Мы всегда будем вместе

Рано утром ему сообщают, что их готовы принять. Какаши просит АНБУ продублировать информацию для Сакуры, сам же он не в настроении выходить и говорить сейчас с ней. Всему виной невыносимая головная боль, которой он тут же находит объяснение: за окном идёт снег. С принятием поста Хокаге, сном кое-как и кое-где на не самом удобном диване без собак мигрень усилилась и начала посещать его чаще, чем менялась погода. Последний раз ему было так препротивно, кажется, во время службы в АНБУ. Какаши в обычном порядке пожалел, что отказывался от помощи Сакуры и Шикамару, когда они умудрялись замечать его страдания. Радовало то, что по возвращении шарингана законному владельцу боль в глазу на левой стороне уменьшилась. Они идут бок о бок, Харуно отстаёт всего на полшага. Какаши дышит ровно, но чувствует буквально каждую каплю выступающего на спине пота несмотря на то, что свитер не претендует на звание зимнего, а куртка расстёгнута. Не хочется привязывать неприязнь конкретно к деревне, но, когда климат вынуждает, другого выхода не остаётся. Ему хочется поскорее покинуть Иву и вернуться к ледяной стуже знакомых мест, хоть и не сулящих ничего хорошего. Их встречают у резиденции и ведут к дому Ооноки. Тот, как и все остальные здания в Иве, высится над землей серой однообразной массой камня-глины. Внутри ждёт охрана, на второй этаж их проводит Куроцучи Ооноки, на которую Хатаке старается не обращать лишнего внимания ввиду вчерашнего рассказа Сакуры. И только у комнаты деда на втором этаже девушка сообщает, что он сначала желает увидеть Харуно Сакуру. Сакура скрывается за дверьми кабинета Цучикаге, не дрогнув взглядом и не выдав себя единым жестом. Какаши остаётся позорно, подобно псу, дожидаться её снаружи. Что самое печальное, ему вызвался составить компанию не простой молчаливый охранник, а Куроцучи Ооноки. Хатаке приваливается к стене и достаёт книгу. Открывает на странице, где закончил прошлым вечером, краем глаза следя за внучкой проблемного старикана. По привычке прикрывая левый глаз, но теперь из-за ноющей боли в голове. После церемониального приветствия она, острая на язык и наглая, намного наглее Сакуры, почему-то молчит. Он не верит её насвистыванию, щелчку сигареты, напомнившем о советнике, не верит и спрятавшей сигарету за спиной руке, когда один из приближённых охраны Ооноки выходит из домашнего кабинета и уходит в дальний конец коридора. Едва Какаши погружается в книгу настолько, что уже не обращает внимание на раздражающие жесты компаньонки, та решает подать голос. — Вы верите в теорию перерождения? — Не дожидаясь ответа, Куроцучи ответила за него: — Вот и я не верю. Какаши демонстративно перевернул страницу. Ооноки выудила из-за спины руку с сигаретой и затянулась. Над ней висел знак, запрещающий курить внутри здания. Он был настолько крупным, что сомнений не оставалось — повесили его специально для Куроцучи. — Откуда можно узнать, что этот мир и эта жизнь — не та, в которой пристало выполнять обещанное когда-то давно? Какаши пожимает плечами, но Куроцучи не выглядит так, будто нуждается в собеседнике или в слушателе. Но говорит она определённо ему. — Я всегда оставляю путь отступления. Когда она молчит больше тридцати секунд, пресловутое чувство такта внутри Какаши заставляет его поощрить девушку на ответ. — И что же это? — спрашивает он. — В следующий час, два или в эти сутки я умру. И поблажки перестают выглядеть таковыми. Они выглядят поощрением и доказательством того, что жил ты так, как хотел. — Ооноки выдыхает дым и переводит взгляд на Какаши. Выглядит она озадаченной. — Хотя Вам это чувство должно быть более знакомо, чем мне. Куроцучи выглядела как девушка, способная впечатлить Сакуру и заставить немного, но задуматься. Хотя бы из гложущего червячка ощущения скрытой угрозы, что и сподвиг её обратиться к нему за советом. Может, это и льстило, но Какаши привык смотреть реальности в лицо, хоть и с некоторым терпением и ожиданием. — Что ты ей наговорила? — не выдавая осведомлённости, спокойно спрашивает Хатаке. Из глубины поднимается ком раздражения, который ему совсем не нравится. Интуиция подсказывает ему, что Харуно всё-таки утаила какую-то деталь от него. Возможно, даже более важную, чем обещание не цепляться к нынешнему Хокаге и Учиха. — Мм, кому? — демонстративно задумывается, глядя в потолок. — Ах, той малютке-ирьёнину? Какаши решает опустить без подколов тот факт, что Куроцучи всего на несколько лет старше этой «малютки». — Но ведь в вашей голове, — девушка едва тянет губы в улыбке, сбрасывая пепел на безупречный ворс ковра, — она занимает отнюдь не маленькое место. Или я не права? Он задыхается от возмущения. Но щурит глаза в показушной улыбке: — Ты это о чём, Куроцучи-кун? Она ухмыляется. Видно, как ей омерзительно это притворство, когда девушка сумела раскусить его как недозрелый орех. Какаши знает, что это лишь уловки, и ей кто-то помог. Пусть и не преднамеренно. На вражескую территорию Сакуру отправлять категорически противопоказано. — Да так. О своём. Какаши бездумно смотрит в стену до того момента, как Сакура выходит ему навстречу. К сожалению, именно сейчас её лицо не прочитать. Ему особенно безрадостно оставлять подчинённую с наглой наследницей Ооноки, но выбора никакого нет. Старик Цучикаге заметно сдал за последние дни. Все из клана Ооноки отличались долгожительством, но Третий исчерпал почти все жизненные ресурсы; лицо его осунулось, отекло, его неподвижное тело было прикрыто одеялом, и только вздымающаяся в тяжелом дыхании грудь давала понять, что он ещё жив. Хатаке обратил внимание на стул рядом с кроватью; на нём, вероятно, несколько секунд назад сидела Сакура и не только говорила, но и проверяла его состояние. Учитывая спокойствие всегда нахмуренного и недовольного буквально всем Ооноки, Сакура произвела на него впечатление как врач. Несмотря на неприятный осадок от разговора с Куроцучи, Какаши почувствовал подобие облегчения. — Мне повезло, что Харуно-сан оказалась рядом в нужное время, — прокряхтел Ооноки вместо приветствия, — о чём я ей и сообщил. Не маячьте, Копирующий Ниндзя, перед глазами. Сядьте. Не обязательно было догадываться — старик всё ещё находился на эмоциях от разговора с Сакурой, а точнее от её просьбы. Не свойственная ему вежливость выдавала в какой-то мере его обречённость: отступить от своих слов ему не позволила бы гордость. Но подпускать ненавистного союзника так близко — что-то за пределами понимания. — Видимо, я действительно постарел, раз моя внучка нашла подход к девушке быстрее меня. Однако радовало, — подумал Какаши, — его прорезавшееся чувство юмора не только к ситуации, но и к себе. Жаль, не без насилия, но Ооноки смирился со своей отставкой. Хатаке усмехнулся, складывая руки на груди и пожимая плечами. — Куроцучи-кун один в один Вы, можете не сомневаться в её кандидатуре. — Мне лишь хотелось, чтобы она ещё немного побыла ребёнком. В конце концов, — он расстроенно вздыхает, — она всегда может обратиться ко мне за помощью. — Разумеется, — кивает Хатаке, чувствуя себя немного неловко от необходимости сочувствовать человеку, что вставлял ему палки в колёса несколько месяцев. Гораздо больше вызывала беспокойство перспектива от дальнейшего сотрудничества с гораздо более, нежели старик, непредсказуемой девчонкой. Кроме того, желания старика находят отклик в нём самом. Ооноки открывает широко глаза и ясным взглядом прожигает Шестого. — Когда вы доживёте до моих лет, Хатаке, Вы поймёте мои опасения из-за Учиха. Нельзя спускать глаз с этих гремучих змей: едва отвернёшься, они выкинут какой-нибудь вздор. Кровь — не вода, а я как никто знаю, что в их жилах течёт огонь. — А в ваших? — Что? — переспросил Ооноки, дёрнувшись и тут же сморщившись. — Что течёт в Ваших жилах, Третий? — повторил Какаши, наклонившись. Старик засмеялся, больше кряхтя и кашляя. — О, — радостно воскликнул он, — об этом Вам лучше меня расскажет Четвертая Цучикаге. Когда Какаши выходит из комнаты, то замечает, как Сакура подозрительно прячет взгляд. Рядом стоящая Куроцучи подмигивает ему с той же задорной улыбкой и проходит мимо. Он несколько секунд смотрит на Сакуру, надеясь, что она всё же наберётся смелости посмотреть на него в ответ, но проваливается в своей затее. Девушка ждёт, пока он отвернётся. Хатаке спускается по лестнице, и каждый шаг отдаётся в его голове набатом. Ему не хочется, чтобы Сакура что-нибудь заметила, но и прогнать не может: ему необходимо было развеять подозрения, которые сформировались за время разговора с Ооноки. — Ты ведь не всё рассказала мне из того, что предложила тебе Куроцучи? — спрашивает он, едва они выходят из здания. На воздухе становится немного легче, но воздух давит на него со всех сторон, звуча в ушах белым шумом. Оттого ожидание ответа особенно мучительно. — Нет, — отвечает Сакура. Какаши чувствует, как его обуревает разочарование от собственной правоты. — Не всё. Как ты узнал? — Твоя подружка сама себя выдала. — Она не моя подружка. Впрочем… неважно, — добавляет уже тише. — Сакура, у тебя на лице написано, что она тебя чем-то смутила. Как и вчера. Говоря «подружка», я имею в виду не друга, как Ино. — Он специально оборачивается, чтобы увидеть, как она заливается краской. Весь энтузиазм от поиска правды испаряется от осознания попадания по всем фронтам. Харуно не пытается возражать, по-видимому, всё ещё озабоченная чем-то. Она обгоняет его и вынуждает остановиться; смотрит, широко распахнув глаза. Её приоткрытый рот расплывается в робкой улыбке. — Ты ревнуешь, — утверждает. Настоящая головная боль, в буквальном смысле. Какаши чувствует каждой клеточкой кожи, как немеет левая половина лица. Ему приходится закрыть глаза, чтобы сообразить какой-нибудь мало-мальски достойный ответ. — Конечно же, нет, — говорит он спокойно, но глаза Сакуры аж блестят, а улыбка становится шире. — Мне просто показалось, что Куроцучи проявляет к тебе чересчур… наглый интерес. — Ты выглядишь измученно, — заявляет Сакура, сдаваясь и отступая. Они продолжают путь. — У неё мышление правителя: хочет лучшего для Ивы. Она просила меня остаться и… — И? — нетерпеливо подстёгивает её Какаши. — И рассказала о традиционной медицине Ивы, которой учат в горной деревушке ещё глубже в хребте. Хатаке едва не застонал. Если бы ему сказали, что взрывающееся внутри головы чидори напрямую связано с тем, что говорила Сакура, он бы не задумываясь поверил. Традиционная медицина Ивы была доступна только лишь ирьёнинам Камня, поскольку строилась исключительно на Дотоне и Суитоне, отрицая надобность Инь и Янь. Люди в горах, о которых толковала Сакура, жили дикарями, оторванными от цивилизации и других поселений, аскетично предаваясь медитации и единению с природой. Куроцучи решила не только сменить своего деда на посту Каге, но и украсть у Конохи неприкосновенную медицинскую единицу. С каждой секундой Какаши хотел вернуться в дом Ооноки все больше и отказаться от перспективы нахождения компромисса, лишь бы не связываться с языкастой внучкой Третьего. Ну разумеется, Сакура согласилась. — Я отказалась. Какаши остановился как вкопанный. — Что? Сакура стоит к нему вполоборота и морщит лоб. — Пока что я хочу немного побыть дома. С ребятами и… с тобой. Он теряет дар речи, потому просто внимает её словам и смотрит в лицо. Сакура, погодя несколько секунд, глядит в ответ и криво улыбается, стесняясь своих слов. Внезапно к горлу у него подступает тошнота. Харуно дёргается в его сторону. — Ты побледнел, — в беспокойстве её голос опускается на несколько тонов. Он отмахивается и, через силу улыбаясь, ускоряет шаг. Списывает всё на усталость и несколько бессонных ночей; ему достаточно дойти до номера и отдохнуть. Сакура попыталась завязать разговор, рассказывая об отправленных родителям поздравительных открытках, но, получив односложный ответ, замолчала. Какаши забывает попрощаться, а, зайдя в номер, валится на кровать, только скинув куртку. Ложится на больную сторону, но ничего не помогает. Третья таблетка за пару часов — уже слишком, решает Хатаке и пытается сосредоточиться на избавлении от боли. Быть может, если он попытается заснуть, всё само пройдёт. Но даже сон сейчас похож на беспокойное, но неподвижное бодрствование: судорога касается его век, а дискомфорт и режущая ломота растекается по голове. Он не знает, сколько времени прошло с момента его возвращения в номер, но в какой-то момент его обдаёт прохладой из распахнувшегося окна, а лба касаются чьи-то аккуратные руки. — Что случилось? — раздаётся над ухом до ужаса деловое бормотание Сакуры. Какаши давит из себя усмешку, но морщится: — Голова разболелась, ничего серьёзного. — И давно? Он замолкает на несколько неловких секунд. — Довольно давно. Сакура толкает его в плечо и осторожно обследует голову. — Где именно болит и как? — Он неопределённо показывает на левую сторону головы. Она снимает с него маску, освобождает от свитера и касается висков с обеих сторон головы, массируя. — Какаши, мигрень лечат, а не игнорируют. Она не пройдёт сама по себе. Сакура прерывается, чтобы зашторить окна. Затем исчезает на несколько минут, а возвращается с настойкой в пузырьке, который заставляет осушить. Какаши порывается отвернуться обратно и придавить больную сторону, но Сакура насильно возвращает его обратно и холодными руками накрывает его горящие от прилива крови закрытые веки. — Тш-ш. Он чувствует пульсацию под её пальцами, через минуту переместившимися в волосы. Кровать рядом прогнулась, когда она села, подогнув под себя ногу. Лёгкое надавливание в совокупности с мягкими и ненавязчивыми вливаниями чакры под кожу медленно, но верно успокаивали. На смену постепенно отступающей боли пришла усталость, и Какаши ощутил, как тело становится ощутимо тяжёлым и ватным. Он едва успел пробормотать благодарность, когда сон гостеприимно принял его в свои объятия. По ощущениям прошло не менее часов восьми. Он понял это по темной полосе меж двух не до конца сведённых гардин. Удивительная ясность в голове сбивала с толку. Одно из окон было едва приоткрыто, и Какаши оставил его как есть, подойдя к двери. Он распахнул её и едва не врезался в Сакуру, занёсшую костяшки кулака, чтобы постучать. — Отлично выглядишь, — улыбнулась она, и Хатаке, ещё не до конца проснувшийся, кивает. — Не хочешь… прогуляться? Новый год всё-таки. — Новый год, — зачем-то повторяет Какаши и просит её подождать. Он умывается, быстро одевается и выходит к ней. Они не обсуждают ранее произошедшее только потому, что не хотят портить развернувшуюся вокруг атмосферу праздника. Но он замечает, как радостное волнение от праздничной кутерьмы вокруг смешалось на её лице вместе с горечью, потому осторожно спрашивает про это. Они направляются к горам за резиденцией. Там, уверяет Сакура, есть лестница, вдоль которой и расставлены сигнальные огни. В отличие от Конохи, Ива привыкла праздновать на улицах среди соседей, друзей и незнакомцев. Пить и горланить песни, дожидаясь полночного салюта, чтобы подкинуть вверх головные уборы и шарфы. — Новый год — праздник семейный, — ни к чему не обязывающе говорит Сакура, не выдавая своих чувств до конца. — Наверное, я всегда хотела, чтобы мы собрались вместе перед телевизором, — она хихикнула, — спалили бы праздничный ужин, объелись мандаринов и улеглись спать сразу после двенадцати. Какаши не удерживается от хмыканья. Такие приземлённые желания не могут не вызывать умиление. — Мы — это кто? — Мы — это мы. Вместе с ясностью сознания накрывает прилив сил для разговора с Сакурой, который, он чувствует, состоится. Она, к сожалению, не выглядит как способная отпустить ситуацию и плыть по течению. По мере подъёма в гору ветер усиливается. Сакура идёт впереди; они хранят молчание и думают каждый о своём. Какаши иногда отвлекается от созерцания вида мерцающей белыми огнями деревни на её волосы, колышущиеся на ветру. Красные фонари по левую сторону вблизи настолько яркие, что приходится щуриться. Они проделали немаленький путь, поднявшись над резиденцией и самым высоким зданием Ивы: отсюда фейерверк должен быть отлично виден. Хатаке останавливается, когда останавливается она, и не доходит несколько ступенек до неё. Девушка разворачивается со спрятанными в карманах куртки руками. Ветер гудит над ними, прибегая из лабиринта гор. Здесь намного холоднее, чем внизу, и она пытается спрятать нос в вороте куртки. Сакура мнётся на месте, спрашивает разрешения и мягко опускает его маску до шеи. Ткань собирается в складки, и она несколько секунд держит пальцы сверху. Но затем для чистоты эксперимента опускает их. — Могу я попросить? Какаши два раза растерянно моргает, не представляя, чего ожидать. Звучно сглатывает и кивает. — Не мог бы ты… — Сакура отворачивается, почему-то не в силах смотреть ему в глаза. Оттого все последующие слова кажутся неправильными и неуместными. — Не мог бы ты поцеловать или обнять меня, но, пожалуйста, искренне. Она находит в себе смелость взглянуть на него. В лицо надувает ветер, и Харуно морщится. Её с головой поглощает ещё более страшная неловкость. — Сакура, — от его тона у неё проходит дрожь по рукам, но не от радости, — я могу обнять тебя, укрыв от ветра. Но тебя ведь это не устроит? Впервые за долгое время ей не хочется плакать от обиды. Она и грусть-то чувствует на бледном фоне, когда в голове свистит звучный гул с горы. Скорее напрашивается вопрос: действительно ли Хатаке настолько проницательный? Сакура мотает головой. Какаши продолжает с той же серьёзной решительностью: — Тогда искренне я могу только оттолкнуть тебя. Она шагает на ступеньку вниз, оказываясь с ним одного роста и лицом к лицу. — Имею я право знать, почему? Возле его глаз пролегают морщинки. По её мнению, улыбаться тут нечему. — Разумеется. — Он едва ощутимо берёт её за запястье, будто боится неосторожным движением раздавить. — Я не против попробовать с тобой. Я не против попробовать, даже если ничего не получится. Но для начала было бы неплохо, чтобы ты побыла одна. — В каком смысле? — Я был один большую часть жизни. Я сейчас не о партнёрах, а о ситуации в целом. Когда умер отец, — его пальцы на секунду сжимают её запястье чуть сильнее, — когда умерли один за одним все мои друзья и командир. И сейчас, — он невесомо скользит по коже ладони и цепляется двумя пальцами за ребро её мизинца, — это нормально, когда твои близкие люди выбирают свой путь. Иногда лучшим решением является не побег, а принятие своего одиночества. Брови у неё сводятся в одну линию. Сакура не двигается, остро чувствуя его теплые пальцы на своей коже и боясь пошевелиться. — Зачем ты говоришь это? — Когда ты последний раз была одна? — спрашивает вместо ответа он. — Без родителей, учителей и друзей. Без мыслей о них. Возвращаясь к насущному, ты не думала, что это то, чего ищет Саске? Хоть на секунду, всего одну, быть свободным от сжирающих его живьём мыслях обо всём. Он хочет побыть один. Она убирает руки за спину и делает шаг назад, вверх и от него. Но Какаши идёт следом. — Хватит, — бормочет она, не зная, куда деть взгляд, — хватит, прошу, не нужно учить меня жить. — И не думал, — тут же реагирует Хатаке, ловя её за плечо и не давая отступить. — Я хочу помочь тебе разобраться в себе. — Я об этом не просила, — она с трудом заставляет себя не вырываться, иначе это будет выглядеть не иначе как насилие, — я в состоянии сама себе помочь в этом вопросе. — Поэтому цепляешься за всех вокруг. Буквально умоляешь держать тебя близко, вступать в связь, чтобы только не оказаться одной. Чем дольше ты будешь отрицать, тем скорее своими действиями выроешь себе яму, из которой выбираться придётся годами. Сакура вырывает плечо, но Какаши держит крепко, впиваясь пальцами в кожу через одежду. — Не смей, — вынужденно она повышает голос, — не смей командовать или лезть мне в душу! Его голос в противовес спокоен и твёрд. — Я не хочу, чтобы ты выбирала меня только потому, что больше у тебя нет вариантов. Ветер не умолкает, но становится тише. Или это у неё в ушах? Сакура в мгновение унимается, перестав вырываться. — Что?.. Какаши отпускает её руку, убирая свои в карманы. Ей неприятно от того, что ему нечего скрывать, нечего таить от неё. Будто она сама загоняет себя в угол. — Это не так? — Нет, — её голос надламывается. — Саске ушёл, — ровным голосом сообщает он, — и я не могу обещать, что Наруто не убежит за ним, никого не поставив в известность. — Ч… что? Сакура понимает, что никто уже её не держит, но теперь она сама в этом нуждается. Какаши что-то объясняет, что это было согласованное решение верхушки и старейшин в том числе, что это пойдет на пользу не столько деревне, сколько самому Саске. Такая перемена слишком уж резкая. Сакура сразу вспоминает о назначенном сеансе семейного психотерапевта, о котором она договорилась лично. Могло ли быть так, что та женщина расцарапала то, что и трогать не надо было? Сакура поднимает ладони к лицу и укрывает рот. Как бы она ни пыталась, глаза, хоть и сухие, выдают её с головой. Она вспоминает, как вчера к нему в номер постучался АНБУ. — Я хочу вернуться, — говорит Сакура, смотря в его чёрные в темноте глаза. Зрачка практически не различить, потому он выглядит разочарованным. — Зачем? Несколько минут назад единственное, чего ты хотела — быть здесь. Сакура опускает голову и руки. Ветер кажется холоднее, чем есть на самом деле. — Дай мне уйти. Прежде чем он успевает опомниться, Харуно быстро огибает его и сбегает вниз по лестнице. Возможно, он прав. И она действительно просто боится в конце оказаться одной. Но когда он окрикивает её по имени, Сакура не может не обернуться. Она, пробежав всего ничего, резко оборачивается, будто только и желала быть остановленной. Какаши спускается вниз на несколько ступенек, но останавливается, едва достигнув расстояния, когда нет нужды повышать голос. — Когда ты шиноби, обещания давать бессмысленно. Но я дам нам шанс, когда ты выберешь меня от всего сердца. А не потому, что кажусь единственно верным вариантом. — Он выдерживает небольшую паузу. — Я уже отправил сообщение в Коноху и договорился с Ооноки. Если хочешь, можешь отправиться прямо сейчас. У неё дрогнуло сердце от того, насколько ровным был его голос. Ей было бы легче, если бы он не был так расстроен, как старался скрыть. В оправдание себе она попыталась вспомнить, что он сам её оттолкнул. Когда Сакура оказалась в своём номере, в отеле выключили электричество, а за не зашторенными окнами взорвались высоко в небе салюты. Она, прислонившись к стеклу окна, наблюдала за разноцветными искрами, которые рассыпались под глухие раскатывающиеся звуки. Номер то освещался, то вновь погружался во тьму между новым запуском огней. Они слепили. Сакура подошла к кровати и начала собирать разбросанные вещи: складывать и запечатывать в свитки. В голове было пусто, а на ум приходили лишь набатом звучащие слова: «Можешь уходить хоть сейчас». Не так она хотела, чтобы закончился их совместный Новый год. Не было смысла отправлять письмо Наруто, он его мог даже не прочитать. Сейчас ей нужно было быть с ним и выяснить, как Саске вновь ускользнул, наплевав на их договорённость. «Может быть, это то, чего ищет Саске — одиночества». Сакура побросала вещи, как были, оставив рюкзак в покое, и вышла из номера. Не стала далеко ходить, без стука проскользнула в комнату напротив. Благодаря салютам ей легко было найти чужую кровать. Хатаке не спал, но и на неё не смотрел: из его окон так же хорошо были видны рассыпающиеся в небе искры. Она откинула одеяло и присела на край. Разделась. И легла близко, касаясь лбом его спины меж лопаток. Под воздушным пуховым покрывалом было по-особенному приятно согреваться. Сакура рвано выдохнула, содрогаясь: видимо, в угоду красоте салютов выключили не только свет, но и всё остальное электричество. Со стороны можно было подумать, будто она плачет, но это было не так. Какаши не оборачивался, однако сомнений в его бодрствовании не оставалось. Ей не хотелось, чтобы он её прогонял, но если в таком случае ему стало бы легче, она готова была принять удар по самолюбию. Вместо ухода Сакура отвернулась и отодвинулась ровно настолько, чтобы присутствие являлось очевидным, но не беспокоило, как до того. Она свернулась в клубок и накрылась почти с головой. Даже громыханье за окнами не казалось нервирующим. Она чувствовала излучаемое им тепло. Как ни странно, сон был безмятежным и глубоким. К вечеру второго января Сакура завидела вдалеке ворота родной деревни. За последнее время она и не помнила, когда испытывала подобное облегчение. Утром она и один из АНБУ отправились в быстрый путь, но на подступах к деревне замедлились. Харуно даже удалось завязать неловкий разговор о работе в праздники, но шиноби охраны умудрился испортить весь настрой, сославшись на трудящегося даже сейчас Хокаге-сама. Весь путь выкидывавшая из головы эти мысли, Сакура едва не фыркнула на АНБУ. Родители не ждали её раньше, чем через три недели, потому Сакура решила не заходить к ним, а отправиться сразу к Наруто. Было бы неплохо сначала зайти к себе домой, конечно, и привести себя в порядок, но… Сакура замерла, и остановился её сопровождающий из АНБУ, приготовившись отбивать атаки, но того не требовалось. Девушка сделала несколько несмелых шагов, а затем, не стесняясь, побежала несмотря на усталость от беспрерывной дороги. Наруто, привалившись к колонне ворот, — она видела даже с такого расстояния, — улыбался ей. Не как обычно, прищурившись и хохоча, но уныло и задумчиво, размышляя над чем-то в продлившемся какое-то время ожидании. Он не сдвинулся с места, но оторвался от колонны и протянул руку, подхватив в объятие, в которое она разбегу влетела, тут же обнимая его за шею в ответ. Уткнувшись носом ему за ухо, Сакура коснулась его кожи и губами и ощутила, как Наруто едва заметно содрогнулся. Он ничего ей не сказал ни по поводу возвращения, ни по поводу Саске. Вёл себя преувеличенно естественно, интересовался дорогой, не углубляясь в детали поездки и спросив про Какаши какую-то чепуху. Наруто довёл её до дома и сказал, что Шикамару ждёт в резиденции бумаги от Шестого. Они замолчали, глядя друг другу в глаза. В конце концов Узумаки предлагает забрать её после встречи с Нара, не говоря об этом вслух, но вполне ясно доводя до неё мысль — дома ему делать уже нечего. Сакура морщится и касается рукой в перчатке его лица. Всего на секунду Наруто прикрывает глаза и прижимается к ней в ответ, но тут же натянуто улыбается и отходит.

***

Шикамару забирает у неё из рук документы и, глянув, откидывает в общую кучу. Сакура наблюдает, как он огибает стол и опирается на него поясницей напротив неё, методично вытаскивая из карманов пачку сигарет и зажигалку. Кладёт на стол позади и прячет руки в освободившихся карманах. — Не знаю, что там у тебя происходит с Шестым, — говорит он, смотря ей в глаза, — но я рад, что ты здесь для Наруто. Сакура прикладывает ладонь к своему лбу, затем целенаправленно пальцами отводя волосы от лица. С тех пор, как отрезала заново, они стали навязчиво лезть в глаза из-за длины. — Я так понимаю, про Саске ещё никто не знает. — Что-то заставило его изменить решение остаться. — По лицу Шикамару нельзя понять, о чём он думает. Харуно только и может, что смотреть в пол или в темень за окном, разрезаемую падающим снегом. За несколько дней она отвыкла кутаться в свитера и застёгивать до горла куртку. — Ребята из АНБУ сообщили мне, что со старейшинами он разговаривал последний раз до твоего ухода, причём в присутствии команды допроса. Вероятно, они о чём-то договорились. — А Ино? — Она ведь тоже в команде допроса. — Ты не спрашивал у Ино? Нара отрешённо пожал плечами. Харуно отметила, как сильно у него наравне с Какаши просели мешки для картошки под глазами, как он побледнел. Всё-таки нагрузка даже близко не соответствовала допустимым нормам, что отражалось даже на таких шиноби, как они. — Не знаю, поверишь ли ты мне, но мы с ней ещё не успели увидеться за эти дни. Она знала это чувство. Чувство одного бесконечного дня с перерывами на сон, который ждёшь словно манны небесной. — А Наруто? — спрашивает Сакура, испытывая острое желание скрыться от цепкого взгляда Нара. — Наруто никуда не ходил? Шикамару тяжело вздыхает, а затем отлипает от стола и делает шаг ей навстречу. — Сакура, ты хоть понимаешь, что теперь будет с Какаши? Со мной? — сокрушённо произнес он. — И всё потому, что я, дурак, послушался тебя и поддался на уговоры. Пускать тебя к Саске было плохой идеей, как и разрешать этот психологический эксперимент. Мне плевать, как и почему вы с Ино пришли к идее развития этого направления, но теперь вам точно не дадут пройти. С поддержкой Пятой или без. — Его взгляд дрожит, и он часто моргает. Заметно, что ночами он, как и Какаши, домой приходит редко. — К твоему сведению, ты была права: это Шестой напрямую повлиял на решение Цунаде не оставлять больницу. Она закипает. Что-что, а закопать себя Сакура не даст. Не сейчас и не ему. — Хватит сваливать на меня все косяки. Если Саске ушёл, значит, это было его решение. — Но если бы твоя терапия имела большее воздействие, возможно, он и не сбежал бы. С каких пор, спрашивает себя она, Шикамару так ревностно стал защищать право нахождения Саске в деревне? Харуно складывает руки на груди и намеревается биться до конца, раз уж она всё-таки сбежала из-под крыла Какаши. — Наруто знает? — О том, что ты провалилась в качестве психотерапевта или о побеге Саске? Она терпеливо сглатывает. Несмотря на содержание, голос его остаётся спокоен, значит, и она должна выдержать давление и разобраться в ситуации. — Я просмотрела все анкеты врачей, желающих работать психотерапевтами, и ни один не показался мне уместным для Саске. У некоторых получается лучше, согласна. Кажется, будто показатели одинаковые, но они совершенно разные. Не каждый умеет работать с людьми, тут недостаточно быть просто слушателем, необходимо обладать рядом качеств. Низкий голос, высокий рост, внешние проявления эмпатии… Лицо или голос, вызывающие доверие. Наруто нужно было, чтобы человек был с ним незнаком. Чтобы взглянуть со стороны и доказать ему важность его переживаний. Саске… он не пустит лишнего в свою жизнь. И пусть я не высокая, и голос у меня не низкий… он сам мне признался: я способна вызвать у себя эмпатию даже к нему. Шикамару не хмурится. Ему вообще не свойственно данное проявление раздражения, но по его лицу она различает, что он не рассчитывал на отпор. Но на работе от неё ничего другого ждать не проходится. Он отворачивается и тянется за сигаретами, не предлагая ей. Мрачность, с которой он чиркает зажигалкой, затягивается и не смотрит на неё, пугает неопределённостью. Нара обходит стол и лезет в тумбочку, доставая папку с чьим-то личным делом. — Подписанные бумаги лежали на столе Хокаге, когда я тридцатого зашёл в кабинет. Разумеется, Учиха уже и след простыл. Наруто будто и не удивился. — Он насмешливо хмыкает сам себе, выпуская параллельно дым из лёгких. — И куда он направился? Шикамару достаёт спрятанную между столешницей и шкафчиками пепельницу и стряхивает туда пепел. — Приказы поступили напрямую от старейшин. — Сакура открывает рот и набирает в грудь воздуха, но Шикамару перебивает её: — Не мытьём, так катаньем, они решили устранить это бельмо на глазу. — Какаши никогда бы не позволил, — брошенная в воздух фраза выглядит отчаянно и встречается со скептичным хмыканьем. — Я присутствовал при этом разговоре. Они отправили его и тебя, — странно, что без Наруто, — улаживать дипломатические вопросы, чтобы иностранцы не посмели вмешиваться в дела нашей страны. Не удивлюсь, если случай с Цучикаге был подстроен, — одними губами добавляет он. — И расправились со всем за вашей спиной. Из груди рвётся смех, но Сакура сдерживается. — И на сколько? И, что более важно, куда? Он обводит взглядом комнату, останавливаясь на ней. — Да чёрт. Его. Знает. Она забирает с собой копии бумаг и, просматривая за дверью кабинета Шикамару, понимает, что упускает где-то подвох. Её умный друг не мог не заметить, что кроме подписей старейшин та, что принадлежит Какаши, проставлена факсимиле. Хатаке никогда бы не дал добро и не подписал подобную бумагу своей рукой. Она хочет на это надеяться. На месте описания миссии — а это лишь титульник без подробностей о шиноби, выполняющем миссию — пространно расписано о неких последствиях войны, идее мира и устранении нежелательных нарушителей там, где уже не сыскать ни ниндзя, ни гражданских. Сакура узнаёт в одном из пунктов назначения его паломничества место, о котором рассказывала ей Куроцучи как о средоточении ударных кратеров от метеоритов — астроблем, а также точки в лесах Шиккоцу — месте обитания Кацуи-сама. На пальцы нападет дрожь, когда среди первых она читает гору Мьёбоку и Долину Завершения. Путешествие, в конце которого даже такого как Саске может поджидать смерть, отправься он в одиночку. В общем и целом, чего и следовало ожидать от старейшин, отдавших приказ о вырезании целого клана. Если бы рядом стояло что-нибудь, что можно было раздробить, она уже давно это сделала бы. Взамен ей приходится постоять, прислонившись к стене: закрывая глаза, она находит не успокоение, но бушующую бурю внутри. Ей не терпится выйти на мороз. Наруто привёл её в обеденную, по содержанию меню отдалённо напоминающую Ичираку. Сакура никогда не была против Ичираку, но было приятно столь участливое поведение друга. Хотя следовало подозревать, что Наруто всего лишь не хотел быть услышанным, потому и выбрал им угловой столик у окна. Им принесли по глубокой тарелке рамена с наваристым бульоном, который Сакура не без удовольствия сразу отхлебнула. Наруто по обыкновению сделал то же самое, а затем вынул немногочисленные овощи и положил на салфетку рядом. Это не могло не вызывать смеха. За дальним столиком она заметила Ино в компании Чоджи и пары парней, сидящих к ней спиной, потому не идентифицируемых. Яманака расплывалась в улыбке, но так натянуто, ещё и отводя взгляд, что Сакуре захотелось к ней подойти и забрать из той тухлой компании. Но в какой-то момент подруга целенаправленно взглянула на неё и подмигнула, игриво сложив губы трубочкой. Харуно слабо верится в легкомысленное настроение подруги: та всегда ведёт себя так, когда нервничает. Даже одевается по-другому — в юбку при такой-то погоде. А теперь, когда вскрылись все их махинации, призванные помочь Саске и его преступным сокомандникам, странно, почему она первым делом не написала Сакуре. Харуно выдохнула и вернулась к Наруто. Он постукивал пальцами по столу в такт ненавязчивой поп-музыке и ожидал заказ. Им принесли по пиву, и его губы тотчас прикоснулись к бокалу. Она сглотнула слюну, но отпила рядом стоящую воду. — Ты… не выглядишь расстроенным, — пробормотала Сакура, не зная, как подступиться к другу с разговором. — Или удивленным. Наруто пожимает плечами; на его лбу пролегает складка. — Не ты ли говорила, — цедит он хрипловатым голосом, — что решения Саске нужно уважать и принимать? Он делает ещё несколько глотков, пристально смотря на неё поверх края бокала. По позвоночнику Сакуры движется дрожь; непривычная холодность друга режет её нервы. На ум приходят упрёки Шикамару и она со страхом предполагает, что Наруто о ней подобного мнения. Знает ли он вообще о том, что терапию с Учиха всё это время проводила она? — Говорила, — кивает наконец Сакура. — Но он пообещал остаться. — Значит, давай закроем тему, — обрывает её Узумаки, погружая в рот кусок белой свинины. — Всё нормально. Давай поговорим о чём-нибудь другом. Всё совсем не нормально. Она видит это по его лицу, которое, чтобы читать, не нужно особой проницательности. Наруто крепко о чём-то задумался и не хочет больше посвящать её в свои тревоги. Быть может, пока они дойдут до дна бокалов, друг расслабится достаточно. Она оставляет эту тему, когда он дежурно спрашивает про Иву и про Какаши вновь. — С ним всё как всегда, — бормочет она, сдаваясь и выпивая сразу несколько глотков пива. — Я рад, что он у тебя есть, — вдруг заявляет Наруто на полном серьёзе и вроде бы даже не краснея. Она хмурится. — Наруто, между мной и Какаши ничего нет. По крайней мере, пока. У нас с ним… действительно всё сложно. Сакура стыдливо прячет взгляд, сосредоточившись на лапше. Не об этом они должны говорить, когда она сорвалась сюда сломя голову. — Ты думаешь, что некоторые вещи не должны быть озвучены в принципе? Она поднимает на него глаза. Наруто быстро расправился со своей порцией и теперь был занят исключительно пивом. Даже будучи правшой, он быстро приспособился к подобной жизни. Она бы уже разнесла всё вокруг от злости и обиды на свою беспомощную левую руку. Скорее всего, они с Саске помогали друг другу в этом вопросе. — Ты о чём? — Вчера ко мне домой пришла заплаканная Хината Хьюга. Сакура ощутила, как в предвкушении неизвестности свело внутренности. — И зачем? Наруто закусил на секунду губу, сведя брови к переносице. Непонятно, что именно его озадачило, но оно крутилось у него в голове уже не первый день. — Хината скучает по брату, — сухо процитировал он, будто перед ним была не Сакура, а Хокаге, перед которым приходилось отчитываться. — Мы говорили о нём. Это было уже после того, как Саске ушёл. — И чем всё закончилось? Он вскидывает брови. — Ничем. Я так понял, она собиралась признаться мне в любви. Но я её перебил и свёл всё в шутку. Сакура откинулась на спинку диванчика сзади. — На тебя не похоже. — Саске думает так же, я уверен, — бормочет Наруто себе под нос. — У вас с ним странное мнение обо мне. Да, я всегда хотел признания, но я не готов нести ответственность за чужие безответные чувства. — Ты хочешь сказать… — Знаешь, что мне сказал Киба? Наорал на меня, как ненормальный, будто это я виноват, что Хината страдает годами по мне. С какой это радости, если мы ни разу дольше пяти минут диалог не вели? Что нас связывает, кроме нескольких совместных миссий? — в конце тирады его глаза закатываются, а рот искривляется, обнажая клык с одной стороны. Сакура не знает, что ответить на такое. Насколько сильно ему стал нравиться Саске, что автоматически выводили из себя мысли о навязанном общении или отношениях? Ей становилось тошно и вместе с тем проще от того, что единственным ориентиром для Саске всегда оставались его собственные идеалы. Несмотря на боль в груди, можно было быть уверенным в том, чего от него ожидать, в отличие от Наруто. Наруто наклоняется и опирается грудью о стол, протягивая ладонь. Она приближается к нему, опираясь подбородком на подставленную ладонь и располагая свои пальцы рядом с его. Узумаки, не раздумывая ни секунды, сжимает дистальными фалангами кончики её пальцев, не переплетая их до конца. — Наруто, знаешь… — неуверенно начинает Сакура, опуская взгляд на их соприкасающиеся пальцы. — Мне действительно жаль, что не получилось помочь Саске. Узумаки ровно дышит и на редкость скупо выражает свои эмоции, потому сердце в груди у девушки заранее ускоряется от поступающего к горлу волнения. Как всегда, когда близость провала и разочарования в чужих глазах душили её, глаза начинало щипать. Его голос переходит на утробный шёпот; он наклоняется к её лицу ниже. — Почему ты так думаешь? — спрашивает он. — Сакура, я проводил с ним столько времени, что, не настаивай ты, не сказал бы, что Саске в принципе нужна помощь. Девушка хмыкает, отнимает руку от подбородка и касается шеи друга за ухом. Несмотря на длину, его короткие волосы податливые и мягкие. — Ищет одиночества, да? — Я бы не сказал. Он же предлагал нам пойти с ним. Она чувствует, как поднявшиеся в улыбке скулы сощурили её глаза. Наруто дрожащим туда-сюда взглядом рассматривает её близкое лицо. — Можешь не продолжать. Они замолкают. Ей легче от мысли, что Наруто если и знает подоплёку их с Саске еженедельных встреч, то не злится и не считает её виноватой. Смотря на его приоткрытые как дурмане губы сейчас, в глаза с не суживающимся зрачком, она думает не о том. Язык самопроизвольно движется и облизывает уголок рта. Глаза Наруто мгновенно опускаются вниз. — Я была бы не прочь поцеловать тебя, — тихо проговаривает Сакура свои мысли, которые по идее должны были остаться не озвученными. Наруто сглатывает, обводя взглядом бар. — Я не могу вернуться домой. — Мы можем пойти ко мне. Она отстраняется и шарится в карманах куртки. — У меня кое-что есть. Приятно было вновь ступить в ночной мороз. Сакура легко взяла Наруто под руку, и они вполне себе уверенно пошли в сторону её дома. Она даже не задумалась, что в таком положении их могли заметить и наплести сплетен, ведь, как оказалось, бокала пива хватило для лёгкой эйфории в голове и тяжести в языке. — Откуда он у тебя? — с любопытством в голосе интересуется Узумаки, беря её за руку и пряча их ладони в карман своей куртки. — За заслуги перед отечеством, — чересчур громко отвечает Сакура, — но не перед своим. — Из Суны? — игриво осведомляется он и, видя её изумлённое выражение лица, поясняет: — Ты что, не слышала, что «вся грязь из Суны»? — из его уст слова Куроцучи кажутся частью сюрреалистической шутки. — После спасения Гаары он и его брат пригласили меня покурить. Траву я понимаю лучше, чем кальяны. Канкуро расстроился, кстати, что ты тогда уехала так быстро. Сакура громко и заливисто смеётся, не обращая внимания на оборачивающихся на них людей. Так и не скажешь, что парень был расстроен: к подарочной бутылке, полученной ею неделей позже, даже записки не прилагалось. Наруто ускорил шаг, сославшись на то, что ему не терпится попробовать траву. Какой-то умник не закрыл дверь в подъезд, и теперь из-за заледеневшего косяка она отказывалась закрываться в принципе. Они залетели в квартиру, Узумаки раскидал в прихожей свои вещи, и Сакура не стала убирать их, поступив аналогичным образом. Она помыла руки и прошла в единственную комнату с кроватью, по пути включая везде свет. — Итак. — Наруто, зажёгший косяк от плиты, прибегает обратно в комнату, по пути выключая свет. Падает на кровать рядом с ней и усаживается на соседнюю подушку. В свете фонаря с улицы она отлично видит его лицо, но её собственное сокрыто мраком тени. — Правда или выпивка? — смазано спрашивает он с сигаретой в зубах. Сакура забирает у него изо рта новый косяк, предвкушая, как им ударит в голову, если от половинки на двоих с Куроцучи она уже еле стояла на ногах. — У нас нет выпивки. — Плевать на выпивку. — Он хитро щурится. — Давай на одежду. Она прикидывает, сколько на ней вещей: вопросов на пять должно хватить. В крайнем случае схитрит и снимет ободок, под которым ещё один ободок. — Давай, — соглашается Сакура, — ты первый. Он картинно задумывается, но по интонации она понимает, что ему есть о чём её спросить. — Хотела бы ты повторить наш секс после рождественской вечеринки? Сакура отдаёт ему косяк и снимает свитер, откидывая его на пол и оставаясь в лифчике. — Эй! — обиженно восклицает Наруто. — Так нечестно. Ты просто хочешь раздеться. Она закатывает глаза. — Пусть это будет штрафной свитер. Больше не повторится. — Она поднимает руки в жесте капитуляции. Наруто подозрительно косится на неё, но соглашается. Затягивается. Он делает это сравнительно быстро, выпуская совсем немного дыма. Теперь ей интересно, кто из них троих действительно умеет курить. — Насколько сильно Саске хотел близости? Наруто тянется и сбрасывает пепел на её тумбочку, прямо рядом с лампой, и передаёт траву обратно. — Ну, у него стоит, — скалится он. — Очень за него рада, но это не ответ на вопрос. Узумаки стонет, сползая по стенке и почти ложась горизонтально. — Мы единственный раз дошли до конца и это было в ночь с тобой. Он не против, потому что знает, что нам это нужно. Что нам доставляет удовольствие его кайф. — Он не хочет? — Ну-у, — тянет Наруто, — иногда он очень страстный. Сакура не знает, смеяться ей или плакать. — Ответа на вопрос я так и не дождалась. Наруто снимает один носок, но под грозное молчание стягивает и второй. — У вас что-нибудь было с Какаши? Самый легкий вопрос. — Нет. — Почему? — Он не хочет. — А ты хочешь? Она смеётся. Смотрит в глаза Наруто, которые кажутся чёрными от безумно расширившихся зрачков, и хохочет опять. — Откуда ты знаешь, что он не хочет? Она улыбается и снимает свои носки. — Я не знаю. Просто догадка. — Харуно пересаживается с подушки чуть ниже, напротив Наруто, но в итоге падает ему на согнутые колени. — Какаши устал. Он едва оправился от случившегося с Обито и Рин, как всё навалилось на него с новой силой. — Она обнимает одной рукой его ногу. — Я имею в виду, что не знаю, что бы делала в случае вашей с Саске смерти. Он отлично понимает желания Саске, потому что не так уж и глубоко в душе хочет примерно того же. Сакура прокручивает в голове иррациональную мысль о том, чтобы подойти к зеркалу и убедиться, что и у неё вместо зеленых глаза стали чёрными от аномальных зрачков. Ей не хочется тратить свой вопрос на осведомление его очевидного желания или другую глупость, потому она решает пойти другим путём. — Как ты можешь одновременно хотеть и Саске, и меня? — Почему-то все их вопросы то ли из-за отсутствия Саске, то ли по какой-то другой причине сводятся к Учиха. Наруто хмыкает и наклоняет тяжелую голову, так и оставаясь, будто в ступоре. — А как ты можешь хотеть нас и Какаши одновременно? Резонный вопрос, не может не согласиться Сакура. — То, что я чувствую к вам, не требует подтверждения. Оно просто есть и будет, потому что я не знаю человека, способного вас победить, и оттого мне легче. — К слову, Цунаде таким похвастаться не могла. — Даже если бы мы не были близки сексуально, я знаю, что вы — ты, по крайней мере, — не оставишь меня. Наруто молчит и смотрит сквозь неё. — С Какаши мы находимся на разных уровнях эмоционального развития. Я не всегда понимаю, как нужно поступить. — Разве не ему нужно об этом думать? Сакура молчит, и когда Наруто тянет её за руку, она тяжело падает рядом. Как он гладит её по груди поверх лифа, так она касается его живота под вздёрнутой кверху кофтой. Печать на удивление гладкая, совсем не выбивающаяся рельефом на коже без шрамов. Ей жаль, что Саске ни разу не снимал при них (во всяком случае при ней) одежду, потому она не могла знать о наличии или отсутствии у него на теле рубцов. С её запасом чакры и регенерацией, со способностями джинчурики Наруто, их тела были совершеннее, чем у гражданских. Она ощущает покалывающее возбуждение в ногах, когда его пальцы раз за разом задевают выступающий под тканью сосок. Сакура прижимается к нему плотнее, переплетаясь с ним ногами и лишний раз отираясь пахом. — У меня больше сил, — бормочет она ему в слегка пахнущую подмышку, — чтобы безболезненно двигать нас вперёд. К тому же он хочет, чтобы я… перестала за вас цепляться. Молчание Наруто не кажется подозрительным, но Сакура не представляет, как пожалеет о своих словах. — Он предпочёл бы, чтобы мы не мешали тебе? — Что? Нет, конечно нет. — Её сонный голос вполне можно принять за неуверенный. — Он хочет, чтобы я безболезненно повзрослела, вот и всё. А с тобой я совсем избаловалась. Она смеётся, но когда не встречает ответа, поднимает голову. Наруто смотрит в потолок, и близко не улыбаясь. Сакура крепко обнимает его, не желая продолжения развивающихся у него в голове дум. — Когда мы с Саске спорили, — ни с того ни с сего начинает Наруто, когда Сакура придремала, — он сказал, что только ему под силу обуздать ринненган для благих целей. Что его единственная миссия сейчас — создать правильную почву к тому времени, когда я стану Хокаге. — Как легко ты готов идти по головам родных людей, самого себя ограничивая, думая, что совершаешь благое дело? Это и различает вас с Саске: для него если цель оправдывает средства, то не важно, насколько она благая. — Мне стыдно, — всхлипывает Наруто, — мне стыдно, что на камнях Мадары и Хаширамы я готов был умереть и переродиться вместе с ним, если новая жизнь служила бы ему облегчением. А сейчас остаюсь в деревне только потому, что наобещал в воздух всего на свете. Сакура поднимается на локте, хмурясь. На лице Наруто в темноте мерцают дорожки слёз, скатившиеся вбок и вниз. — О, Наруто, — ослабевшим голосом восклицает она, — твои мечты — не всё на свете. Не говори так о себе. Он ничего не отвечает, и Сакура ложится обратно, наощупь вытирая его лицо и чувствуя под щекой содрогающуюся в немой истерике грудь. Что можно вообще сказать о ней, как о друге и враче, если в такой важный момент все нужные и правильные слова исчезли из головы? Придавленная утром одеялом, в тепле, она ощущает, как сон сходит медленно. Но пропадает мгновенно, когда накрывает осознание отсутствия рядом друга. Сакура бросает взгляд на время — совсем рано, — и подрывается. Наспех накидывает сброшенный вчера свитер и выбегает из квартиры на ватных трясущихся ногах. Она стучится отрывисто и настойчиво в квартиру Наруто, но ей никто не открывает и, более того, не отвечает. Сакура не дожидается результатов своих попыток достучаться, кусая губы убегает от красноречивой тишины. Мысль о том, что она успеет, кажется абсурдной, но сегодня девушка удивительно везучая. Холодный воздух обжигает лёгкие через рот, но Харуно не останавливается даже для того, чтобы застегнуть куртку. Добегая до ворот сквозь пустынные улицы, Сакура видит вдалеке спину Наруто. Точнее, его ёжик светлых волос, разделённый черной повязкой. Коленки дрожат, внутри всё падает, а сердце, кажется, разрастается до размеров грудной клетки, вытесняет легкие и бьётся в ушах. Она бежит, чуть ли не паря над землёй. Мороз не ощущается на коже, и единственное, что отображается в её памяти, точь-в-точь по ощущениям — это уход Саске. Когда он ударил её, зарёванную, и только ноги наконец рады были подвести и опустить тело на землю. Сакура останавливается за воротами, видя всего в каких-то тридцати метрах Наруто и полубоком к ней ждущего его Саске, обоих в зимних плащах. Она не может поверить, что этот истеричный, полный слёз голос — её, пока порыв ветра не охлаждает влагу на лице. — Стой! Наруто оборачивается, по его лицу заметно не столько изумление, сколько решимость. Сакура чувствует, как тело с непривычки содрогается крупной дрожью. Наруто, будто ожидая от неё безмолвного понимания, неизвестно откуда взявшегося со слов прошлой ночи, кивает и начинает отворачиваться, когда она кричит. Кричит так, что в предрассветной дымке голос разносится эхом вглубь леса. — Если и ты сейчас вот так уйдешь, то мне не нужна такая дружба! Она чувствует чужую чакру сзади, но отпускает этот факт. Кто-то будто хотел подойти, но замер. Как остановился и Наруто. Саске с нечитаемым выражением лица издалека взирал на неё свысока. Узумаки медленно обернулся обратно и посмотрел ей в глаза. Даже с такого расстояния она видела, как сильно он зол. Сакура понимает, какую дурь мелет, но ничего не может с собой поделать. К её несчастью, слова Какаши и Шикамару претворяются в жизнь. — Забери. Свои слова. Назад, — расставляя ударения на каждое слово, чеканит Наруто. Сакура на секунду теряет весь запал, и внутренности заполняются страхом: никогда, никогда Наруто не злился на неё так яростно. Даже тогда, когда она призналась ему в любви, чтобы остановить его гонку за Учиха. Она выпрямляется. Не утруждает себя вытиранием лица. — Не заберу, — не менее эмоционально, но твёрдо и бесстрастно отвечает она. — Если для тебя, как и для Саске, бросить меня и деревню — как навернуть рамена в Ичираку вечером, то мне такая дружба не нужна. Повисла тяжелая пауза. Она удивилась, как Саске продолжал наблюдать за развернувшейся драмой вместо того, чтобы просто уйти. Это было бы так в его стиле. Сакура внезапно вздрогнула. К ногам постепенно вернулась чувствительность, а вместе с ней заработали и холодовые рецепторы. На плечо опустилась чья-то рука в перчатке АНБУ, но она сбросила её небрежным движением. Она узнала эту чакру. — Забери свои слова назад, — гораздо более несмело повторил Наруто. Так, что у Харуно от жалости к нему и злости на себя вновь навернулись слёзы. Сакура стояла, словно скала. Разум уже пожалел о сказанном, просил, умолял язык послушаться и как-нибудь спасти положение, но всплывшие в памяти слова Какаши и жест Сая свели на нет все попытки исправиться. — Нет. Несколько секунд все стояли молча. Первым сдвинулся с места Саске. Он развернулся, не обращая внимания на друга или Сакуру и холодно бросая: — Пойдем, Наруто. Узумаки стоял бледный ни жив ни мертв. Абсолютно опустошённый, он не мог оторвать взгляда от Сакуры. Они с одинаковой эмоциональностью взирали друг на друга, но как только Саске сделал несколько шагов, ступил назад вслед за ним. Кричать было бесполезно. Сакура увидела краем глаза Сая, который смотрел им вслед вместе с ней. Он скосил на неё взгляд за маской АНБУ, но ничего не сказал. То ли поражённый, то ли растерянный в вариантах ободрения. Любой из них казался сейчас издевательством. Сакура утерла лицо, смотря друзьям в стремительно удаляющиеся спины, и отвернулась до того, как они скрылись за линией горизонта.