Мы всегда будем вместе

Сакура рассеяно разглядывала крыши домов, мимо которых они проходили. Какаши, убедившись, что она приняла его предложение и идёт следом, отпустил её руку. Меняется в настроении или просто неудобно себя чувствует — она не может прочитать по его лицу. Хотя для начала было бы неплохо разобраться со своими тараканами: после всплеска эмоций, схлынувшего так же неожиданно, как и взорвавшегося, Сакура осязает почти материальные щупальца стыда. Она развернулась на сто восемьдесят градусов и зашагала спиной вперёд. Какаши слегка повернул голову в её сторону, удивляясь смене поведения. Возможно, даже пугаясь. Она бы тоже испугалась, внезапно заплачь перед ней кто-либо. Большую неловкость трудно представить. В той части деревни, где как раз и находилась её новая квартира, даже с земли были видны верхушки скульптурных лиц Хокаге. А один из них, чьё лицо пока не было отпечатано на скале, шёл рядом. Её охватило вдохновлённое благоговение. Сакура разглядывала Бьякуго на каменном лбу наставницы, сделанный как вдавленный по трафарету ромб, и невольно загордилась. — Так когда твоё лицо там появится? — спросила она с улыбкой, разворачиваясь обратно. Вылившееся вместе со слезами истощение дало возможность качнуть маятник переживаний в положительном направлении. Какаши пожал плечами. — Надеюсь, никогда. — Эй, — она толкнула его плечом, пытаясь разрядить обстановку, — ну серьёзно. Я уже слышала этот ответ. Какаши вздыхает. — После случая с Данзо решили удлинить испытательный срок. — О, — охает Сакура, не зная, как комментировать. — И когда он закончится? Какаши о чём-то крепко задумывается, и Сакура с тоской понимает, что он не собирается отвечать. Начинает перебирать в уме, что говорила за последние полчаса, и понимает, что звоночек заткнуться прозвенел не раз. Харуно наклоняется, намеренно заглядывая в лицо Хатаке и привлекая к себе внимание. Он, моргая, переводит на неё расфокусированный взгляд и смягчается в нём. Она останавливает его жестом, а сама убегает в магазин, примеченный ещё минуту назад. Сакура возвращается с двумя банками пива и настойчиво пихает одну Какаши в грудь. — Зачем? — спрашивает он из вежливости, особо не сопротивляясь. Сакура, подкалывая, предлагает свою помощь в открытии банки, когда он долго копошится. — По дороге домой я только и думала о том, у кого бы занять денег, — подводит она разговор к интересующей её теме. А затем не сдерживается и выпаливает: — Какаши, я знаю, что это ты нашёл мне квартиру. Ещё и оплатил на полгода вперёд. Зачем? — Потому что в моих силах помочь тебе в этом вопросе. — Ты же даже не знал, что я сдала квартиру. У Какаши от улыбки дрожат верхние веки. Он смотрит на неё со снисходительной нежностью, держа в руке открытую банку и не делая глотка. Соответственно, не опуская маски. Он тянет к её лицу ладонь и невесомо щёлкает по кончику носа. Сакура щурится и отпрыгивает от него на шаг. Делает жест защитной стойки, и когда резко ведёт руками, пиво из открытой банки разливается ей на ладонь, смачивая рукав кофты. Харуно поджимает губы, и от обиженных возгласов её сдерживает только то, что она недавно проплакалась. Какаши искренне сдерживает порыв засмеяться в груди, но его очевидно потрясывает. Он забывает о своей открытой банке, но на автомате держит её ровно. Сакура перекладывает банку в левую руку и встряхивает правой. Пиво уже впиталось, и на мгновение она думает снять кофту. Нельзя. Чтобы разрядить обстановку, Сакура интересуется, куда они идут. — В дом Инузука. — На её вопросительный взгляд Какаши с готовностью пояснил: — В последние мои командировки ребята отказались оставаться одни. На время моего отсутствия они веселятся с псами Инузука. Да и Цуме никогда не была против. Я бы сказал, — он хмыкает, — даже наоборот. — Тебя что-то связывает с ними? — спрашивает Сакура, усердно закатывая упрямый рукав к локтю. Какаши наблюдает за ней. А затем отпивает из банки, так, что она как в старые добрые времена не улавливает, что маска опущена. — Я полагаю, кровь, — загадочно вскидывает брови Какаши. Сакура сокрушённо смотрит на сползающий обратно к запястью рукав. Хатаке обходит вокруг, ставит свою жестянку на её и осторожно поднимает к мятому рукаву ладони, цепляясь за мокрую ткань. — Какаши, — на выдохе зовёт его Сакура, когда он с завидной сосредоточенностью и спокойствием закатывает ровными слоями правый рукав. Образовавшаяся на нижней трети плеча аккуратная манжета, что удивительно, не давит. — Ты ведь не собираешься продолжать? Он отпускает её руку и ничего не отвечает. — У меня складывается впечатление, — ровно бормочет Сакура, не собираясь спустить чужое равнодушие на тормозах, — что я своими попытками что-то разузнать о Какаши Хатаке продавливаю его. Какаши забирает своё пиво и идёт дальше. От него веет напряжением, и она начинает нервничать. Всё будто балансирует на грани ссоры. Сакура начинает накручивать себя ещё сильнее, но он прерывает поток её мыслей: — Сакура, я не хочу. Она часто моргает, пытаясь справиться с первичным впечатлением от шарахнувшей по голове дубинке буквального отказа. Было бы правильнее прикусить язык и подумать, почему, но встречный вопрос вылетает быстрее: — Почему? Он ничего не отвечает, поэтому Сакура тормозит его за плечо. — Какаши, почему? — повторяет вопрос Сакура, с опозданием доходя до мысли о том, что и она не рассказала ему о самом главном. Все его комментарии её жизни были основаны на том, что он услышал от других. Она не имела права спрашивать. Он продолжает смотреть вперёд, на дорогу. Сакура понуро идёт за ним. Даже с таким раскладом рядом с хмурым Какаши лучше, чем одной в квартире с полной аптечкой лекарств. Она замечает в нескольких шагах урну, допивает в два значительных глотка пиво и отправляет смятую жестянку прямо по курсу. Какаши кидает свою следом. Разумеется, не промахивается. Прячет по привычке и удобству руку в карман, и Сакура не оставляет без внимания мелькнувшую перед глазами ладонь: из-под срезанных пальцев полуперчаток от самого основания ветвятся набухшие под прозрачной кожей вены. Он контролирует свой шаг и не обгоняет её. Сакура горит желанием провалиться сквозь землю от отсутствия каких-либо слов, да и те кажутся сейчас неуместными. Они останавливаются у рыбного магазина, где на входе воздвигнуты на тумбу два аквариума с не подозревающей о своей участи холоднокровной тварью. Харуно первой стопорится и подходит ближе, чуть ли не утыкаясь в стекло носом. Какаши останавливается чуть позади. Тоже рассматривает, как рыбы беззвучно и глупо разевают рты. В сумерках слабо освещённой улицы, уже успокаивающейся ближе к ночи, голубая подсветка не травмирует глаза так, как могла бы днём. Сакура чувствует неприятный привкус на языке, будто объелась киви. Она поворачивается к Какаши, который по неосторожности заворожился редкими нитями колышущихся водорослей, и хватается двумя пальцами за рукав его кофты. На контрасте с голубым свечением его глаза чернее, чем на самом деле есть. Чернее, чем у Саске. Она цепляется взглядом за глубокий шрам, разорвавший ему когда-то веко поперёк. — Хокаге-сама, вы так напряжены, — бормочет Сакура и ступает к нему, просовывая руки меж локтями и боками. Она замечает, что ему намного легче отпускать себя, находясь на расстоянии. Потому она не приникает, а так и остаётся стоять, отклонившись и с каждой секундой всё больше жалея о своей наглости. У Какаши пустой взгляд, и Сакуре остаётся только потянуть его за руку и едва не силком затащить на их прежний путь. Киба удивляется, видя их на пороге своего дома вдвоём. Но собак подзывает без вопросов, видя Шестого. Целая свора, скользя по дереву и цокая когтями, вываливается из-за угла. Они счастливо несутся навстречу хозяину и даже уделяют внимание Сакуре; Уухей тыкается головой ей под руку, и девушка треплет своего фаворита. Киба сообщает, что щенков бигля Хана взяла с собой в поле, и вернутся они только завтра. Пока остальные собаки тяфкают имя Сакуры, Булл низко гаркает пару раз, а затем мнётся в стороне. Какаши поднял на руки Паккуна; невозможно было не заметить, как расслабились в этот момент его плечи. Он специально подошёл к Буллу и почесал того за ухом. Бульдог зафыркал и поднялся из сидячего положения. Они попрощались с отсалютовавшим им Кибой и направились к Какаши домой. Сакура решила, что проводит их и, пожалуй, пойдёт в свою квартиру с концами. Невозможно было не заметить, как Паккун даже в разговоре с Какаши постоянно бросал в её сторону красноречивые взгляды. Собака, по выражению морды и так всегда недовольная, посматривала на неё с неприкрытым осуждением. Но, когда у чужой двери девушка собралась прощаться, окликнул её именно он. Какаши, казалось, совсем забыл о её существовании. Так Сакура и оказалась посреди знакомой, ничуть не изменившейся прихожей, посреди которой они обнялись будто бы в другой жизни. Собаки, обрадованные возвращением домой, растеклись кто куда. Надо думать, в такой поздний час их покормили, раз Хатаке на тяжёлых, еле поднимающихся ногах пошёл наверх. Харуно так и стояла на месте, не разувшись даже. Уухей ушёл в сторону кухни. Скрипнула половица под ногами затормозившего Какаши. Он встал к двери полубоком, смотря на неё в крайней степени усталыми, даже с расстояния очевидно покрасневшими глазами. Последние силы покинули его на пути к Инузука, и Сакура не могла его не понимать. — Ты идёшь? Сакура ощущала себя как в каком-нибудь третьесортном ужастике, где героиню под видом мистической загадки заводят на верную смерть. Но под многозначительным взглядом Паккуна она сбросила обувь, где была, и резво потрусила по крутой лестнице. Комната Какаши располагалась прямо по коридору. Едва она ступила внутрь, сзади раздался сумбурный топот семи пар когтистых лап, в случае Булла удерживающих немаленькую тушку. Хатаке, уложив Паккуна на застеленную кровать, начал рыться в ящиках. Он вытащил две стопки вещей: одну кинул на край кровати, а с другой подошёл к шкафу в углу, отвернувшись спиной. Харуно топчется на пороге, вертя в голове мысль о том, что она не хочет возвращаться в свою пустую, необжитую квартиру без следов чьих-либо визитов. Возвращаясь с улицы, Сакура чуяла запах лекарств, хотя тех и в помине не было: в спальне окно всегда было открыто. Она быстро переодевается из нехитрой одежды и тянет за край одеяло, ныряя под него раньше, чем Какаши оборачивается. Рука со скатавшимся бинтом оказывается спрятана. Она изучает царапину на стене напротив и с грустью думает обо всём этом как о вынужденной мере. Не задумываясь, она дышит. И дышит свободно, спокойно. Он выключает свет и, как сомнамбула, бредёт к кровати. Двигает расположившихся поверх собак и падает на матрас спиной к стене. С этой стороны дома фонарный свет не в силах преодолеть препятствие в виде нескольких двухэтажных домов. Глаза долго привыкают к слабой тени контурного освещения ночной улицы. Тихо. — Какаши, — на пониженных тонах зовёт Сакура, не надеясь на ответ. — Мм, — всё-таки отзывается он. Она приподнимается и переползает к нему ближе. Указательным пальцем она чешет его спину между лопаток, не собираясь сдаваться. Наконец, он поворачивается. А сделать это, будучи придавленным собаками со всех сторон, сложновато. Меняя положение, он чуть не придавливает её тяжёлым плечом. Сакуру накрывает триумфальная радость и на всплеске эмоций она кладёт ладонь ему на щёку. Какаши никак не реагирует, даже когда она оглаживает большим пальцем серебряную прерывающуюся бровь над неподвижными сомкнутыми веками. — Я, наверное, неправильно выразилась, — бормочет Сакура. Комната и посапывание собак приглушают её голос вдвойне. — Я, — она поджимает губы, понимая, что скорее всего опять скажет не то, что по-настоящему имеет в виду, — готова услышать всё, что бы ты ни захотел мне рассказать. Понимаю, — у неё спирает дыхание, и на секунду её накрывает страхом, что слёзы начнут течь по чистому рефлексу, — что я не тот человек, кто видел всё, через что ты прошёл. Большую часть твоей жизни я едва могла помочь, да и нуждаешься ли ты в моей помощи? Но если он позволяет ей срываться при нём, это должно что-либо да значить. — Каждый день в течение многих лет ты проводил с наедине с воспоминаниями и братской могилой. Я не верю, что после упокоения Обито всё улеглось. Всё впереди. У меня, как у шиноби, и у тебя, как у Хокаге. Я не знаю и тысячной части того, что сделало тебя таким, какой ты есть сейчас. Однако я готова поставить руку на отруб, если позволю тебе меня оттолкнуть. Снова. Какаши приоткрывает глаза и смотрит сквозь неё пустым взглядом. Сакура начинает нервничать. Она вынула из себя всё, что лежало на дне сердца, даже то, что предназначалось не только ему. А он сейчас, гляди, закроет глаза, отвернётся и заснёт дальше. — Я был и остаюсь очень злым, — вдруг поддерживает разговор Какаши. Его голос звучит чётко и неожиданно сурово, будто он копил яд с момента её отъезда. — В отличие от Рин и Обито, мне с самого начала было предначертано убивать людей, дырявить своих близких. — Не говори так, — стушевалась Сакура, не представляя, какие в такой ситуации слова изменят его годами складывающееся мнение о себе. — Ты хороший человек. Все совершают ошибки. — Но Рин и Обито — нет. За них всё решили другие. Она подвигается ближе и перемещает ладонь ниже, большим пальцем оглаживая липкую кожу под нижним веком. — Откуда ты знаешь? Откуда ты знаешь, что и за тебя не решали остальные? Какаши сглатывает и закрывает глаза. — Я знаю. — Он приоткрывает тяжёлые веки. — Шаринган хранит память поколений его носителей. В первую ночь, когда мы с Рин оставили его умирать под завалами, я почувствовал всё. Всё, каждую мысль, каждый всплеск его ненамеренной злости, обиды и симпатии. Иногда мне до сих пор чудится, будто правую половину тела размозжили, а левую погрузили во тьму. Из уголка глаза Какаши выпадает слеза и закатывается на подушку. Сакура не может дышать. — Произносить это вслух выше моих сил. — Его голос прерывается, подтверждая, что ей не показалось. — Прости, — абсолютно беспомощно извиняется Сакура, больше не зная, что сказать. Она лежит неподвижно, боясь вздохнуть и игнорируя скопившуюся во рту слюну. Из его второго глаза выпадает слеза, ударяется о переносицу и летит следом меж ресницами на тёмное пятно на наволочке. — Накануне задания по сопровождению джинчуурики Трёххвостого мы с Рин сильно поругались. Точнее, ругался я. Я сильно накидался, сначала орал и дрался со всеми подряд в переулке, названия которого ты точно не знаешь. — Из его рта вырывается короткая усмешка. — Она нашла меня и попыталась помочь. — У него дрожат приоткрытые сухие губы. Сакура пытается погладить его щёку ладонью и успокоить, но слёзы начинают течь градом. — Я сказал ей, что это она виновата в смерти Обито. Если бы её тогда не украли, если бы она была сильнее. Я сказал ей, что это она всегда была причиной наших разногласий. Тогда как единственной причиной всего хаоса, творившегося в нашей команде, был я. Сакура не в силах сглотнуть и смочить пересохшие рот и горло. Всё, на что способны её лёгкие, — глубокие длинные выдохи и короткие вдохи. Лицо Какаши жутко бледное в полутьме, он больше ничего не говорит, и она никак не может прокомментировать его признание — в голове пусто. Даже не до конца осознаёт, а надо ли. Она целует его в пересекающий бровь шрам сначала над нею, затем под и, с придыханием от отсутствия возможности набрать в лёгкие воздуха от напряжения, в острый конец под нижним веком. Сакура падает на подушку, и Хатаке вдруг приходит в движение: он плавно передвигается ниже и одновременно ближе, зарываясь носом в её грудь. Она, как была, застывает с приподнятой рукой и упирающейся в деревяшку кровати макушкой. Они сдвинулись так, что её щека теперь лежит ровно в том месте, где истекал слезами Хатаке. Он старается нормализовать дыхание, но оно постоянно сбивается. Сакура мысленно громко считает до трёх и, наконец, берёт себя в руки. Её правая ладонь опускается ему на макушку, пальцами зарываясь в где-то длинные, где-то короткие волосы. Она несмело, едва сдерживая собственную дрожь, проводит рукой до затылка туда и обратно. Сакура облизывает сухие корочки губ, и как только втягиваемый воздух обдаёт их холодом, тело само по себе вздрагивает. Какаши, кажется, вообще не дышит; его кулак на её пояснице упирается в позвоночник костяшками. — Какаши, — прикрыв глаза, Сакура заставляет голос смягчиться и стать громче, так, чтобы не было слышно всхлипов, — ты хороший человек. Стал бы плохой истязать себя годами из-за событий, случившихся много лет назад? Стал бы плохой из кожи вон лезть, чтобы спасти мир? Наруто и Саске, избранные, пропитанные чакрой Ашуры и Индры каждой клеткой тела, — дело другое. Гений, Какаши Хатаке оставался обычным человеком. Какаши ничего не ответил, но его кулак спустя время всё-таки расслабился и перестал давить на спину. Измождённая, Сакура, казалось, уснула даже раньше него. Изнурение вытянуло всё напряжение из мышц, и она так и расслабилась, держа его в объятиях за плечи. Так это работает, — снилось ей всю ночь до утра, — сначала ты ищешь время, чтобы подумать над своими поступками. А затем уже не важно — подумал ты или нет, пришёл к выводу или топчешься на месте, время начинает откусывать от тебя сначала по кусочку, по фаланге пальцев, а затем плотоядно, с чавканьем отжирает голову. И сделать уже ничего нельзя. Харуно проснулась первая, отмечая, что они всё ещё рядом друг с другом, но на небольшом расстоянии. За ночь от собак стало жарко, и они отодвинулись друг от друга: в освободившемся пространстве тут же нарисовался Паккун. Сакура приподнимается на согнутом локте и глядит назад: на полке над кроватью тикают часы. Полседьмого. За окном светло. Весна, потрудившись с ритмом и длиной дня, свободно сдаёт все полномочия лету. По сероватому небу и резкости за окном она улавливает утреннюю свежесть. У неё в ногах кто-то начинает вошкаться, заметив её пробуждение. Там Шиба опрометчиво вскочил на кровать, задавив мирно дремавшего Уухея, и теперь у них завязалась безмолвная потасовка. Слышно было только клацанье зубов у ушей и горла. Харуно обернулась на Какаши: тот нос к носу сопел вместе с Паккуном, ни сном ни духом о драке своих подопечных. Либо смертельно устал, либо привык к каждодневному копошению. Его ноги придавили своими мордами остальные псы; только Булл громко храпел на лежанке в углу комнаты. Сакура просунула руку между Шибой и обрадовавшимся Уухеем. На её тихий вопрос о том, не пора ли им гулять, они задумались. Она глянула ещё раз на их хозяина. Нижняя часть лица была прикрыта одеялом, и маски видно не было. С закрытыми глазами и разгладившейся ото сна кожей он выглядел до очаровательного спокойно и счастливо. Так, что она не удержалась и потянулась, чтобы убрать с век упавшую на них чёлку. Сакура сползла на пол и ушла в ванную. Щётка, та самая, которую он выдал ей полгода назад, стояла в стакане. Совершая монотонные движения, она поняла, что с решением об утренней прогулке поторопилась. Её сонливость надломилась после возвращения в комнату, где собаки страдали едва ли не сильнее. Условный рефлекс «гулять» стал сильнее сна. Неповоротливый Булл встал на свои косолапые ножки, и как бы Сакура его ни подзывала к себе, на полпути он громко стукнулся лбом о стул, а затем привалился к стенке. Тем не менее, даже такая встряска не возвращала его к жизни, и ей пришлось самой подходить и надевать ошейник. Паккун так и вовсе остался вместе с Какаши, что-то проворчав между приступами булькающего храпа. Пока надела на всех ошейники, на Акино — его очки, которые, как оказалось, он случился не состоянии водрузить на нос, и направилась по памятному маршруту, прошло прилично времени. С остальными, к счастью, на фоне постоянно заваливающегося Булла, проблем не было. Больше всего радовался Уухей, по-видимому, всегда готовый провести с ней любую её свободную минуту. С ним первым она позже наловчилась играть во фрисби — да только пёс и думать не хотел бежать за тарелкой. Гораздо больше его интересовала её тень. Потому, долетая до земли, игрушка частенько давала ему по голове. Собаки разбрелись по опушке, чтобы сделать свои утренние дела, а Сакура прогуливалась с поводками в руке вдоль лесопарковой зоны. Даже здесь, где ветер врезался в столбы деревьев, было относительно тепло. В кофте самое то. Через полчаса к ней присоединился Паккун. Они вместе посидели на скамье, наблюдая за разгулявшимися и разыгравшимися собаками. Так ярко пахло летним утром, что Сакура невольно задумалась, как много она пропустила. В стремлении отогнать хандру ей пришло в голову побегать с собаками наперегонки. Она и не замечала, пока Паккун не упомянул, что единственный из всех не говорил лишь Булл, потому массивному, но очень ранимому догу требовалось особое внимание. По пути на полигон вдоль тропинки росли дикие цветы. Идя назад, Сакура не удержалась и нарвала себе букет мелких соцветий. И чуть не растеряла его, пока привязывала Шибу к поводку, потому как истинный ненавистник кошек вдруг заприметил одну на бордюре. Возвращаясь домой, в тепло, собаки вспомнили о прерванном сне: их едва хватило на ванну и приём пищи. Сакура заранее насыпала корм в миски, пока собаки неслись на перегонки в душевую на первом этаже, организованную довольно просто: ступенька из кафеля, чтобы вода не затекала на сухой коврик, и выдвижной смеситель. Последним всегда был Булл, и он же засыпал прямо на полу. Сколько Сакура ни толкала храпящего дога, он тут же вновь отключался. В итоге она оставила попытки и помыла ему лапы в лежачем состоянии. Затем сполоснула миски, проверила заснувших где придётся псов, и отмылась уже сама. В общей сложности прошло около двух часов. Намыливая до локтя руки, Сакура оставила на тумбочке в ванной свой кардиган, да так и забыла его забрать. Паккун вернулся Какаши под бок, но Харуно не сомневалась, что он уже доложил об успехах их выхода. Сакура присела на свободный край кровати, опираясь сзади на руку. Какаши зашевелился в своём коконе и приоткрыл один глаз. — Привет. — Привет. Сакура вдохнула, чтобы сказать что-то, но так ничего и не выдала. Она начала опасаться, что всё может обернуться вчерашним разговором об Обито и Рин, слишком тяжёлым, к слову, чтобы она выслушивала такие вещи ещё раз. Какаши отворачивает одеяло на груди и приподнимается на руках, разминая шею. — Встал час назад, а ни тебя, ни моих собак… Я испугался, что ты забрала их и сбежала. Харуно пропускает мимо ушей его неуверенные попытки пошутить. Плечи сводит судорогой нервозности. — Я должна рассказать тебе кое-что. Хатаке шумно выдыхает и перехватывает её локоть длинными пальцами, лишая опоры и заводя между ними. — Об этом? Она опускает взгляд и видит мокрый, скатавшийся вверх в узкую полоску бинт. Пожелтевшие с краёв крупные пятна фиолетовых синяков изрешечены дырками от игл. У неё не всегда были силы сделать всё аккуратно. Сакура понимает, что не может дышать. Её плечи и спина оседают колесом, не хватает сил даже выдернуть руку. — Нет, — она дёргает головой, отделываясь от лезущей в глаза пряди, — нет. О Куроцучи. Он опускает её руку, но не разжимает пальцев — удерживает за запястье. — Она знает. Обо всём. О том, что это Наруто и Саске убили Третьего. О том, что я им помогала. Что украла важные лекарства. Какаши вдохнул поглубже и отпустил её руку. Он откинул одеяло и спустил ноги на пол рядом с ней. Встал. — Значит, осведомила тебя и приберегла как способ давления. Они вместе спустились вниз. — Что ты имеешь в виду? Он поставил чайник. Достал из шкафа две кружки. — В стране Облака нас ждёт не только беседа с Райкаге. Главы деревень соскребают любые крупицы, чтобы собрать их в козырь на переговорах. Куроцучи, по-видимому, выбрала способ ведения игры. — Какаши спустил маску и глотнул чая. Сакура поджала под себя ногу в ожидании. — Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня. У него двигаются губы, но до Сакуры не сразу доходит смысл его просьбы. Сказанные в одном предложении слова кажутся глупостью. Она запустила обе растопыренные пятёрни в волосы. Вспомнила про оставленный в ванне наверху кардиган, а затем об одежде, принадлежащей её сокомандникам, до сих пор валяющейся в нижнем ящике комода. Пришлось спрятать, чтобы не терзать себя лишними переживаниями. Они пересекаются взглядами. Сакура мелко кивает. — Конечно. Как прикажете, Хокаге-сама. Какаши долго смотрит на неё, прокручивая в голове какую-то мысль, но не решаясь озвучивать. Сакура, которая не притронулась к завтраку, поднимается и намеревается уходить. Какаши поднимается следом. — Я не продаю тебя. Сакура вскидывается, едва держа в узде вспыхнувшие как спичка эмоции. — Да? У меня складывается иное впечатление. — Я прошу тебя не как Хокаге, — он останавливает её на полпути за плечо, — а как твой бывший учитель за своих учеников. Она хочет сказать, что тоже была его ученицей. Но язык не поворачивается. Хотя глаза её, безусловно, выдают. Какаши ослабевает хватку, и Сакура убирает руку. — Это всё, что я могу придумать на данный момент. Харуно сокрушённо выдыхает и обратно поднимает на него глаза. В отличие от её ожиданий, сейчас он мало похож на побитого пса. — Это их проблемы, — с немотивированной злостью говорит Сакура. — Но они станут нашими, если всё вскроется. Она вскипает так сильно, что на глаза наворачиваются слёзы. В кулаках клокочет желание ударить, так яростно, насколько хватит чакры. Самое обидное, что с этим в действительности ничего не сделать. — Я никак в толк не возьму, — сквозь зубы шипит она, поворачиваясь к Какаши опущенной головой, — зачем ты так поступаешь со мной? — Как? — задаёт он бессмысленный встречный вопрос. Сакура пристально смотрит в его глаза. Постепенно тоска пропитывается злостью. — Делаешь всё, чтобы я возненавидела тебя.

***

Он ничем не отличался от Саске в такие моменты. Сакура уже час отсидела на лекции по повышению квалификации джонинов, разрешение на посещение оных Какаши подписал ещё пару недель назад. У неё получилось несколько раз отвлечься на лектора — мужчину, бывшего АНБУ, чем-то напоминавшего ей Ибики Морино. Главное его качество, которое сразу ей приглянулось, — он никак не показал, что знает кого-либо в зале. Да и она большую часть видела здесь впервые. Многим из её бывших сокурсников присвоили джонинов за глаза, но ей хотелось сделать всё правильно. Если была возможность прослушать теоретический материал, который мог пригодиться на миссии, она не собиралась упускать эту возможность. В связи с произошедшим с утра, слова летели мимо ушей. Ей хотелось спать, есть, смотреть в окно — что угодно, лишь бы не запихивать в свою голову унылую лекцию про связь шифровальных кодов и животными сигнальными системами. Воспоминания об успешной сдаче теории на экзамене чуунина грели душу, но это было так давно. Сакура до конца не могла понять, почему сейчас стало так сложно сосредоточиться. В перерыв к ней подсела девушка. Пять вечера — а впереди ещё три часа непрерывного бубнежа под полупрозрачные слайды на проекторе. Девушка, заметив, что Сакура ничего с собой не взяла, без лишних предисловий предложила разделить её скромный обед. Она представилась как Ягури. Переподготовка. На вид ей не было и двадцати пяти, но Сакуре что-то подсказывало, что новой знакомой около тридцати. — Не могу, засыпаю, — между делом пожаловалась Ягури, сидя на скамейке со стороны прохода и вместе с Сакурой наблюдая за вечереющей улицей. Харуно кивнула с полным ртом риса. — Я тоже. На двадцатиминутный обед — или уже ужин? — их сослушатели разбрелись кто куда. В аудитории осталось с десяток скучковавшихся чуунинов и джонинов: кто-то, вымотанный, сопел после ночной миссии. Другие, как она и Ягури, обедали и беседовали. Впервые за день бушующая внутри буря затихла. С каждым днём прошедшие месяцы вдали от дома всё больше казались самым дурным из всех её снов. По лицу Ягури невозможно было понять, действительно ли она не узнала Сакуру или просто не хотела ставить в неловкое положение. В любом случае, это было приятно. Как и то, что новая знакомая не стеснялась пауз, а также их самостоятельного заполнения. Из Харуно сегодня выходил так себе собеседник. — Тиранзи бывает таким нудным, — продолжила на середине мысли Ягури, разделяя напополам сладкую булочку и ставя на середину парты начатую бутылку воды. — Я понимаю, это профессиональная деформация в отделе Анализа, но после ночного рандеву со стаей диких псов его бубнёж сродни пытке. Сакура хихикает, расплываясь в улыбке. Булочка уходит на ура. — У меня трёхдневная миссия послезавтра, — начинает Сакура и только после понимает, что лучше бы ей об этом не распространяться. Но Ягури не меняется в лице и слушает вполуха: сказывается дрёма на первой половине занятия. — Как думаешь, если я пропущу, ничего не будет? Ягури скептично хмыкает. — Ты не по адресу, подруга. Я это дерьмо записывать не собираюсь. — Она кивает на пустую тетрадь Сакуры, в которой на первой странице подписана только тема. — Возьми у зануды Тиранзи разрешение на пересдачу тем. Ему ни сдать, ни проставиться, — Ягури в напускной злости ударяет кулаком по столу, — сукин сын. Надо же было попасть к нему. Сакура поджимает губы в поддерживающем жесте. Её черноволосая-черноглазая новая знакомая забавная. Она в красках рассказывает, как провела последние несколько дней в дороге в компании зелёного чуунина, ещё неделю назад бывшего цыплёнком-генином. Предсказуемо он только мешался под рукой, у него были все шансы профукать свой билет домой и отчалить в мир иной. Ягури так беспечно об этом вещала, что Харуно невольно заинтересовалась. Был бы на месте лектора другой человек — она и не подумала бы приходить, завалилась бы спать. Сакура пожимает плечами, отшучиваясь, что так бы и поступила в любом случае. — Не хочешь после занятий пройтись до бара? — предлагает Ягури, когда перерыв за непринуждённым разговором подходит к концу. Сакура непроизвольно вытягивает губы трубочкой и медлит. — Всё путём, я не настаиваю. С одной стороны, она распланировала вечером разнести один из полигонов, предназначенных как раз для тренировок с дотоном и тайдзюцу. А ещё Цунаде лично в руки принесла таблетки для ускоренного выведения фенобарбитала. С другой же, вечер слишком тёплый и приятный, чтобы заканчивать его у окна с хищными до её мозгов мыслями. Сакура забетонировала их со всех сторон, но они нагревались и грозились взорваться. Утренний разговор с Какаши, наконец, довёл её до идеи, что держать себя в узде бесполезно. Она цокает, открывая рот. — Нет-нет, я не против. Конечно, пошли. Чем, в конце концов, она собирается развлекаться до назначенной миссии? Тиранзи-сан лёгкой подпрыгивающей походкой заходит обратно. До конца перерыва остаётся ещё минута, но он просит всех рассесться по местам. Необычно наблюдать, как высококлассные взрослые шиноби подобно ученикам Академии со стонами тащатся обратно по своим углам. Ягури подмигивает ей и остаётся на месте. Сакура поподробнее рассматривает Тиранзи, который убрал наверх полотно для проектора и начал стучать мелом по доске, выводя ситуационную задачу. Он слегка пухловатый, в очках, очень увлечён, комментируя, что все условия заданий взяты с реальных миссий АНБУ. Ягури фыркает, и Сакура не может не веселиться: сложно представить, что могло развести по разным берегам таких непохожих людей. Разве что прогулы. Или опоздания. Сакура хмыкает себе под нос, смотря в никуда и вспоминая Какаши. Вот уж с кем Тиранзи-сенсей не подружился бы. Не проходит и получаса, Ягури уже спит на сложенных на столешнице руках. На плечи Сакуры ложится ответственность по её охране, но, по правде говоря, она и сама легла бы рядом. Занятие заканчивается, и Харуно пинает свою подругу по несчастью в бок. Та нехотя пробуждается, и они бодрой колонной пробегают мимо Тиранзи вместе с остальными шиноби. Сакура провожает взглядом неординарного сенсея, они пропускают торопящихся на выход парней и девчонок, с громкими возгласами озвучивающими намерение заскочить в стрип-бар. Сакура морщится, а Ягури предлагает увязаться за ними. Компания успевает услышать её, и один из парней непринуждённо предлагает: — Дамы, в чём вопрос. Мы всегда рады новым лицам. Сакура наблюдает со стороны за тем, как за несколько секунд получилось обзавестись толпой новых знакомых. Это не пугает, но вводит в подобие транса. — Хей, Сакура, не отставай! — но она замечает вперёд по улице того, кого предпочла бы избегать до последнего. Хотя бы до завтрашнего совещания перед миссией. Хатаке сидит на скамейке и читает, как в лучшие времена их студенчества. Пока, к счастью, не заметив её. Поэтому Сакура быстро прощается с Ягури, с новой компанией и ссылается на неотложные дела. По неслыханной удаче, никто уговаривать её и не собирался. Новая знакомая смотрит непонимающе, но быстро отворачивается. Середина недели, — наверное, думает она, — некоторые не горят желанием напиваться в пустом баре. В Конохе вечереет по-другому, нежели раньше. Последствия тотальной потери контроля над своей жизнью, или же простая разница между температурой воздуха наверху и у земли — у Сакуры ни сил выяснять, ни желания копать в себе новую яму. К западу от учебного здания для джонинов — глубокий котёл с водой, в центре которого оазисом вырастают дома клана Кютацу. К ним никак не добраться, не пересечь озеро, не спускаясь вниз по реке с помощью чакры. Гуляя по пологому краю котла, Сакура не видит ни единого шиноби на воде — как и многие года до этого. Добровольное заточение, в которое они себя отправили, пугало намного больше сдерживаемых искусственной клеткой Учиха. Их дома, как грибы, растущие буквально друг на друге, всегда с закрытыми ставнями, вызывали ещё больше вопросов. Были бы они где-нибудь в сердце Тумана, справедливо сравнить их с отколовшимся от общей колонии кустом окаменелых полипов. Сакура спрыгивает с края насыпи и направляется к Западным воротам. В рыжих лучах закатного солнца все до одного дома кажутся сонными. На улицах орут торгаши, а из окон выглядывают люди — она не может отличить, гражданские или шиноби. На одном из балконов совершенно беззастенчиво курит девушка с обнажённой грудью. Впрочем, люди внизу слишком увлечены собой, чтобы поднять глаза вверх. У неё на носу тёмные очки, но Сакура точно не знает её, что с очками, что без. Будний день почти не ощущается, когда в Конохе к вечеру заканчивается работа и тренировки. Когда Сакура отводит взгляд, девушка с балкона салютует ей сигаретой, растягивая широкий рот в усмешке. В отблеске отражений с окон напротив на белых зубах блестит какой-то металл. Ей совсем скучно, — думает утомлённая семинаром Харуно и скорее проходит мимо. Она выбирает самую безобидную площадку для тренировки контроля чакры. Под одним из деревьев валяется двухцветная верёвка; она натягивает её на высокий обструганный пень, упираясь в ствол ногой и плотно закрепляя. Если она будет болтаться, никакого смысла в этом не будет. Сакура обматывает ладони и предплечья бинтами. Становится в стойку и начинает согнутым указательным пальцем, выпяченным чуть в сторону и вперёд, без приложения чакры бить по красным моткам верёвки среди множества белых. За время в Иве она совсем растеряла форму, руки исхилели. Каждый удар отдавался в её теле скрипом. Лучшего наказания и представить было нельзя. Она оказывается так сосредоточена на колесе однотипных мыслей и хрусте сжатых в кулаке бинтов, что не сразу замечает чакру Какаши, а затем и его самого, привалившегося с раскрытой книжкой к её пню. Правила требуют сохранения ритма дыхания, но Сакура на следующем вдохе не удерживается: — Хокаге совсем делать нечего вечером четверга? — Выдох. Мышцы в плече горят от прилагаемых усилий. Ей не кажется, что следующий удар чем-то отличается, но он действительно другой: канат взвизгивает и поддаётся, разрываясь посередине. Кусок отлетевшей верёвки бьёт Какаши по животу. Он равнодушно переворачивает страницу, а Сакура принимается за следующую полоску красного мотка. Она делает удар и чувствует, как футболка отлипает от спины, и вдоль позвоночника стекает капля пота. Хатаке переворачивает страницу, деликатно придавливая телом вихляющуюся верёвку. — Не люблю оставлять вещи недосказанными. — Да? — Удар. Под костяшкой трещит. С виска капает. — Я Ваш приказ поняла и приняла к выполнению, Хокаге-сама. Так что может быть недосказано? Он что, ждёт приглашения к тренировке? — Это был не приказ, — осторожно, по шажку, отвечает Какаши, — а просьба. Ты же знаешь, — он, заложив меж страниц указательный палец, опускает вниз книгу и смотрит в её напряжённое лицо, — между Наруто, Саске и тобой я выберу тебя. Сакура прикладывает костяшку о канат, теряя дыхание и выпуская каплю чакры в пальцы. Но и её оказывается достаточно: кость пробивает не только распотрошенные волокна, но и дерево. Кулак погружается в кору, как в растопленное масло. Харуно, упираясь ногами и свободной рукой, тянет на себя утонувшую ладонь и отряхивается от щепок. — Тогда почему… — начинает она, но Какаши перебивает её: — Потому между мной, Наруто и Саске ты выберешь их. Она поворачивается боком, разматывая порванные бинты. — Нет, — в противовес её желанию и старанию, получается фальшиво и вопросительно. Сакура поднимает голову и видит, как он лукаво улыбается под маской. Какаши предпочитает не опускаться до ответа. У неё на брови натекает влага, и Харуно тянет край футболки, чтобы вытереть её. Она начинает замерзать, и Какаши вызывается проводить её. Они решают идти так, чтобы попасть на людную улицу в последний момент. — Кто тебе рассказал? — спрашивает Сакура, пуская по коже разряд согревающего тепла. — Про Канкуро, про то, что я ему нравлюсь. — У Шикамару, знаешь ли, такая обязанность — всё про всех знать. А если не знать, то быть в курсе, у кого это можно выведать. — Какаши косо смотрит в её сторону. — К сожалению или к счастью, я знаю больше, чем мне полагается, именно благодаря ему. — И что? — Канкуро — такой же первый советник, как и Шикамару. В то время как Темари поддерживала отношения Конохи с Суной, Канкуро занимался тем же со стороны Ивы. Он вне сомнений знает, какой подкоп можно организовать для Куроцучи так, чтобы она даже не подумала о шантаже. Сакура останавливается, раздражённая. Это совсем не то, что она хотела услышать. — Какаши, я проясню. — У неё лопается тонким разрезом посередине сухая нижняя губа. — Ты буквально подкладываешь меня под какого-то парня в угоду информации. Это отвратительно. Озноб и жар в мышцах сражаются за первенство. То ли от злости, то ли от паники ввиду отсутствия обходных путей. — Сакура, если бы я не знал, что этого точно не понадобится, я бы никогда тебя о таком не попросил. — Он, кажется, понял, в чём заключалась причина её злости. — Это слова Шикамару. Он в таких вещах не ошибается. До совета с Райкаге это максимум, который мы можем извлечь из сложившейся ситуации. «Ещё и на так удачно выпавшей вместе миссии». — Куроцучи не остановится, если что-то захочет сделать. Ты же понимаешь. — Вся его политика попытки помириться базировалась на её псевдо-понимании всех и вся, что выводило из себя неимоверно. Хатаке снова попытался: — Я просто пытаюсь сделать всё, чтобы Наруто и Саске не попали в самую гущу событий. Мне правда жаль, что приходится во всё это втягивать тебя. Сакура вдыхает. — Нет, разумеется, я готова на всё… Конец фразы растворяется в воздухе. В голове ясно, и она не может понять, почему говорит вещи, совершенно расходящиеся с её собственным мнением. Кого она боится обидеть? Какаши? Тем, что она снова недостаточно старается для кого-то? — Я… — Сакура запинается и смачивает слюной трещину на нижней губе. — Я хочу всё бросить. Я больше не хочу, чтобы моя жизнь вертелась вокруг них. Но… — Но она всё равно вращается, — кивает Какаши и подаёт ей ладонь в поддерживающем жесте. Они останавливаются напротив друг друга. — Я знаю. Когда слишком много о ком-то думаешь, люди перестают быть просто людьми или воспоминаниями, они начинают символизироваться. Обернуться не успеешь, а они уже сидят на твоих плечах и диктуют, кто ты есть и что тебе делать. Его ладонь шуршащая и тёплая. На контрасте с её, ледяной в пальцах, грязной и влажной, его не может не действовать успокаивающе. Сакура подходит на шаг, и Какаши берёт её вторую руку в свою. Они стоят неподвижно, доверительно держась друг за друга. — Обито и Рин до сих пор сидят на твоих? — спокойно озвучивает Сакура, но как только слова вылетают из её рта, приходит осознание их жестокости. Но Какаши добродушно ухмыляется, опуская взгляд вниз. — Сомневаюсь, — он на секунду падает в пучину собственных мыслей, — что когда-нибудь от них отделаюсь. Она первая делает к нему шаг и скользит ладонями к его локтям. Их пальцы сжимают предплечья друг друга в более надёжной хватке. При взгляде в его лицо, Сакура ощущает себя младше, чем она есть на самом деле. Если бы можно было отмотать время назад, получилось бы с лёгкостью заявить о своей силе. О безбашенной, крышесносной силе, которой хватило бы им обоим. Но сейчас она почему-то снова уязвима. — Сходи к родителям, — просит ни с того ни с сего Хатаке, поворачивая ладони. Ему, должно быть, неприятно, — думает Сакура, когда его кожа с трудом отлипает от её, благоухающей потом. — Нет, — в грубоватой форме отрезает Харуно. Она убеждает себя, что это не поучение, а просьба. Иначе у неё уже чешется язык и кулак. — Тогда приходи сегодня вечером к Гаю. Будет плюшевая вечеринка старых друзей. Они синхронно улыбаются друг другу. — Плюшевая? — переспрашивает Сакура, наклоняя голову и раздумывая. Больше, конечно, посмеиваясь над формулировкой. — Познакомишься со всеми, — он смущённо отвёл глаза, — не как со старшими джонинами. Харуно опустила руки, не отходя от него. Какаши убрал свои. — Я бы рада. — Но не сейчас? — Да, — она виновато хмурит брови, — не сейчас. Это не страх, но и не трезвый анализ ситуации. Компромисс и его действительно добрые слова поддержки без её собственного основательного заключения ничего не решали. Кроме того, она не могла понять: Хатаке недоговаривает или просто-напросто сам не нашёл ответа. В подобных обстоятельствах распыляться на других людей, давить из себя отдачу в беседе и мнимую жизнерадостность она не в силах. Они дошли до развилки. Одна дорога вела к резиденции, другая — к улице её дома. Они не стали утруждать себя словами. На её прощальный взмах он двумя сложенными пальцами прорезал воздух от виска. Дойдя до угла, Сакура всё же обернулась. Он ждал у своего поворота, когда она скроется из виду. Харуно специально остановилась и махнула ему ещё раз.