихий холодный день. Никто не сообщал причин, но Сакура и так все поняла: пешая прогулка такая медленная потому, что Ооноки уже давно не молод. Суставы подводят, да и битва с Мадарой не прошла мимо, обострив все подавляемые медиками болячки. Он не знает, как страна Огня и в особенности Коноха бывает льдисто-холодна к незваным гостям издалека. Как к сумеркам сгущаются тучи, воет вдали ветер, приглашая в свои невидимые руки гонимую с севера вьюгу. Как ночью не видно ничего на расстоянии вытянутой руки из-за колючих агрессивных комков снежинок, бьющих в лицо. А вот Какаши знает и, ссылаясь на погоду и ни в коем случае не на медлительность самого Цучикаге, предлагает разбить лагерь. У Сакуры отдельная палатка. Скромная, но она вполне может сидеть и не горбиться в ней, даже вытянуть ноги. Харуно раскладывает выуженный из свитка спальник, кидает рядом рюкзак и ложится животом на совершенно не отгораживающий от промёрзшей земли матрас. Пытаясь хоть как-то отвлечься, достает из рюкзака медкарты и зажигает холодную лампу с теплым светом: от костра ей не достается его совсем. Любимым вопросом знакомых оставался тот, в котором они интересовались её «медицинским взглядом». Якобы Харуно, став первоклассным врачом, видит людей исключительно с точки зрения медицинской, подмечая все шрамы-переломы-проблемы с головой. Но дело обстояло немного не так. Действительно, Сакура часто замечала проблемы со здоровьем, но чем дальше, тем всё больше… игнорировала их. Она напоминала себе диагностический аппарат, ставя галочку («девиантное поведение») напротив человека («сотрясение») в рядовом режиме, забывая, что медкарты рядом нет и что она вроде как обязана сообщить о проблемах. Но за пределами госпиталя и поля боя что-то в ней будто выключалось. Она всего лишь девушка, да, шиноби, да, медик. Но конкретно в данный момент она не на работе, так что пациенты подождут до больницы. Однажды Цунаде посоветовала ей не лезть в быт людей за пределами больницы. Там, на безликих улицах, она теряет свои права врача на отстаивание жизней. Если человек оказался в палате, он стал пациентом, — делай, как считаешь нужным. Борись. Оставь этику философам. Но не на работе лучше и легче остаться просто человеком. К слову, ни у Цунаде, ни у неё самой этому совету следовать не получалось. Перечитывание копий медкарт Наруто и Саске выбивало её из колеи каждый чёртов раз. И если с Наруто хоть как-то удавалось совладать, а точнее, с собственным чувством вины, то от бессилия в случае Саске скрежетали зубы. Антисоциальное поведение, эгоизм, подсознательное нежелание идти на контакт, отказ от разговоров на тему семьи и брата в т.ч., запущенное ПТСР, неадекватное реагирование, зацикленность. В чём и заключалась главная его проблема. Зацикленность на всём. На своей утрате, на брате, на цели, на Наруто. Сакура уткнулась в нахлобученное под грудью одеяло, прогоняя осточертевшие мысли и убирая дела друзей обратно в рюкзак. Сейчас нужно было разобраться с другой проблемой — командой «Така». Даже если она и успела соблазниться медицинскими тараканами товарищей. Карин, Суйгецу и Джуго. Озабоченная тюремщица тире фантастический сенсор, жестокий убийца из несостоявшихся мечников Тумана и натуральный психопат с пограничным расстройством в крайней форме. Сакура, листая скудные данные в температурном листе и почти пустую графу «жалобы» («ищет сокомандника», «канючит» и «сохраняет молчание» соответственно), только вздыхала. Харуно успела по диагонали пробежаться в записях отчёта о допросе Ино, который она ей любезно одолжила, но тут же забрала, грозясь гневом Ибики. Их отказ идти на контакт в подвалах глубоко под Конохой был вполне понятен. Иногда чудил Джуго, видимо, сказывалось пребывание в знакомых условиях тюрьмы, где его долго держали. Печать активировалась, и он говорил довольно жестокие вещи. Спрашивал о Кимимаро или Саске, в зависимости от того, что было на обед. Сакура восстанавливала в памяти куски записей из блокнота Ино. Слишком скользкие законы Конохи не позволяли оправдывать преступников, только если это не было выгодно самой деревне. Или судья не считал преступление, повлекшее последствия для психики, особенно тяжким. Сакура несильно, но звонко хлопнула себя по лбу. Вот где начинались проблемы. Мало того, что ей придётся выступать в суде, так до кучи бороться с системой правосудия в родной деревне. Легко было причитать о несправедливости до тех пор, пока она не коснулась тебя самого. Как доказать царившую в пещерах Орочимару по всему свету жестокость? Если Карин станет отрицать — а она станет, как поняла Сакура по словам Ино — множественные случаи насилия, в том числе и сексуального, акты принуждения её деятельности в Тюрьмах, а также вынужденность некоторых случаев безжалостности (вряд ли Карин просто покивает головой, когда скажут о принуждении или, не дай бог, самозащите). Понятно, что смерть близких среди шиноби была обычным явлением, но никто не говорил, что все справлялись. Суйгецу практически не упоминал о своём убитом талантливом брате, как и не вдавался в подробности экспериментов, которые Орочимару проводил над представителем знаменитого клана Кири — Хозуки. Самым человечным и наиболее безобидным казался Джуго, единственный, кого Ино удалось успокоить взыванием к воспоминаниям о друге из прошлого. Он готов был умереть за секреты Саске и за свои, пока Сакура не попросила Учиха поговорить с ним. За разговором наблюдала дюжина человек врачей, АНБУ и людей из допросной, но Саске они не смутили. Он попросил Джуго не говорить больше, чем ему хотелось оставить при себе, но и не молчать во благо Саске. С ним самим, мол, всё и так будет нормально. Сакуре показалось правильным то, что хотя бы им она займётся сама. Аккуратно, медленно, быть может, ему не хватает хорошего слушателя. Им она могла выступить. Джуго неохотно отвечал на вопросы, но быстрее, чем Карин и серьёзнее, чем Суйгецу, потому Сакура выдохнула, подчитывая материалы по психологии и этике бывших заключенных и девиантных личностей. К Карин она боялась подходить. Можно было только предполагать, что творилось у неё в голове, когда Саске сначала пронзил её вместе с Данзо, а затем приказал Сакуре добить сокомандницу. Харуно решила дать время и себе, и ей, чтобы переступить через это унижение. Суйгецу надел маску весельчака, отстёгивая колкие шутки в сторону оставшейся части «Таки», даже не пересекаясь с ней. Он представлял наиболее достоверный источник информации о творившихся вокруг него экспериментах Орочимару. Ино упомянула, что очень размыто видела Саске на задворках картинок тех лет. Затуманенные воспоминания были окрашены криками и болью, сквозившей фантомом через сознание. Её бы воля — свалила всё на Орочимару, оказавшимся крайним. Теперь его искалеченные эксперименты должны были отвечать за результат чужой больной фантазии. Она содрогнулась. Оказавшись на свободе, они нашли в Саске того, кто помог им двинуться дальше. Не поэтому ли он оставлял себе возможность взять их с собой? — Йо, Сакура, тепло у тебя тут. Ещё и лампа завалялась. У меня в палатке промёрзнуть можно до костей. Харуно, не поворачиваясь, закатила глаза. — Какаши, это палатка на одного. Краем глаза она уловила, как он одним движением раскатал свой спальник и плюхнулся на спину. Жилет где-то потерял, а вот книжка была при нём. Она проглотила вопрос о том, в который раз он уже перечитывает серию этих книг. Сакура, как и Наруто, были непосредственно знакомы с содержанием, девушка даже перечитывала некоторые моменты во времена душевного одиночества, но нельзя же быть столь ярым фанатом! — Думал, ты захочешь напомнить о том, как Саске обвёл вас вокруг пальца. — Неинтересно, — фальшиво отозвалась Сакура, отворачиваясь и убирая медкарты обратно в рюкзак. По тому, как промолчал Какаши на её грубый жест, она поняла, что излишне агрессивна с ним. Девушка обратно растянулась на спальнике и улеглась щекой на сложенные ладони, повернув лицо к читающему Хатаке. Его глаза размеренно бегали по строчкам. — Вы не собираетесь рассказывать? — Тебе разве было интересно? Ему действительно была неприятна её грубость. Чувство вины больно укололо самолюбие. — Да. Она начала дрыгать ногами, чтобы чуть согреться в подступающем со всех сторон сквозняке. Хатаке молча сложил печать, и из схлопнувшегося облака появился сонный Паккун. Открыл уже пасть, чтобы начать ворчать на холод, а затем заметил Сакуру. Бурча, лёг ей под бок и засопел. Девушка подвинулась на другую сторону спальника, придвигая мопса к себе и накрывая негреющим одеялом. Бедную собаку выдернули из нагретого дома, догадалась она, потому он так быстро отдавал ей накопленное тепло. — Как-то раз, когда Наруто был у тебя в гостях, ты положила ему с собой рамена, — смилостившись, начал Какаши. Положил раскрытую книгу на нижнюю часть лица, скрытую маской, а сам убрал руки под голову вместо подушки. — Наруто ненавидит овощи, но ты накрыла их сверху грибами эноки и отваренным яйцом. — Он усмехнулся. — Саске это очень вдохновило. Только Наруто мог не заметить ненавистные овощи лишь потому, что они были спрятаны в бульоне. Сакура промолчала, даже когда Какаши посмотрел в её сторону; она спрятала взгляд на полу меж ними. Палатка действительно была на одного, поэтому их спальники плотно прилегали друг к другу, не оставляя места развернуться. Значит, Саске всё-таки попробовал то, что она передала ему через Наруто. — Получается, я сама натолкнула его на эту идею. Хатаке нахмурился, недовольный её выводами. — Сакура, тебе пора перестать перекладывать на себя ответственность за действия других. Она поднимает взгляд темно-зелёных глаз из-под ресниц, не меняя выражения лица. — Я поняла свою ошибку с госпиталем. Не надо о ней напоминать постоянно. Одна ошибка не влияет на дальнейшие мои решения. Он улыбается: она понимает это по приподнявшимся скулам и морщинке около глаза, когда он отвернулся. Сакуре до жути приятно, что он не перебивает её, дослушивая даже когда не согласен. — Ты помнишь хоть что-то хорошее обо мне? — спрашивает Какаши внезапно, откладывая книгу. — У меня складывается ощущение, что ты в обиде на меня за что-то, что я не могу упомнить, такой вот растяпа. Твои успехи никогда не оставались мною незамеченными, а наставничество Пятой вышло намного более выгодным для твоего роста. — Она наблюдает за его ровным выражением лица, не выдающим его чувств ни на едином слове. — Ты не можешь отрицать, что моё вмешательство было излишним: сейчас ты являешься лучшей версией себя. Он не понимает. Вообще. — Конечно, я помню несколько хороших вещей. Вы пару раз носили меня на спине после тяжелых тренировок, когда я ног не могла разогнуть. Наруто после, при каждом удобном случае, просил понести его так же, — кивает Сакура, в упор следя за его реакцией. Она замедляется, делает паузу, чтобы создать искусственную интригу. — А еще… Вы, наверное, и не помните. — На память жаловаться не приходилось, — в его голосе слышится нетерпение, смешанное с растерянностью. Сакуре хотелось думать, что это шок оттого, сколько деталей она помнит об их непродолжительном сотрудничестве в качестве команды номер семь. — Боюсь, неподходящее место. Напомните как-нибудь… — Сакура. — На прошлой вечеринке, летом, когда мы играли в карты… и Вы… ты помог мне, — дальше можно было не продолжать. Какаши останавливает её жестом, перекладывая освободившуюся ладонь на грудь и не смотря в зелёные глаза. Сакуре не нравится противное чувство неловкости и сожаления от начала разговора. На подсознательном уровне ей казалось, что не стоит и касаться этой темы, но застарелая непробиваемость дала о себе знать. — Сакура, нет нужды чувствовать себя не в своей тарелке: я уже забыл о том недоразумении. Решил соскользнуть. Так долго думая, Какаши, судя по всему, вернулся к своему первоначальному плану действий — притвориться дурачком. — Я не просила Вас забывать. И я не чувствую себя не в своей тарелке. Она замечает, как дёргается его кадык. — Сакура, — применяет запрещённый приём, называя по имени, снова, — у тебя сейчас такой возраст, понимаю, когда хочется всё попробовать. Не хочу тебя обижать, но я староват для тебя. — А, то есть дело только в твоём возрасте? — Скорее даже в твоём. — Он запинается, раздумывая, не слишком ли резко это звучало. — Ты ещё ничего толком не попробовала, а уже собираешься прыгнуть в омут, о котором понятия не имеешь. Стоит ли упоминать, как она оскорбилась этим хоть и отчасти правдивым, но довольно беспардонным заявлением. К тому же, что-то она да и пробовала. — Откуда вы знаете? Может, я уже все в жизни перепробовала, войну так точно, — насупленно заявляет Сакура и слышит смешок неверия. — Вы же за мной не следите. — Не слежу, — тут же соглашается Хатаке, но весёлого настроения не теряет. Она старается не загонять себя в угол лишний раз, предполагая, знает он или не знает о них с Наруто и Саске. В принципе, там и знать нечего. Они остались друзьями, а Учиха с Узумаки остались связанными избранными. И всё-таки. Оскорблённым её выходкой он не выглядел, значит, проблема была не в них. — Даже в твоей жизни шиноби это проявляется, — наконец говорит Хатаке, — ты поспешно принимаешь решения, не видишь цену извинениям, с трудом выносишь ответственность, разумеется, со слезами. Сакура сжимает зубы. Каким же он мерзавцем иногда был. — Зачем ты поучаешь меня? Ты давно не видишь во мне ученицу и, даже не отпирайся, не равнодушен ко мне. — Конечно, не равнодушен, — спокойно соглашается Какаши, — нас многое связывает, я капитан твоей команды. К тому же, ты все-таки моя ученица, хоть и бывшая. Она так долго молчит, что он всё же косо поглядывает на неё. Сакура за прошедшее время не потеряла скептицизма в лице. Так и тянет на громкое заявление, мол, хочешь в игры поиграть — играй, но не со мной. Харуно думает и тянет время, поглаживая Паккуна по гладкому боку. От собаки действительно очень тепло. Разглядывает облегающую плечи водолазку, которую он носил и четыре года назад. Или уже пять лет? Ехидство и язвительность затухают в зачатке, и девушка ощущает, как растекается в груди апатия, в перспективе подъедающая самооценку вновь. Опять это воспитание, которое ей не сдалось. Попытки переделать. Они бок о бок прошли войну, а она всё такая же импульсивная для него. Ребёнок без ощущения ответственности за свои действия. — Раз Вы такой правильный, Хокаге-сама, то почему позволяете себе забываться? Он усмехается её попыткам дожать свою позицию, но их прерывают: с другой стороны палатки совсем рядом слышны скрипучие на снегу шаги. Один из АНБУ отодвигает подоткнутую занавесь и обращается к Хатаке: — Шестой-сама, не могли бы Вы выйти. — Что такое? — хмурится заранее Какаши, приподнимаясь на локтях. — Вероятно, что-то не так с Ооноки-сама. Харуно-сан, Вас не пустят. — Плевать я хотела. Она набрасывает на плечи куртку и выныривает из этого омута неловкости навстречу бурану. Их пустили, потому что метались как подбитые хищные птицы, не зная, что делать. Только вот кунаи и мечи держали в руках. Палатка была высокой и просторной, Сакура со своим средним ростом легко могла встать на носочки и не согнуться. Вот уж кто не брезговал прелестями титула, но оно и понятно: старик в постели не подавал признаков жизни. Рядом с футоном безучастного Каге сидел пацанёнок — её ровесник. Но по лицу было понятно, что всю войну просидел в тылах. Он трясся, боясь прикоснуться к Ооноки, которому очевидно требовалась помощь. Сакура мгновенно оказалась рядом с ним, уверенно миновав агрессивную и, как следствие, глуповатую в данный момент охрану. — Что за диагноз? — отчеканила она, напугав мальчишку-сиделку. Тем не менее, он дрожащим голоском пролепетал: — Д-диабет… В такие моменты она гордилась своей наставницей и соглашалась с Какаши: лучше Цунаде Сакуру Харуно никто не мог выдрессировать. — Операции? — Не было. Врёт как дышит. Сакура не разменивается на ругань, скепсис или попытки образумить мальчика: он действует по инструкциям, которые запрещают разглашать проблемы со здоровьем самого главного человека в деревне. Цунаде рассказывала, как до последнего боролись за безмятежную старость Третьего, чтобы никто не дай бог не заметил слабость сильнейшего Хирузена. Она наклоняется к груди, проверяет дыхание, прижимает пальцами ярёмную вену на шее: пульс совсем слабый. Высокая температура и блестящий от обильного потоотделения лоб. Харуно уверенно раздвигает запах одежды и видит знакомый корсет. Бросает слова негромко, но резко и с придыханием, словно бьёт по лицу: — Если ты сейчас не скажешь, что за операция была проведена, через полчаса эта информация перестанет быть актуальной. Мальчишка вздрагивает и прячет мечущийся взгляд. — Ясно. Быстрее, чем успевают среагировать на такую дерзость шиноби охраны, Сакура разрезает ножом из чакры одежду вместе с корсетом и переворачивает Цучикаге на бок. Видит швы под разорванными бинтами. — Да что Вы себе… — кричит кто-то из охраны, но она не слышит. — Грыжесечение? — Да, — понуро сообщает парень, — сразу после конца войны. — Реабилитация в лучшем случае составляет три месяца. У Вас, — Харуно кивает на Ооноки, — далеко не лучший. Ему показано было лежать, а не путешествовать за сотни километров в чужую деревню. У Вас есть идеи? Она сохраняет профессиональный тон Цунаде. С момента встречи до настоящего та оставалась для Харуно единственным и неповторимым кумиром, на которого хотелось равняться. Сакура никогда не забыла бы первый обход, в который Цунаде взяла её с собой: Пятая дала несколько рекомендаций постояльцам стационара, пробежавшись глазами по медкартам и отчётам курировавших ирьёнинов, а затем перешла к новопоступившему молодому человеку. Она даже не помнила его имени сейчас, но в памяти отразилось, как Цунаде к нему прикасалась, проводя рядовую диагностику: как к хрустальному. Руки женщины, способные одним ударом разворошить половину Конохи, были настолько нежными, участвующими и вместе с тем уверенными, что эта картинка навсегда врезалась в память Сакуры. Когда они вышли из палаты и прошли в её кабинет, то первым делом Цунаде спросила её мысли. Её, безымянной девчонки с улицы, заурядность на фоне товарищей и пока что не знающей достаточно, чтобы даже предполагать. Цунаде Сенджу посмотрела на неё, как на равную, и спросила о возможном диагнозе. И неважно было, что Сакура ничего толком ответить-то и не могла. В рассказе Пятой о результатах диагностикума и выводах о диагнозе не было ни капли высокомерия. Сухие факты спокойным, располагающим голосом. «Наука на то и наука, что ей можно научиться, Сакура». Мальчик её возраста сглатывает. — Возможно, осложнения? Тогда ей было четырнадцать. А сейчас ему явно больше, уже может что-то сказать. Сакура кивает. — Осложнения, сепсис, а ещё более вероятно, что повредили оболочку мозга. Всякое может быть. Парень сглатывает и говорит сдавленным шёпотом, будто так его никто не услышит. — И что теперь делать? Сакура не задумывается над ответом; она его знает. — Пока не вскроем — не выясним. В палатке повисает душащая, несмотря на леденящую за пределами палатки вьюгу, тишина. Но лишь на несколько секунд. — Я буду оперировать. Она чувствует холодное лезвие, плотно приставленное к шее. Тут же как в плохо прописанном фильме рядом возникает Какаши, направляя кунай в сторону шиноби позади нее. Прежде напускно невозмутимые ниндзя пришли в движение: даже капитан охраны Цучикаге поднял оружие на неё. Двое из АНБУ, бедняги, находясь в меньшинстве, заслонили Шестого от направленного не на него оружия. Хатаке оказался у нее за спиной, готовый отбивать удар в следующую секунду. Она чувствует его присутствие позади, слышит равномерное и тихое дыхание у уха. С другой стороны сглатывает джонин, держа меч у ее пульсирующей вены. Сакура не боится: бывала в ситуациях и похуже, потому просит опустить оружие. Голос её все также тверд, она не может позволить себе отступиться от того человека, кем она теперь является. Потому никакого альтернативного пути нет, и Харуно решает стоять до конца. Боковым зрением Сакура улавливает напряжение Какаши и понимает, что в его планах как раз отступить, а потом уже мириться с последствиями. Он хочет поступить, как Шестой. Она поступит как Сакура Харуно. — Вы не можете, Харуно-сан, — голос капитана охраны Цучикаге разозлённый и не терпящий возражений. Обычно именно такие и становятся капитанами и командирами. — Наш ирьёнин прибудет к концу ночи, сообщение было послано по каналу связи. Мы не позволим вам прикоснуться к телу правителя. В подтверждение его слов люди вокруг не изменяют боевой стойки. — Через полчаса смысла в операции уже не будет, — говорит Сакура, решая рисковать собственной жизнью, но не жизнью пациента. — Все, кроме парня справа от Вас, — она кивает в сторону того парнишки с повязкой, типичной для ирьёнинов Камня, низшего по рангу и неспособного сделать ничего, кроме как наблюдать за ухудшающимся состоянием пациента, — должны выйти и не нарушать санитарных норм. Он будет ассистировать и не даст Вам повода засомневаться во мне. — Интересно, как вы собрались оперировать с лезвием в горле? — ехидствует тот самый, приставивший меч к её шее. Кровь в венах густеет и становится подобна лаве, обжигающей внутренности от собственного умственного и физического превосходства. — Если не хотите, чтобы ваш многоуважаемый лидер загнулся посреди зимней бури, когда мог быть спасён, то засуньте себе своё лезвие куда подальше.

***

— Я думал, у вас тут всё конфиденциально. — Так и есть. — Тогда что он тут делает? Саске косит взгляд в сторону ёрзающего на стуле Наруто. — Это групповой сеанс. — А такие бывают? — Разумеется, особенно с семейными психотерапевтами. Саске складывает руки на груди, не изменяясь в лице. — Смешно. Наруто продолжает ёрзать и кидает нервные взгляды в сторону Саске. Пришли они сюда порознь, как бы не ушли так. — Как прошла ваша неделя? Я прочитала отчёты закрепленного за вами врача, но так и не поняла: что-то произошло? Наруто смущённо пыхтит. Учиха едва сдерживается от настойчивого желания дать ему затрещину. Оба молчат. — Вы немного продвинулись в понимании друг друга? Эта незнакомая женщина слишком много о них знает из одних только записей в медкартах. — Нам не нужно продвигаться в этом плане, — наконец нарушает молчание Саске. Наруто заметно чуть расслабляется; его плечи проседают, а нога перестает нервно дрыгаться. Вот поэтому Учиха и был против этого принудительного лечения того, чего нет. Никому из этих докторишек в жизни не понять того, что они испытали, истекая смешивающейся на камнях кровью в Долине Завершения. Они мыслят слишком приземленно. — Саске-сан, мне сообщили о вашем решении уйти. Ваш побег ничем не обернётся: проблема, что живёт в голове, будет преследовать Вас везде. Вы только и делаете, что копите в себе тревожность, совсем не давая ей выхода. — Наруто тоже не даёт ей выхода, — вставляет Саске, замечая, как тот ковыряет носком ботинка ножку стола. — Даю, — бормочет Узумаки, гипнотизируя угол кабинета напротив. За окном постепенно сгущались тени, выдворяя жалкий дневной свет на долгую ночь, пока он снова не набрался бы сил и не постучался в новое утро. — Что бы сказали Ваши родители, узнай они, как Вы страдаете? Почему-то дёргается именно Наруто. Испуганно озирается, предвидя кипящего изнутри Саске, но в лице того лишь обречённость. — Это уже неважно. — Вы рискуете довести себя до срыва, если продолжите душить эмоции. Сопереживать — нормально, отпускать себя рядом с семьёй — нормально. — Зачем Вы всё это говорите? Женщина берёт в пальцы ручку, не собираясь ничего записывать. Вопрос остался незаконченным, потому как провис в конце. — У Вас не было проблем с констатацией своего внутреннего состояния до сегодняшнего дня. Так может, дело в Наруто-сане? Не хотите, чтобы он был в курсе? Поверьте, это часть терапии. Саске начинает потряхивать, он впивается ногтями в колени; Наруто боится пошевелиться. — Социализация — часть терапии, дружба с не нужными мне людьми — часть терапии, беседы — часть терапии. Я прошу только оставить меня в покое. Жить в аду — не обсуждать его, мне от этого только паршивее. Женщина откладывает ручку. — Не хотите об этом поговорить? — Сакура не рассказывала тебе, почему ждёт лета? Не поверишь, так на неё не похоже… Июньское празднование начала жарких дней. Ты, кажется, и не помнишь… Какаши не обещал, но поклялся подумать, как проведёт летний отпуск, если он ему вообще достанется. Саске?.. Едва выйдя из здания больницы, они будто поменялись местами. Наруто, попав в кабинет и не ожидая увидеть там и Саске, набрал в рот воды и практически не отзывался. Зато Учиха… давно он не позволял так растрясти себя из колеи. Сакура уехала, и Наруто даже не у кого было спросить, чего добивалась эта беспардонная терапевт. Увольнения, — сам себе подумал Узумаки не слишком серьёзно. На воздухе было значительно легче переживать и забывать произошедшее. Наруто действительно хотел услышать от самого Саске, что его беспокоило, но из всего им сказанного выходила лишь полнейшая неурядица. Он не не хочет быть рядом с Наруто. Но с остальными ему претит даже находиться рядом, хоть на ключ и ставни запирайся. — Зачем она тебя так обкромсала? Наруто вначале даже не понимает, о чём он. Саске вырывает кусочек мысли из потока безумных раздумий, не удосуживаясь уточнять. — А, так ты про волосы. Случайно получилось, но ничего страшного, тебайо. Они останавливаются. Рождественские праздники дают о себе знать: людей на улице к семи часам совсем не остаётся, все разбредаются по домам после конца сокращённого рабочего дня. Наруто давит улыбку и в жалком подобии отвлечения шутит: — О, а знаешь, знаешь? Можем обняться, если хочешь. Шучу, конечно, даттебайо! Я помню, что ты… — Саске падает меж его смеха ради расставленной руки и культи, — ненавидишь обниматься. — Заткнись, усуратонкачи. Наруто несмело кладёт ладонь ему между лопаток; поглаживает пару раз. Чувствует, как спустя несколько секунд утешительного жеста Саске склоняет голову и прижимается щекой к его. В такие моменты, Узумаки знает от Сакуры, его прорывает на бредовые разговоры не просто так. — В сезон дождей одно удовольствие подниматься в гэта к храму по каменной лестнице. Вода стекает так бурно, что напоминает водопад. — Ну конечно, — давит из себя Саске совсем тихо, и Наруто прижимает его крепче, но делает этим только хуже, — гэта, ещё и без таби. Что может быть хуже. — Что может быть хуже мокрых носков, ты хотел сказать? Из его груди вырывается смешок-всхлип, и Узумаки не может определиться, что это. — Да, ты прав. Что может быть хуже них.

***

— Мы не позволим Вам остаться с Цучикаге-сама без охраны. Условия непозволительны. Но куда более непозволительно промедление, раз уж теперь она правит балом. — Отлично, ваш ирьёнин и любой человек из охраны. — Я тоже остаюсь. Она не успела дождаться согласия капитана охраны, как их прерывают. Все взгляды обращаются к Какаши. — Кто-то же должен тебя защищать. Сакура приказным тоном распоряжается покинуть помещение, отодвигает на оптимальное расстояние капитана охраны, что с обнажённым мечом держится совсем близко к ней, просит принести её рюкзак. Даже готовая ко всему и всегда, предусмотрительность может сыграть совсем не на руку. В её распоряжении набор хирургических инструментов, антисептик, тары, бинты и спецодежда. А еще собственная чакра. Она очерчивает круг, захватывая капитана и Шестого, и просит их закрыть глаза, медицинским дзюцу очищая рабочее пространство. Она не может рисковать, вытаскивая на свет божий чужой мозг и оставляя возможность подцепить какую-то заразу из воздуха. Мальчик не совершает лишних движений, надевает спецодежду и ждёт её указаний, подготовив Каге к предстоящей операции. Сакура не без лёгкого ликования отмечает его экстаз от предстоящей и, очевидно, первой серьёзной операции. Если всё закончится хорошо, — обещает она себе, позволяя ему надеть себе перчатки вышколенным движением, — надо будет поговорить с ним о дальнейшем обучении. Капитан и Какаши, замотанные в те же балахоны, что и ирьёнины, с обнажённым оружием совсем близко от её шеи, смотрят на неё в упор. Сакура переглядывается с Хатаке и кивает ему. Берёт в руку скальпель. — Операцию по иссечению грыжи позвоночника начать. Делает разрез.