Мы всегда будем вместе

Граница пролегала в степном участке, в несколько километров перетекающем в пустыню. Канкуро объяснил, что завод раньше работал на природном ресурсе и только летом: за несколько часов к полудню камни раскалялись так, что воск внутри котлов кипел. Даже подобие вентиляции, призванное передвигать воздух в помещении и сохранять рабочих в сознании, не могло остудить камни и на несколько градусов. Раньше всё списывали, разумеется, на злых духов и порчу, но времена слепой веры и страха прошли. Как исчезла и окупаемость невыгодно расположенного предприятия. Они двигались несколько часов молча; не спеша, но и не прогулочным шагом. Их маршрут пролегал через лес к границе в двадцати милях от нужной точки, через Пиранговый Каньон. — Сама увидишь, почему так назвали, — прокомментировал Канкуро, когда уже за пределами деревни они договаривались о временных отрезках пребывания в тех или иных местах. Он рассчитывал почему-то задержаться на границе у опушки и прямо у кромки пустыни лишние часы. Сакура, проживая безрадостные настроения, похмурилась, но говорить ничего не стала. Раз капитан он, пусть сам и решает. Ей было о чём подумать. — Вкрапления в горной породе красного корунда поражают воображение. Сапоги были сухие, и ни о чём другом она и мечтать не могла, не то что о созерцании драгоценностей. Её попутчику к лицу было молчать. Меньше бы он отвлекал её — добрались быстрее, сократилось бы время миссии. К счастью — к сожалению, как Сакура осознала позже — Канкуро после первого часа безуспешных попыток завести беседу прекратил все попытки её растормошить. И все мысли следом свелись к поиску отговорок от предстоящего шпионажа. Такому молодых мужчин и женщин учили в особом порядке, они проходили дополнительное обучение. Как куноичи, так и парни-шиноби учились танцам и беседе, стилю ведения разговоров, флирту. О да, флирту учили. Как и смертельной аккупунктуре наравне с искусством театра и букетом других причуд. Единственный факультатив, который она заменила на почвоведение. Насколько она знала, нормально его посещал лишь Саске; Наруто интересовали лишь уроки танца и флирта для своей техники соблазнения (когда-то спасшей целый мир). К вечеру распогодилось. Листья шуршали всё ещё мокро, а на дерево было не присесть. — Давай дойдём до отеля, — предложил Канкуро, хотя уже порядочно стемнело. Он говорил спокойно, нейтральным тоном, до крайности отстранённо. Она моргнула и взглянула на него, остановившись полубоком в отдалении. С его одежды лилась вода, капли с капюшона медленно падали перед лицом кварцевой вуалью. Если бы не потоки чакры вдоль вен, последождевая прохлада не была бы приятна. На секунду она прекратила греть себя. Хватило мгновения, чтобы клеёнка плаща изнутри облепила голые руки, напомнив о ненормальной для их полосы температуры, пусть и в сезон дождей. — Тут недалеко, — продолжил Канкуро и, обхватив пальцами другую руку в перчатке, резко сбросил плёнку из натёкшей воды. Проделал то же самое с другой рукой, двинувшись к Сакуре. Если он неспециально, то остаётся лишь поражаться дальновидности Какаши (Шикамару) и своей несдержанности. Она сгорала от презрения к самой себе. Канкуро поравнялся с нею. Он залез в набедренную сумку и выудил свиток, по размеру уступающий обычному в два раза. Сакура молча наблюдала за ним, восстанавливая поток чакры в коже. Наследный принц развернул зелёную непромокайку на несколько ладоней, и на её поверхности хлопнула в облаке фляга. Канкуро убрал всё на прежние места, оставив лишь металлическую круглую бутыль, обёрнутую непонятной свежести тряпками. Он даже снял перчатку, чтобы открутить крышку и подать Сакуре. — Мы разве не спешим? — Хочешь ночевать на морозе? Харуно поднесла горлышко к носу и вдохнула горячий пар. Пахло изумительно. Она глотнула: лайм, корица и мускатный орех. Ночами, пока они на территории страны Огня, не так холодно, как в пустыне, и про мороз Канкуро не преувеличил. Фляга снаружи не греет, и пальцы, красные, не спрятанные в кулаки, костенеют от ветра. Сакура пьёт ещё немного. На губах остывает вкус Суны. Принц галантно не касается губами горлышка; аккуратно вливает себе в рот полглотка и закрывает флягу. — Ещё три дня, — выдвигает он компромисс, не настаивая, — мы нагоним завтра. Сакура поднимает глаза к небу. Их накрывают синие сумерки, под кронами деревьев стремительно мрачнеющие. На мокрый лоб падает капля. Завтра всё будет в бледном тумане; деревья покажутся совсем тёмными на контрасте с белым небом. Она опускает лицо, поправляет капюшон и исподлобья смотрит на него: Канкуро не успевает успокоить свои мечущиеся по её лицу расширенные зрачки. Внутри него клубится дым. Сакура сглатывает кисло-пряное послевкусие, и во рту выделяется слюна. Всё теперь казалось неизбежным, но тёплая комната и сухая (высокая влажность давала о себе знать, пропитывая одежду если не водой, то холодом) сменная кофта значительно скрасили настроение. Сакура в недалёкой перспективе видела, как ложится в чистую постель, намного более чистую, чем её собственная в съёмной квартире, и относительно спокойно спит. Сейчас (то ли от безысходности, то ли от приземлённых радостей) дистанция казалась лучшим подарком, даже если ей не заплатят за миссию. Канкуро стучится к ней в комнату и приглашает к ужину. Им скоро ложиться, если они хотят по максимуму извлечь пользу от оплаченных в гостинице номеров. Они продолжали путь ещё с час параллельно границе в противоположном нужному направлении, чтобы наконец добраться до зарекомендованной Канкуро гостиницы. Через пятнадцать минут они вместе спустились вниз, в необычное кафе. Их разместили на низких диванах друг напротив друга, хотя круглый стол и устройство подушек предполагали любую рассадку. Свет к двенадцати приглушили, оставив негромкую убаюкивающую музыку и лампочки у полупустого бара. Канкуро для приличия открыл меню (в котором в темноте всё равно ничего не разглядишь), полистал, а затем предложил Сакуре свой выбор. Она согласилась, не особо голодная. Он не стал снимать верхнюю чёрную кофту с капюшоном, хоть под низом и виднелась белая футболка. Вода с капюшона начала пропитывать льняную ткань обивки, на которую он уложил затылок. Теперь, когда они друг напротив друга, Сакура должна начать что-то делать. Но всё, что может, — слушать музыку и ковырять циновку, из которой были нарезаны круглые салфетки-подставки для еды. Принц тоже молчит, сложив руки на груди и откинувшись на спинку дивана. Его лицо ровное под расползшейся слегка у висков фиолетовой краской; взгляд прикован к почти чёрному от туч виду за окном. Им приносят чай на подставке со свечой, булочки с вытекающим из них застывающим сыром с зеленью. Официант отходит и быстро возвращается с высоким кальяном, держа его за узкую часть и на ходу раскуривая. Сакура и не заметила, как Канкуро его заказал. — Прошу, — услужливо произносит официант, мечась и не зная, кому передать ручку шланга. Канкуро забирает его и кладёт рядом, жестом предлагая Сакуре для начала перекусить. Она разливает по их прозрачным чашкам в виде песочных часов чай. На дне лежит высокий слой сахара, мерцающий в красноватых огоньках бара. Булочки совсем маленькие, и свою порцию Сакура быстро кончает. Канкуро накрывает губами мундштук и глубоко и медленно вдыхает. В колбе громко булькает темная жидкость, и впервые за день губы Сакура трогает улыбка. В этот момент он поднимает опущенные вниз глаза, смотрит на неё и отрывается от трубки. Приоткрывает рот и медленно выпускает клубами белый дым из лёгких. — Я тебя чем-то обидел? — вдруг интересуется он, когда Харуно принимает от него рукоятку. Чуть не давится. В груди всё леденеет — с кальяном что-то не так. Она повторяет за Канкуро; в горле слегка саднит с непривычки, но нет той боли в лёгких, которая не давала вздохнуть при марихуане. Она так же медленно толкает из себя табак. Держит столько, что забывает о трубке в руке. Несколько секунд, и в голову даёт краткосрочная эйфория. — Конечно же нет. Передавать через весь стол довольно неудобно, и они немного придвигаются вокруг стола к центру. Их ноги случайно касаются друг друга. — Но я же знаю, что да, — отвечает Канкуро прежде, чем вдохнуть. В этот раз он долго не отдаёт ей трубку. Сакура не просит, переваривая его ремарку. «Всё равно ничего не изменится». Она накосячила в самом начале. — Какая разница, — тихо бормочет Сакура и натыкается взглядом на взгляд Канкуро. Его глаза кажутся раскосыми в таком варианте макияжа. Скрытые кольца и украшения не манят, а пугают. А разговор всё не клеится. Официант снова подходит к ним. Он поливает принесённую ей баранину соусом из пиалы. — Наршараб, гранатовый соус, — мягко поясняет Канкуро. На его свободных от перчаток ладонях тенью лежат полоски краски. — Отличное к мясу. Официант ставит перед ними высокие бокалы пива. Сакура отпивает для храбрости, но не может осилить больше нескольких глотков холодного алкоголя. Канкуро повторяет за ней, пьёт ровно столько же из чистой вежливости. Он не портит им настроение за едой, потому большую часть времени они смотрят лишь в свои тарелки. Гранатовый соус едва ли не вкуснее самого мяса. — Опусти одну ногу на пол, — тоном с оттенком приказа говорит её спутник, наблюдая за её действиями и не отдавая шланг. Харуно хочет сказать, что и опускать-то некуда — они практически на полу сидят, но всё же вытягивает пятку вперёд. Канкуро щурится в лисьей полуулыбке. Ему не подходит; Сакура чувствует себя неуютно. Но позы не меняет, даже больше того — заводит руки за голову, намеренно направляя его настроение в нужную сторону. — Могу спросить? — произносит она негромко, чувствуя острую потребность в новом затяге. — Всё, что угодно. — Он был так искренен и отзывчив в своих формулировках, что Сакуре захотелось тут же провалиться сквозь землю. Она плохо обдумала вопрос. Это было то, что её действительно интересовало. Всё выворачивалось её ходом напропалую. Авось Канкуро, конечно, отвлечётся на её неумелые попытки сбить с толку и выдаст всё как на духу по интересующему её делу. — Почему человек может не договаривать… важных вещей. Важных для его взаимоотношений с любовным интересом? Его лицо не дрогнуло, он подумал ровно столько, сколько нужно было для искреннего ответа без задней мысли. — Может, он уже рассказал тебе всё, что мог. — В каком смысле? Канкуро сел полубоком, оказываясь ещё ближе. На его губах мелькала улыбка. — Остались только те вещи, которые обычно слышишь от других. Станет он тебе в здравом уме рассказывать о том, как валялся без памяти в дрова по самым злачным переулкам? Или про первую женщину — или мужчину? Сакура лукаво жмурится в ответ. Вдыхает глубоко, с крупным бульканьем в колбе. Держит в лёгких и медленно-медленно выдыхает. Он её не проведёт. — Какаши не такой. Ой. Канкуро скалится. Он наклоняется к ней ближе, и она чувствует приятный запах, исходящий от его шеи. С такого расстояния хорошо видны засохшие мазки краски на коже, кое-где скатавшейся в сухие комочки. Там его лицо, видимо, часто соприкасалось с одеждой. Он ложится рукой о спинку дивана совсем близко от неё, кулаком упираясь в висок и наклоняя голову аналогично её плывущему горизонту. И произносит по слогам: — Откуда. Ты. Знаешь? Сакура запрокидывает голову, выставляя напоказ шею и больше не желая смотреть Канкуро в глаза. — Ниоткуда, — признавая поражение, удручённо отзывается она. — Но, твоя правда, от недостатка женщин он страдать не должен. — Или мужчин. Его ремарка заходит отлично, вызывая неконтролируемый смешок. В нём даже проскальзывает нотка грусти. — Или мужчин, — послушно соглашается без лишних пререканий. Ему правда иногда виднее. Сакура склоняет голову в его сторону и смотрит сверху вниз из-под полуопущенных век. — Про что я бы услышала от других, кроме как о выпивке и сексуальных подвигах? У неё ломит тело, и она медленно изгибается, глубже садясь бёдрами в диван. Поясница почему-то начинает колоть; её одолевает желание прилечь. Харуно опускает руки по обе стороны от своих ног и пытается неспешно размять спину. Канкуро хмыкает. — Я тебе что, авторитетный источник информации? Сакура зеркалит его позу и улыбается, не давая ему соскользнуть с темы. — Ннну да, — шёпотом, только ему, отвечает она. А затем подвигается, касаясь коленом его бедра. Канкуро, по смягчившемуся выражению лица видно, тут же поддаётся на её провокацию. Харуно говорит и делает по наитию, не думая совершенно, потому что до сих пор не может поверить — это ему-то она так сильно понравилась? Она? Или его так впечатлило её лицо в конце белого туннеля, когда бригаде медиков удалось привести его в сносное состояние сознания? Он молчит, но по глазам видно — тает. Её ухо недалеко от его лица, но она не слышит, дышит ли он. Сакура вспоминает о пирсинге в уздечке его верхней десны. — Ты бы услышала про других людей, — мурлычет он, как заколдованный. — В смысле? — Ему тридцать. Сама подумай, скольких людей он повстречал. Дело даже не в сексе. Например, у нас Шикамару… — взгляд мутнится от воспоминаний, ухмылка на мгновение становится шире, — это просто приятное дополнение. Сакура беззвучно ахает, стараясь не строить из себя такую уж неискушённую. Хотя удивлена она, конечно, знатно. Харуно пихает его в бок и не спешит убирать руку. Канкуро перекладывает свою свободную кисть ближе к её. — К чему вы там дополняетесь? — Если так подумать, — серьёзно продолжает Канкуро, уже не смотря ей в глаза; он меняется в лице — таким он кажется гораздо более привлекательным, — и перебрать навскидку тех, кого знаю я. У него же прошли не самые лучшие времена как раз после смерти сокомандника? А потом и девушки, джинчуурики Трёххвостого, она тоже была, кажется, его товаркой. И кинулась на его чидори. — Он сказал, что разобрался с этим и его это больше не беспокоит больше, чем любого другого человека пережитые беды. Канкуро резво перевёл на неё взгляд и расплылся в снисходительной улыбке. Когда очевидно не показывал свою симпатию, она чувствовала себя намного легче. Безопаснее в перспективе того, чтобы показать свою, фальшивую. Но озвучь она свою просьбу — «не нужно стараться так» — всё в миг приобретёт реальную подоплёку. — Ага, — самодовольно заявляет он, закусывая нижнюю губу, — Гаара тоже оправился. И спит отлично. И с людьми отношения лучше некуда. Сакура закатывает глаза и сползает ниже на диване. Её острые коленки бьются друг о друга. — Я понимаю, — цедит она с грустью, — что в его жизни было очень много людей. И единственная проблема состоит в том, что я родилась позже них. Но много усилий было приложено для того, чтобы стоять с ними в одном ряду и даже первее. — Я видел, — успевает вставить Канкуро. — Но настоящее место ты находишь тогда, когда перестаёшь думать, кто впереди, а кто сзади. — До меня не доходит, — продолжает тем не менее Сакура, пальцем ковыряя штанину на бедре с характерным звуком, — почему он окончательно не проведёт между нами черту. Знаешь, что он мне заявил? — воскликнула она, непроизвольно оказавшись слишком близко и соприкоснувшись кончиками носов. — «Искренне я могу только оттолкнуть тебя». — «Тогда хотя бы скажи, чем я тебя не устроила?», — одухотворённо вопрошают ей в губы. У Сакуры расширились глаза. Она качнула подбородком в сторону. — Что? — Цитата из «Ича-ича: Погоня». «Ты меня всегда устраивала. Но мы с тобой всю жизнь были дистанцированы друг от друга, и сейчас я не могу представить даже поцелуя». Губы сами собой тянутся в улыбку. Она не осознаёт до конца цитаты, понимая, что актуальность её уже потеряна, но теперь в арсенале появилась подколка для Какаши. Она флиртует с явным наслаждением. — Кошмар, Канкуро. И ты такое читаешь? Он пожимает плечами. — Шестой-сама, видимо, тоже. — И чем закончилось? — заинтересованно вопрошает Харуно. Канкуро и бровью не ведёт. — Они трахнулись в общественном туалете. — Фу, — хохочет Сакура. — Я не хочу ничем заниматься в общественном туалете, за исключением того, для чего он реально предназначен. Канкуро пожимает плечами, теряя интерес к обсуждению бульварного чтива. — Почему бы тебе не начать что-то делать самой? — Чтобы задавить его своим диким напором? Ну уж нет. «Сакура, у тебя бурлят гормоны», — передразнила она в конце. — И тебя это остановит? — тут же отзывается Канкуро в сардонической манере. Сакура заинтересованно поворачивает к нему голову. — А тебя не остановило бы? Он долго смотрит на неё. — Нет. Говорит о многом молча, смущая своим серьёзным намерением. Закрадывается подозрение, что не сдержится и протянет руку. Ей не хочется спрашивать или просить. А делать первый шаг в её случае некрасиво. Она слишком сильно скучает по Наруто и Саске. Сакура трусит в последний момент, когда он делает последний, предупреждающий шаг фразой: — Это сексуально. Она отворачивается. Облизывает губы, приподнимается, чтобы попить пива и положить в рот кусочек нарезанного мяса. Он ей его нарезал. Сакура падает на диван обратно, чтобы не рушить то, что они так трепетно создавали последние двадцать минут. — Расскажи мне про Темари. Откуда в ней столько желания находиться в чужой деревне? Канкуро хмыкает себе под нос. Что-то подумал, но предпочёл не озвучивать, наверное, чтобы не ставить её в неловкое положение. — Его и нет в той степени, о которой ты говоришь. Темари ненавидит проигрывать. А Шикамару она проиграла, причём глупо и очевидно. Зато вот выигрывать… о, интересному противнику для неё особый интерес — выигрыш. — О чём ты? — Каждый раз, когда приезжает, они с Тен-тен вздымают оружием пыль на полигоне. Подозреваю, бедная Такахаши нахваталась от своего сенсея и Рока Ли. Тот тоже, знаешь ли, никогда не упускает возможности сагитировать на спарринг. — Канкуро отдаёт ей шланг, чтобы попить пива, но Сакура складывает его на коленях, держа в руке. — И что-то мне подсказывает, Гаара скоро устанет вежливо препираться и согласится. Ужасно, — подумала Сакура и расплылась в улыбке. Канкуро, отпивая, хитро смотрел на неё из-под ресниц. Ужасно забавно было наблюдать, как меняются времена с тех, когда Гаара шёл доделывать начатое умерщвление противника в палату, потерпев неудачу только от наличия свидетелей, на времена дружеских спаррингов. А Канкуро, цепная пантера, мурлыкал у неё под рукой при малейшей ласке. — А он, — Сакура потянула из трубочки сок, заказанный чуть позднее, чтобы разбавить общие эфемерные настроения, — не ищет Наруто, когда приезжает? — Это конфиденциальная информация, — проворковал Канкуро, дёргая бровями вверх. Сакура подняла руки, сдаваясь. «Молчу». Они одновременно замолчали, каждый думая о своём. Расслабившись, их тела сползли вниз по направлению друг к другу, и Сакура теперь практически лежала на его руке. Они наблюдали за работой бара, за человеком, раскачивающимся посреди зала в такт музыке с запрокинутой головой. В один момент Канкуро продолжил беседу, будто и не было паузы. — Опять же, язык. Темари, знаешь ли, не любитель всей этой мороки с книжками. — А что с языком? — отозвалась Сакура, всё ещё вне времени и пространства. — Наша официальная пропись — хюго — отличается от вашей. Начиная от ценников и писем, кончая документами, необходим переводчик. Мы понимаем ваш язык, потому что один из диалектов, который принадлежит Суне, очень похож на ваш. Но письменность у нас совершенно другая. — Ты поэтому не подписал подарок, когда прислал выпивку? Канкуро смущённо улыбается и отводит взгляд. — Хотел попросить у кого-нибудь помощи, но не решился. Своё-то имя я знаю, как написать по-вашему. А это было главное — кому и от кого. Сакура и сама не сдерживает улыбки и сворачивает тему, чтобы дальше не загонять Канкуро в пучины неловкости. Хотя соблазн велик. — А как справляется Гаара? — Сейчас уже получше, — с едва скрываемой благодарностью кивает песчанник. — В любом случае, мы располагаем переводчиками. Хотя Казекаге, разумеется, положено знать все официальные прописи. — Когда я была в Иве, то даже не заметила отличия. — Это потому, что языковая семья одна. Страна Огня относительно молодая, когда шёл процесс образования, она нахватала культурных традиций от всех остальных. В итоге вы нас понимаете почти всегда, а мы вас — за редким исключением. Он договаривает, когда Сакура неожиданно для них обоих падает затылком ему на бедро, а сверху на лоб падает резиновый шланг. Канкуро опускает подбородок и слегка изумлённо взирает на неё, оказавшуюся внезапно лежащей на его ногах. Сакура запрокидывает голову, сжимая в полоску губы, не в силах противостоять рвущемуся наружу смеху. Канкуро с невыразимой нежностью и вниманием наблюдает, как она пытается держать лицо. В конце концов, она просто беззвучно широко улыбается, рассматривая свои сплетённые пальцы. Всё шло слишком, подозрительно хорошо. Обычно раздражающая фоновая музыка, какого бы жанра ни была, сегодня не нуждалась в том, чтобы приглушить её изнутри алкоголем. Настроение, несмотря на отсутствие чудодейственного укола, дрейфовало на приемлемой высоте, изредка смещаясь в сторону хорошего на шутках рядом сидящего молодого человека. Она ничего не говорила, и снова молчал Канкуро. Сознание запутывалось разве что от кружащихся-вертящихся огней ламп на потолке. Потому Сакура как по инерции повернула голову к своему компаньону. — Перестань, Канкуро. Коноха не переживёт потерю ещё одной куноичи из своих резервов. — А кто первая? — Он картинно призадумался. — Ты про Ино? Как только он озвучил её мысли, они обернулись догадкой, а по-хорошему — обычной сплетней. Она ведь даже не знала точно, куда подевалась подруга. Но что с Суйгецу — это и дураку было понятно. Оказывается, Шикамару ревновал больше, чем хотел показать. — Да нет, — пренебрежительно и легкомысленно отпускает она, — не бери в голову. — Я готов на обмен. Мы вам — Темари, вы нам — Вас. Он многозначительно заглядывает ей в лицо. У него опять зрачки закрывают всю радужку. Сакуру такой расклад дел не устраивает: у неё складывается ощущение, что он всё время норовит её обмануть своим нарочитым спокойствием, навеянным куревом и пивом. Они никогда не работали в команде, и Харуно и близко не была в курсе, что он из себя представляет в моменты опасности. — Ты и на заданиях накуриваешься? — довольно грубо спрашивает она, задушив укол стыда в зародыше. Канкуро поджимает губы и добродушно улыбается, не прерывая с ней зрительного контакта. — Если я отвечу, ты поверишь? Сакура убеждённо кивает. Его уголки губ нервно дёргаются. Он беззастенчиво придвигается ближе, и Сакура до того обескуражена, что не успевает отстраниться. К счастью, даже так он не смеет касаться её. Но вот его учащенное дыхание Сакура не столько слышит, сколько чувствует. Тень закрывает её от внешнего мира. Кажется, будто Канкуро направил все свои силы, чтобы не смотреть мимо её глаз. — Я бы и рта раскрыть не смог рядом с тобой, если бы не дунул. Прости, если тебе неприятно. Его взгляд падает ей на рот, и язык скользит в тени рта меж губ. Замечая этот жест, Сакура понимает, что и забывает дышать. Она делает глубокий вдох и чувствует покалывание на своих губах. Пульсация спускается вниз, когда Харуно вспоминает о других его кольцах, не только во рту и ушах. Когда биение превращается в тянущую истому внизу животу, она думает только о том, как зацепит зубами одно из его колец и будет наблюдать за краснеющей кожей. У неё всегда туча мыслей в такие моменты. Канкуро наклоняется, безмолвно спрашивает и ждёт ответа. Он отлично её прочувствовал; вопрос о том, нравилось ли ему всё происхождящее, не стоял — Канкуро даже чакрой поплыл маревом по дивану. В голове калейдоскопом сверкали картинки того, что привело к подобному развитию событий. Всё дело было, конечно же, в нём. Пойди она по этому пути, перестань юлить и покажи хоть чем ответную симпатию — он прекратит говорить двусмысленно и станет ухаживать. Возможность, которой она никогда и не собиралась пользоваться, кружила голову своим наличием. Сакура приподняла затылок и приблизилась в ответ, накрыв его приоткрытые губы своими в поцелуе со вкусом цитруса. Ладони сами собой скользнули под капюшон, но он накрыл их своими, мягко останавливая. Под кожей ладоней шуршала осыпающаяся фиолетовая краска. Сакура нашла его язык своим и вынудила коснуться своего. Её зубы мгновенно сомкнулись с двух сторон от штанги с шариками на концах, и Канкуро, попытавшийся вернуть язык обратно, громко выдохнул с глухим страдальческим стоном. Она отстранилась и встала с его колен, всё ещё находясь на виду множества, чтобы упасть животом на его твёрдый член, придавливая к дивану. Фактически, они всё ещё ничего предосудительного не делали — всего лишь целовались, но его очевидное возбуждение будоражило её до кончиков пальцев. Краска была безвкусной. Ей пришлось постараться, чтобы добиться того же результата, которого достиг Шикамару несколько дней назад. Сакура отстранилась, чтобы убрать волосы за уши, и увидела, насколько Канкуро пьян. У него еле волочились руки, а когда двигались, то следовали за её касаниями. Он неровно дышал, то и дело пытаясь замаскировать попытку приподнять бёдра к ней поближе под акт вдоха. — Канкуро, по правде… — Шестой Хокаге попросил тебя что-то разузнать? — закончил за неё Канкуро тоном, будто весь вечер ждал этого признания. Сакура поморщилась несмотря на прилив облегчения от того, что ей самой не пришлось озвучивать этот сущий кошмар. Она уронила голову ему на грудь. Канкуро не выглядел ни расстроенным, ни обрадованным таким поворотом вещей. — Можешь спрашивать. — Она слышала его голос скорее через грудную клетку, чем через рот наверху. — Хочу убедиться, что ты это делаешь не из-за задания. Сакура стыдливо покраснела. Она приподняла голову и уткнулась подбородком в грудину. Канкуро наклонил подбородок вниз. — Нет, не поэтому. Но узнать мне тоже кое-что необходимо. Помоги, пожалуйста. Канкуро молчал, не перебивая, но поддерживая продолжение её монолога взглядом. Она в двух словах описала ситуацию и почему они выбрали именно Канкуро. Он не стал долго думать. — У неё совершенно точно нет на Коноху ничего, что не получит с вашей стороны ответа, — уверенно пробормотал он со знанием дела, — если что-то появилось, то указывает на конкретный недавний прокол. Можно поискать в вещах, когда состоится встреча Каге в Кумо. Она была близка к тому, чтобы расплакаться от чувств. Она была готова на многое только потому, что он был с ней мил (только потому, что это была именно она), а в итоге так просто рассказал всё, что знал. Сакура опустилась щекой ему обратно на грудь, найдя наощупь его ладонь и сжав в своей. Канкуро сжал её в ответ. Его сердце билось ей в ухо, словно загнанный в клетку зверь. Старушка-администратор звякала кассой, пересчитывая выручку. Она то и дело поглядывала в сторону совмещённой со зданием мотеля барной комнаты, из которой уже давно не доносилась музыка — лишь звяканье убираемой посуды. Вот у кого прибыль слегка приближалась к желаемой. Женщина стрельнула глазами в сторону импровизированной будки со стационарным телефоном. Сакура плотнее прижалась плечом к углу, спрятав взгляд на входной двери, будто всё это время именно за ней и наблюдала. Пружина кассового аппарата звякнула, сжимаясь. На третьем гудке в ухе раздалось характерное замыкание. — Да? — Он ничего не знает, — пробормотала Сакура как можно тише; в эхе динамика улавливая свои же помехи, создаваемые дыханием, — что мне делать? — Ты сейчас где? Сакура опустила монетку в пять рё в щель аппарата. — Я на границе. На десять миль восточнее пограничных рисовых полей. — Можешь вернуться домой, — незамедлительно ответил Какаши. Сакура живо представляла его фигуру рядом с другой стороны стола; он, наверное, только сейчас собрался уходить. Немногие знали номер телефона в кабинете Хокаге, и он задержался. В последний момент, она думала, он уже успел взяться за ручку двери. Она схватилась за спиралевидный провод, обёрнутый резиной, и начала наматывать его на палец. — Я не об этом. — Возвращайся домой, мы решим, что делать. Двух джонинов для этой миссии и так многовато. Сакура закрыла глаза, выпуталась из провода и обняла себя освободившейся рукой. — Какаши… ты простишь меня? Слишком абстрактная формулировка сбила его с толку. — За что? — недоумённо проговорил он. Его низкий спокойный голос ложился у неё в груди манной. — За всё, — тяжело выдохнула она, как в трансе с гудящей головой. Он молчал с другой стороны, терпеливо ожидая. Сакура тут же представила другую картину: как он откинулся на спинку кресла и слушает её сопение в трубке. — Я хочу поговорить, — наконец, пробормотала она, — про всё, что сидит во мне. Про то, что происходит между мной и... остальными. И тобой. — Правда? Сакура в приятном изумлении приоткрыла глаза и улыбнулась в ответ на его улыбку в трубке. Пока они лежали с Канкуро на кровати, переместившись в его комнату, она, наконец, очистила голову от лишнего. Мысли стали прозрачны, и она под его молчание распределяла их в нужном порядке. В первую очередь ей хотелось поделиться с Наруто, чтобы его невозможно красивые голубые глаза внемлили каждому её слову о нём, о Саске, о Какаши. Чтобы после он сделал шаг к распутыванию своего, ещё более закрученного клубка эмоций любви, симпатии и привязанности. Из них четверых более-менее были в курсе своих желаний Саске и Какаши. Сакуре не терпелось узнать их чётче, конкретнее. Однозначнее. — Давай поговорим об этом дома? Сакура кладёт трубку первая. Ей хочется уже отправиться в путь, по кромке пустыни, провалиться в песок по колено. Спокойствие намерений рождает новый ритм дыхания, и она не хочет его упустить.

***

* Отчёт писал Канкуро, что было хоть и жестоко после его рассказа о трудностях с прописью, но вынужденно. «…до места назначения добрались без происшествий в течение 57 часов…» Сакура сидела на кухонном стуле, поджав ноги к груди. Она закидывала в рот виноградины по одной, направив на аккуратное отрывание всё своё внимание. Какаши всего в шаге что-то делал над разделочной доской спиной к ней. — Какаши, — он мычит, показывая, что слушает, — точно всё нормально? Он поворачивает голову через плечо, опираясь о столешницу и держа в руке поварёшку. — А с тобой? «…успешно проникли на территорию противника…» Сакура секунду смотрит в пол, а затем поднимает взгляд обратно на Какаши. «…в ходе операции шиноби деревни Коноха Сакура Харуно получила увечье, когда вражеский шиноби…» — Оно быстро заживает, Какаши. Она взглянула на свою правую руку, где ещё несколько часов назад не хватало двух пальцев, о чём напоминали сейчас грубые швы на раздражённой таким стрессом коже. — А я быстро готовлю ужин. Всё сходится? Такой спокойный у неё на кухне и взвинченный донельзя рядом с кабинетом Цунаде, которая не придала большого значения её травме. «Серьёзная» для врача, из-за которой он не сразу обратил внимание на отчёт, в котором были изложены в общих чертах обстоятельства произошедшего. Какаши присел рядом, опершись локтями о колени и, немного погодя, повернул к ней голову. Его руки то и дело сцеплялись в замок, имитировали намыливание и заламывали пальцы. — Ты в порядке? — спросил он наконец. Сакура заматывала пальцы кусочками бинта — средний всё же не пострадал костью, мягкие ткани должны были срастись после наложения шва. А вот от указательного осталась одна фаланга, которая ещё и адски болела в месте отрыва. Сжимая ладонь в кулаке или натыкаясь на неё взглядом, Харуно каждый раз пробирала дрожь. Что удивительно, легко отметаемая. — Не переживай, всё нормально, — кивнула она чересчур обыденно. Такое любого бы напугало. Сакура отметила, что слова шли будто бы не из её рта, и смотрит она на себя не от первого лица, а со стороны. — Для врача это серьёзная травма. Оставалось надеяться только на Цунаде, — вдруг подумала сама себе Сакура ещё тогда, с Канкуро, далеко от Конохи. Они добрались до дома гораздо быстрее, нежели ковыляли от него в сторону пункта назначения. В серьёзных операциях она какое-то время будет хоть и надёжным, но сомнительным соратником — два основных пальца, осуществляющих захват на правой руке, теперь не работали. Опять же, смотря на себя со стороны, Сакура хоть и осознавала масштаб бедствий, но не придавала ему заслуженного значения. Поэтому она выпрямила спину и сложила чистые ладони на бёдрах, стараясь не смотреть вниз. Накануне она выспалась, и тело полнилось бодростью. — С куноичи случаются вещи и похуже. Ты же сам знаешь, Какаши. Он кивнул, и ей не осталось ничего другого, кроме как ободряюще улыбнуться. Его это лишь ожидаемо огорчило, но их вовремя позвали, прервав подступающий разговор. Словом, техника Цунаде отлично справилась — Сакуру ещё и поругали прямо при Какаши. Он больше не дёргался так, как когда только увидел её. — Расскажи, как прошли переговоры, — между делом отпустил Какаши нить разговора в её повеление. Сакура наклонилась, заглядывая за его плечо: он снимал кожуру с помидоров. Чёртов томатный суп по её рецепту. — Ты не читал отчёт? — отмахнулась Сакура, улыбаясь. Глупее ситуации не придумаешь. И приятнее. — Нет. — Он постоянно перемещался в пределах кухни, прекрасно зная о расположении всей посуды и техники. — Мне было не до него. — Тогда лучше спроси что-то конкретное. Какаши никак не отозвался, продолжив заниматься своими делами. Она вдохнула поглубже и обняла руками колени. — Я совсем не хочу звучать грубо или саркастично, — пробормотала она тише. — Всегда подбираю слова, но как будто раз за разом отталкиваю тебя. — Сакура помялась, надеясь на его реакцию, но чуда не произошло. — Если ты спрашиваешь конкретно про миссию, то я сглупила. Даже рассказывать стыдно. А если ты о том, о чём я думаю… — Сакура весело усмехнулась, — бедный Канкуро. Помогал решать девушке, в которую влюблён, проблемы с другими мужчинами. Она услышала, как Какаши хмыкнул следом за ней. Страх сказать не то чуть отступил. — Я многое воспринимаю как должное с твоей стороны, потому что вижу в этом только одолжение. Какаши резко развернулся. В фартуке поверх синей формы он выглядел незнакомо… и мило. — Я многим хочу с тобой поделиться, — немедленно продолжила Сакура, как он её перебил: — Давай сначала поедим? Своей паникой он накручивал и Сакуру, давящую из себя слова изо всех сил вопреки дискомфорту. На горизонте маячил момент, когда она наконец вздохнёт спокойно, перестав увиливать. Сакура спустила ноги на пол и предложила передвинуть стол к окну и выключить свет. Перед видом, открывавшимся на самые главные места деревни, подсвеченными вечером дивными огнями фонарей, чей свет был направлен к земле, она переставала переживать о цене доставшейся ей за просто так квартиры. Подарок воспринимался проще, когда они оба находились в ней. Эта квартира определённо предназначалась лично ей. Себе Какаши никогда бы не выбрал однушку, где не поместится и половина его собак. В нехотя отступающий сезон дождей горячий ужин после долгого пути был в самый раз. У неё была маленькая настольная лампа, которую они зажгли за её спиной. Сакура быстро прикончила суп даже с тремя хорошо работающими пальцами и теперь медленно пила чай, рассматривая во всех подробностях освещённое лицо Какаши. Харуно оперлась локтями о столешницу и уложила лицо в подставленные ладони. — Как ты думаешь, можно считать это свиданием? Серебряная бровь дёрнулась. — Если ты этого хочешь, — ответил он своей ложке. — Я хочу. Под её пристальным взглядом он ел медленнее. — Я не знала, что у тебя есть ямочка на щеке. Услышав это, Какаши тут же начал бороться с собственной улыбкой. — Ты был устрашающим, когда мы только познакомились. Ни тебя, ни Саске я никогда не понимала. И даже сейчас… ощущаю стыд за потребность озвучить свои неважные мысли, которые ничего в корне не поменяют. Кстати, — Сакура сцепила пальцы под подбородком в замок, — Канкуро рассказал мне, что тогда, в Иве, ты отшил меня фразой из Ича-ича. От него же я узнала, что это нормально, когда способность говорить рядом с объектом симпатии возвращается только в нетрезвом виде. На последних новостях Какаши заметно подтаял. Его напряжённые плечи опустились, а складка на лбу разгладилась. Когда она замолчала, он вопросительно поднял глаза от тарелки. Сакура заговорила только тогда, когда убедилась, что он не отведёт взгляда. — Возможно, я слишком сильно накручиваю себя… — Какаши внеочерёдно согласно кивнул, вызвав смешок, — но иногда мне хотелось бы от тебя большего, чем есть сейчас. И в такие моменты я не перестаю вспоминать о всех разах, что ты отталкивал меня без особой на то причины. Я не могу перестать сомневаться, что все мои чувства... ненастоящие, раз ты в них сомневаешься. Хатаке отодвинул их сложенные друг на друга тарелки с приборами и весь обратился во внимание. Его руки устало лежали на ногах, но глаза были ясными. Сакура смутилась вновь воцарившимся молчанием, от зрительного контакта теряя мысли. — Первый раз я подумала, что могло бы быть что-то большее, когда… — После битвы с Кагуей несла мой центнер на своих плечах? — они рассмеялись. С центнером он явно польстил себе. — Тогда мне показалось это возможным. Они знали, о чём говорили: странное ощущение жизни было в том, что она касалась его обнажённого предплечья, ощущая весь вес его тела на себе. Как бы отдавая долг за тот раз, когда он спас её от смерти в лаве, в последний момент подхватив. Сакура шумно вдохнула и залилась краской, которую Какаши окинул непонимающим взглядом. — Иногда ночью я думаю, что хотела бы испытать это снова. — Что? — переспросил он, почему-то тоже краснея. Сакуре стало ещё жарче. Её шея рефлекторно начала вжиматься в плечи, а лицо скрываться за сцепленными пальцами. — Я отклонилась от темы. — Она глянула на него исподлобья и ощутила необходимость всё-таки уточнить шёпотом: — Твой вес. На себе. Она видела, как он с немигающим взглядом выдохнул второй раз, не вдохнув. Его кадык дёрнулся, сглатывая отсутствующую слюну, потому Какаши потянулся за чаем. — Я как-нибудь потом расскажу тебе, когда это началось, — пробормотала она, убирая руки от лица и начиная заламывать пальцы. — Если опустить детали, то я веду к тому, что устала от хождений вокруг да около, потому хочу ликвидировать неопределённость хотя бы со своей стороны. Она набрала полную грудь воздуха, внутренне давая себе пощёчину, чтобы обратно вернуть связь их взглядов. Но едва Сакура открыла рот, Какаши сказал всё за неё: — Наруто никогда не мешала любовь к Саске в тебе. Мне несложно любить тебя, хранящую в себе любовь к ним. Харуно мгновенно забыла, как дышать. Внутри у неё все органы сжимались как в вакуумной упаковке, а с виду спокойствия было не занимать. Сакура подняла одну ногу к груди и обняла её, чтобы хоть за что-то держаться. Она поджала губы, чувствуя, как голова заполняется ватой. — Ты не заслужил быть на каком-либо месте, кроме первого. — Сакура закрыла глаза и на выдохе прошептала: — У меня сейчас сердце проломит рёбра. Какаши усмехается и оставляет на губах улыбку. У него у внешних краёв глаз — мелкие морщинки. — Первое место у тебя что, не резиновое? Тебя ведь не будут спрашивать «если они втроём начнут тонуть, кого ты»… — Даже не продолжай! — оборвала его на полуслове Сакура, замахав руками, дотянувшись до его лица и закрыв ладонями рот. Остались только серые глаза, которые она (как и все) имела честь лицезреть в повседневности. — Я просто знаю, что если… они позовут, — она вновь отметила самой себе невозможность подобного гипотетического расклада, — я пойду. И буду ненавидеть себя за это. Он заключил её запястья в некрепко сжатые кулаки и отодвинул от своего рта, прижав к щекам. Сакура распрямила пальцы, коснувшись шершавых щёк. Сердце кольнуло. — Иди. Какаши повернул голову и прижался губами к её ладони, сохраняя зрительный контакт. Вдохнул. Сакура поморщилась, давя из себя то, в чём не призналась бы и на смертном одре. — Я хочу, чтобы ты держал меня сильнее, и я осталась с тобой. Он медленно моргнул, улыбаясь под её пальцами. Взгляд смягчился в нежном участии. — Мы с Цунаде обговаривали именно этот вариант развития событий, когда ты захотела взять больницу на себя. — Он отстранился, беря обе её кисти за пальцы и держа перед собой, медленно и усердно растирая. Какаши глядел на её руки так, будто видел впервые в жизни. — Делай только то, что сама хочешь. Сакура одёрнула руки, нерезко, чтобы он не воспринял жест за обиду. Она сгорбилась, чувствуя, как стыд заполняет её лёгкие и не даёт дышать. Харуно молча встала; скрежетнул по дереву отодвинутый стул. Она взяла тарелки и молча направилась к раковине. Включила воду. — Пока я была на миссии с Канкуро, мне пришла в голову одна мысль, — она сглотнула. Она должна была досказать хотя бы часть своих ключевых выводов, кроме его собственного об их… сложных и запутанных взаимоотношений в команде. — Мне ни с кем не бывает так хорошо в равной степени рядом и порознь, как с тобой. Сакура выронила в скрытую тенью раковину тарелку, которая по звуку разбилась, когда Какаши вдруг оказался сзади и заключил её в кокон объятия. Его руки тесно прижимали её спину к его груди, так, что не страшно было потерять контроль над ногами. Мокрые кисти безвольно лежали на краю раковины. В животе защебетало чидори. Голова опустела. Она смотрела в десяток точек одновременно, но не видела ничего. Щекой Какаши прижимался к уху, дыханием щекоча шею. Сакура непроизвольно наклонила голову на его плечо, чтобы ему было удобнее. Его руки сильнее сжали её торс, охватывая так, что невозможно было сдвинуться с места. — Ты не поранилась? — А ты? — горько усмехнулась Сакура. — Я позволяю себе такие вещи… наверное, то же чувствует Саске, когда Наруто первым целует меня или говорит, что любит. Он прижался губами к уху; по правой половине тела Сакуры пробежали мурашки вплоть до пальцев ног. — Мне даже льстит, что ты до конца не понимаешь, что я к тебе чувствую. Сакура потеряла нить собственной мысли, удерживаемая его объятием в покрове тепла и безмолвного спокойствия. Впервые за долгое — за всё, если быть до конца честной — время она чувствовала, что они находятся в комнате лишь вдвоём. Ни Обито, ни Наруто с Саске, чьё призрачное присутствие раз за разом затыкало рот. Невысказанное за многие месяцы срывалось с её губ, когда они сидели друг напротив друга, и Сакура отчётливо осознавала, что единственным слушателем их видит Какаши. Представление о себе как о непогрешимой девственнице-любовнице разбилось о его откровенный, хоть и неполный рассказ, создавший диссонанс в её маленьком розовом мирке. — Наруто было так легко сказать «я люблю тебя», — пробормотала Сакура, обнимая его руки сверху своими, всё ещё влажными. — Даже для Саске это «я люблю тебя» хранило воспоминания о пережитых мучениях. Прости меня. — И ты меня — за историю про Обито. Сакура улыбнулась и извернулась, чтобы заглянуть ему в лицо. В темноте, где источником света была лишь одна слабая лампа, его глаза казались чёрными, а пролегающие под ними тени добавляли выражению усталости. Тем не менее они хранили то, что озвучивал его рот. — Мне было приятно, — приятно-больно, — когда ты вывернул себя наизнанку, только чтобы удовлетворить моё неуёмное любопытство. Сакура прикрыла глаза. — Ты устала, — пробормотал Какаши. — А завтра нам нужно выступать, если хотим успеть в Кумо вовремя. Он не отпускал её; Сакура не вырывалась. — Я могу поспать стоя, — пробормотала она. Какаши отпустил её и направился к двери. Взявшись за ручку, он обернулся. Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза, думая, насколько правильно сейчас это их решение. Сакура медленно моргнула и улыбнулась. Она одними губами прошептала «спасибо». Хатаке дёрнул уголками губ и натянул на нос маску, неспеша обходя открытую дверь и мягко её притворяя. Она выключила лампу. Стол остался стоять у окна, потому Сакура, забыв про посуду, вновь села за него. — Ещё пара минут, — проговорила она сама себе, думая о таблетках, укладывая щёку на сложенные руки и наслаждаясь видом из окна. Одиночество впервые не царапало по сердцу; оно с урчанием свернулось прямо под ним и довольно быстро уснуло.