Мы всегда будем вместе

— Знаешь, Эй, не начинай про свои рельсы и поезда, — взвыла Мизукаге, самый эмоциональный элемент в первой половине совещания, — честное слово, не будет на воде к моей деревне такой гадости. Ни из твоей страны, ни из центра. — Если Даймё и дадут своё разрешение проложить пути сквозь страны, на средства из Конохи на такую авантюру не стоит рассчитывать, — проговорил Какаши, включаясь в почти односторонний диалог, — мы сейчас заняты другими неотложными вопросами после войны. — В вас никакого духа авантюризма, — прорычал Райкаге, сжимая ладонь на столе в кулак и крепко прикладывая его о поверхность, — ещё лет пять, и Кумо полетит. А вы ещё ползаете, — косой взгляд в сторону Мизукаге, — и барахтаетесь в своей луже. Да уж конечно, — подумала Сакура, — не вашу же деревню снёс сумасшедший летун в плаще. Мей фыркнула, но смолчала, хотя на такую неосторожную шутку имела полное право возмутиться. Сакура ровно дышала, впитывая в себя каждое слово, здесь сказанное. Параллельно она наблюдала за главами и их колоритным сопровождением. Наглая, пробивная Куроцучи первые полчаса вообще молчала, по-видимому, скучая. Никого не предупредив, Райкаге пустился в продвижение своей идеи Связующей Деревни Железной Дороги, и не брезговала ему отвечать, пожалуй, только Мей Теруми. Она являла собой коллективное смятение и отрицание такого возмутительного разрушения концепции отстранённости деревень друг от друга. — На песке железо не удержится, — спокойно вставил свои пять копеек Гаара, настроенный благосклонно, впервые за вечер, — первый же поезд, тем более скоростной, сойдёт с пути. Попади он в бурю, Ветер уничтожит все ваши труды. Райкаге фамильярно отмахнулся от него рукой. — Про Страну Ветра я ничего не говорил. Сакура перевела взгляд в зеркале напротив на Гаару и Канкуро. Ни с первого, ни с сотого взгляда она не угадывала в них схожих внешних черт. Спокойный, как скала, Гаара, предпочёл пропустить мимо глаз и ушей неуважение Райкаге, хотя даже у неё рациональное возмущение заклокотало под кожей ладоней. Единственное, что грело ей душу, так это явно схожие эмоции Канкуро. Разумеется, он безупречно держал себя в руках, но полоска на его губах едва заметно уменьшилась. Пусть и ратовал за консервативность своих родных мест, поводом оную для списывания со счетов новомодных технологий, в отличие от Гаары, не считал. Симпатия и более-менее сносное отношение Райкаге прослеживались только к болтливой Мизукаге. В сторону Конохи он, осознав её неподходящее материальное положение для таких вложений, больше не смотрел. — Думаю, лет через пять — или даже через три года — можно будет об этом поговорить, — примирительно заключил Какаши, спасая всю контору. — У вас будет время подумать, как иметь дело с песком. Мне показалось, или я только что услышал, что вы собираетесь летать? Эй фыркнул. — В советах такого рода не нуждаюсь, Хокаге. Какаши равнодушно продолжал крутить в руках ручку. Она переглянулась в зеркале с Канкуро. Брат Казекаге медленно моргнул, и губы Сакуры почти незаметно дрогнули: «Я убью его, а ты поможешь мне прикопать». Увидев её реакцию, Канкуро заметно успокоился: его полоска на губах снова стала нормальной ширины. — Господи, мы только начали, а ты меня уже утомил, Эй, — помассировав пальцами с длинными цветными ногтями виски, проскулила Мизукаге с закрытыми глазами, — давай уже закроем эту тему и перейдём к делам насущным. Эй демонстративно вырвал из рук услужливого Даичи листок А4 и даже не опустил глаз. Сакура опустила взгляд и заметила, что на коленях Какаши лежит раскрытый блокнот со списком и пометками, над которым он и вертел ручку. Она тут же вернулась к созерцанию своего отражения, чем занимались и остальные элементы охраны позади Каге. Не прислушиваться, не присматриваться, просто стоять. Как будто. — …имеет смысл задействовать кого-то более незаинтересованного, — услышала она сквозь пелену собственной задумчивости голос Гаары. — Идея неплохая. С ним снова начал спорить Райкаге. Как Сакура сложила обрывки фраз, выходило, что они обсуждали общую школу для шиноби. Было бы неплохо иметь что-то положительное, связывающее деревни в военном плане. — Ну и что они там увидят, в этой-то стране Волн? Детям необходимо показывать мир, а не ждать у моря погоды. — Мы уже поняли, что ты намекаешь конкретно на Кумо, Райкаге, — протянула Мей, — но это будет как минимум нечестно. И довольно далеко от Ивы. Ещё дальше — от Суны. Она была несомненно права, и все это понимали. — Может, следует обратить внимание на более старшее звено, нежели Академия? — аккурат в удачную паузу предложил Какаши. — Чтобы эти подростки загрызли друг друга? — фыркнула Мизукаге. — Дети так и так друг другу жить не дают, — проговорила Куроцучи, по виду немало заинтересованная. Насколько Сакура оставалась в курсе дел со слов Какаши, это было её первое заседание в качестве представителя главы Ивы. — Я думаю, что совет не будет против расположения на территории страны Молний, если дети получат статус хотя бы генина. — И территориально всё расположится не в Кумо, — согласно кивнул Гаара, спокойно излагающий свои мысли и точку зрения раз за разом, несмотря на ковыряния под него Райкаге. — Где-то на границе со страной Огня. — Думаю, этот вопрос можно оставить открытым до следующего раза, — заключила Мизукаге. — Всем будет, о чём потолковать по возвращении домой. Эй отрывисто чиркнул напротив очередного пункта на листе галочку. Мей устало вздохнула, скосив взгляд на начало списка, где только что появилась отметка. Её явно это всё утомляло. — К вопросу об оружии, Хатаке, наши с вашими недавно столкнулись на границе страны Железа… — начал Эй, и голова Сакуры снова отключилась. Ноги медленно, но верно начали тяжелеть. Она незаметно выставила коленку вперёд и оперлась на спинку кресла Какаши. Стразы на застёжке царапали лодыжку. Пока кончился блок социально-экономических вопросов, у неё начала болеть голова. Она старалась лишний раз не шевелиться, чтобы шпилька внезапно не подвела. — К слову, Куроцучи, я не думала, что ты настолько милее своего деда, — сладко улыбнулась Мизукаге, устраивая всем секунду передышки перед следующим блоком обсуждения. Гаара распрямился, и спина его еле слышно хрустнула; не заметив в своей устойчивой позе со сложенными руками, он сгорбился и сидел так уже довольно долго. Хатаке повернул к себе запястье и отодвинул другой рукой край рукава пиджака. В следующее мгновение он слегка подвинулся так, чтобы и Сакура увидела циферблат: прошло уже два с половиной часа, а эпопея обсуждений и не думала двигаться к завершению. Мизукаге, хоть и возмущалась больше всех, в итоге была основным собеседником и комментатором слов Райкаге, который не упускал возможности поспорить с отставшими от жизни Каге. Сакура глубоко вздохнула, да так и замерла, увидев, что за взгляд мимолётом метнула в их с Какаши сторону Куроцучи. «Ты обещала нас не трогать, ты обещала», — посылала ей мысленные напоминания вперемешку с угрозами Харуно. Обещала — не обещала, в момент истины, видимо, подзабыла. — Мой дед действительно был строгим главой старой закалки. И я, если честно, не собираюсь отставать от него, — рассудительно кивнула Куроцучи, и Мей слегка нахмурилась со снисходительной улыбкой, какую обычно взрослые дарят детям взамен их неправоты. — Если вы не против, я хотела бы обсудить один беспокоящий меня вопрос. — Какой именно? — недовольно поторопил её с интригой Райкаге, всё ещё не воспринимая никого всерьёз, кроме Мизукаге и, может быть, Хокаге. Но Хатаке был настолько отстранён от активных обсуждений вложения денег, что Эй начал понемногу охладевать к его стороне стола. Сакура проследила за замершими руками Какаши, а затем подняла глаза в зеркало напротив: Хатаке не смотрел на Куроцучи, он смотрел на неё. Харуно сглотнула, чуть наклоняя подбородок вниз. Какаши сморгнул свой взгляд на неё и вновь уставился в место вне пространства и времени. — Насчёт его убийства, — продолжала Куроцучи, в той же манере, что и Райкаге, отвечая на его недовольную всем и вся рожу, — разве мировое сообщество не должно как-то отреагировать на подобный случай? Несмотря на беспокойство, Сакуре стало очевидно — как было кристально ясно и Какаши всё это время, — что она пытается всполошить воду практически на ровном месте, если судить по реакции остальных Каге. Все подозрительно молчали, ожидая продолжения. — Я хочу сказать, что… — немало поражённая равнодушием и изо всех сил скрывающая своё возмущение, снова начала Куроцучи, но её некрасиво прервали. — Так, — негромко хлопнул по своему листу Райкаге, и над столом повисла тишина, — все вышли отсюда, кроме Каге. Секундное замешательство, как и ожидалось, вызвало у него лишь волну раздражения. На всякий случай Сакура глянула на Даичи: тот, хоть и сохранял невозмутимый вид, почти вздрогнул, как остальные. Брови его слегка нахмурились, но глаза уже метались от других сопровождающих до дверей. — Вы глухие или что?! — рявкнул Эй, и первым дёрнулся к выходу очкарик. Канкуро, выходя, придержал ей дверь. Сакура напрягала слух, но и в тот момент, когда Даичи притворял двери, за столом было тихо. Оказавшись без своего начальства, все немного растерялись. Чересчур близко к двери остался ждать парень Куроцучи, но Даичи с улыбкой, больше похожей на маску, попросил его отойти поближе к мечнику-очкарику. Канкуро же намеренно оперся спиной о стену рядом с Харуно. — Там моя судьба решается, — сухо пробормотала Сакура, — а ты всё никак не успокоишься. Походящее на оскорбление начало разговора только развеселило Канкуро. Он не сдержал смешка. — Будет тебе уроком не связываться с Каге, — игриво отозвался он на пониженных тонах, но Сакура не удержалась от закатывания глаз. Она повернула к нему голову и проворчала: — Брату Казекаге, видимо, лучше знать. Он повернулся к ней в ответ. — Ну да. Для тебя это разве удивительно? От него едва уловимо пахло натуральным травяным мылом. От его кожи, запах которой доносился до её носа, потому как стоял он, по-видимому, уж слишком близко. Хоть никто и не обращал на них особого внимания, самой Сакуре со стороны показалось бы их поведение странным. — Парень, который покрасил для меня платье, — тихо заговорила Сакура, тщательно наблюдая за остальными и нарочито не глядя на него, — сказал, что оно полторы почки стоит. — Досадное упущение, — безэмоционально отозвался Канкуро, — на чёрном рынке все две. Она закатила глаза и остановилась на его невозмутимом лице. — Канкуро, — пробормотала она уже громче, — мне очень жаль, что я дала тебе ложную надежду. Его глаза дёрнулись в её сторону, когда он моргнул. Он ничего не ответил, отворачиваясь и прогулочным шагом отмеряя длину красного ковра в коридоре в противоположном направлении от неё. Не спеша, не оглядываясь, он дошёл до поворота и свернул. Сакура, помявшись на месте на своих шпильках, которые то и дело проваливались в ворс, оглядела остальных: очкарик со своим неврозом сидел на корточках, судя по движению губ — считал квадратики по краям ковра. Над ним Даичи пытался завести беседу с незнакомым молчаливым молодым человеком, которого Куроцучи выбрала себе в сопровождение. Она тем же темпом, что и Канкуро, преувеличенно нетвёрдой походкой направилась за ним. Разглядывая стены так, будто на них висели картины. — Сакура-сан, Вы куда? — вдруг отвлёкся от своей односторонней беседы Даичи и окрикнул её. Слишком легко и быстро для человека, который не видел никого, кроме собеседника. — Ноги размять захотелось, — улыбнулась она через плечо и продолжила свой путь. Она свернула за угол, за которым уже виднелась вдалеке лестница к лифту, и чуть не упала на тут же подпирающего стенку Канкуро. Он, спрятав руки за спину, не смотрел на неё. — Ну и чего ты пошла за мной? — слабо улыбнулся он, будто в эйфории. — Дать новую «ложную» надежду? — Подумала, что ты расстроен, — скомканно ответила Сакура, становясь рядом в зеркальную позу. Когда не видели представители других деревень, можно было сгорбиться и встать, как удобно. — Хорошо, но я не расстроен, — откликнулся он действительно в своём обычном тоне, — я просто хотел убедиться, что ты пойдёшь за мной. Сакура вздохнула и на мгновение прикрыла глаза. — Канкуро, я не хотела, чтобы вот так всё, — увидев сквозь прикрытые веки тень над собой, запнулась Сакура, — обернулось… Она распахнула глаза и увидела его над собой, одной рукой преграждающего ей путь за угол. — Можешь уйти, — спокойно кивнул в сторону он, — я не держу. — Твоя рука мне мешает, — дёрнула бровью она, не двигаясь с места. Он, притворно нахмурившись, закивал. — Непреодолимая преграда. — Его лоб разгладился, и он слегка наклонился к её лицу. — Скажешь остановиться — я остановлюсь. Или же за поворотом есть подсобка. Секунда раздумий стоила ей сомнительного, но всё же преимущества. Сакура снова втянула в лёгкие воздух, чувствуя запах высохшей краски, вспоминая, как наблюдала за его утренним приготовлением к отходу. Она зашла в его комнату, постучав и не дождавшись ответа. Когда он придвинул к себе ближе второй стул и спросил «хочешь?», протягивая кисть. У неё так сильно дрожала рука, что единственный запомнившийся ей макияж вышел кривой. Он подправил линии салфеткой, но оставил всё, как получилось. И накрыл её приоткрытый от напряжённого внутреннего рассуждения рот своим совсем, как сейчас. Ей показалось, как и сейчас, что его кожа впитала запах сигарет Шикамару, оставшегося далеко в деревне, и травяного мыла, которое она видела у него в ванной вместе с маслом. Чтобы краска ложилась ровно, он тщательно брился каждое утро, а затем втирал в воспалённую кожу нежно отдающее корицей и миндалём масло. Он впитывалось в кожу и оставляло после себя лёгкий аромат, сочетающийся с запахом табака. Точно, он и Шикамару ведь и вправду недавно снова пересекались. Канкуро скользнул рукой ей под поясницу, властно придвигая к себе и нависая, подминая под себя. Сделано это было столь деликатно и чувственно, что у Сакуры не закралось и мысли, что она поддаётся. Как если бы пошла в розовом платье или призналась, что не до конца безразлична к его попыткам добиться её полного, безоговорочного внимания. Ему не требовалось озвучивать свои мысли, но Харуно интуитивно понимала, что, едва она даст ему любой мало-мальски положительный ответ, его ухаживания и романтические жесты станут главным предметом сплетен в ближайшие месяцы. Не нужно создавать себе проблемы, — решительно подумала Сакура, держа руки за спиной и отвечая на поцелуй с определёнными чувствами. Их точно не хватило бы, чтобы ответить на всю глубину застарелой влюблённости Канкуро, у которого зрачки расширялись каждый раз, когда она находилась к нему слишком близко. Она слышала, как билось его сердце и чувствовала животом, как твердеет от одного поцелуя член. — Кхм, прошу прощения, — раздался сбоку голос Даичи, ни капли не смущённый свидетельством подобного расклада. — Нам разрешили возвращаться. Только встав на своё место, она заметила, что масляный бальзам на её губах разъел краску на губах Канкуро. Теперь и её губы приобрели незаметный развод цвета. Глядя Какаши в глаза через зазеркалье, Сакура понимала, что сдаст себя с потрохами, если потянется стереть этот едва заметный развод с губ. А вот Канкуро не постеснялся. Он аккуратно подтёр краску рядом с линиями на губах и спрятал руки за спину, как ни в чём ни бывало. Сакура опустила взгляд и с упавшим в пятки сердцем осознала, какой Какаши, заметивший всё, злой. Его нечитаемое выражение лица после быстрого анализа её и его лица не могло означать другое. Больше к теме Цучикаге при них не возвращались, посему оставалась единственная причина подобной ярости. — Мы готовы оказать содействие шиноби на границе со страной Снега… — доносились до Сакуры обрывки фраз от Гаары, дипломатично шедшего навстречу проблемам Райкаге с северной границей, а сама она думала только о вновь похолодевшем взгляде Какаши. Спустя четыре с лишним часа они, наконец, обсудили почти все вопросы из списка на столе Райкаге. Какаши так же исправно листал свой блокнот и, наконец, дошёл до чистого листа. Первым, разумеется, встал из-за стола Эй-сама. — Нужно восстановить традицию проведения совместного экзамена на звание чуунина, Хокаге-сама, — поднимаясь с места, как бы между прочим отпустил Гаара. Райкаге кашлянул. — Надеюсь, мы успешно дойдём до этого вопроса… в следующий раз. Так получилось, что они выходили последними. Сакура, которой до спокойного вдоха за пределами этой комнаты оставалось секунд десять, оказалась застопорена замершей на месте фигурой Какаши. Она не смела ничего спросить, пока остальные были в зале, плюс всё ещё надеялась, что он всего лишь вежливо пропускает своих коллег вперёд. Но она ошиблась. Гаара ступил в сторону выхода, и Какаши протянул руку, остановив Канкуро на месте. Тот даже сначала не понял. Он медленно повернул голову, встретившись взглядом сначала с глазами Какаши, а затем смерив им странный жест. Все, кроме Гаары, уже вышли. — Знаешь, Канкуро, — невозмутимо процедил Какаши сквозь зубы так, что по спине Сакуры пробежал холодок, — я ничего не говорил, потому что по статусу мне не положено обращать на такое внимание. Но если ты не прекратишь, я обязательно скажу. Подбородок Канкуро дёрнулся вверх. Он был слегка ниже Хатаке, но это не мешало ему огрызаться. — Не понимаю, о чём Вы, Хокаге-сама. У меня к Вам ровным счётом никаких долгов нет, — он позволил себе поселить в голосе откровенное раздражение. Она видела, как напряглась его рука под хваткой Какаши. — Вот чтобы и дальше не было, — елейно прошептал Какаши, улыбаясь уголками губ, — прекрати. И засунь свои подарки куда подальше. Канкуро осклабился не менее злобно; из-за макияжа он стал похож больше на готового к бою зверя. — Откуда столько ревности? Считаете, что имеете на подобное хоть какое-то право? Он ничего не добавил, но в воздухе так и сквозило «после того, чему сами поспособствовали?». Сакура, не зная, что делать, наконец нашлась и накрыла предплечье Какаши ладонью, оттаскивая его от своего приятеля. — Какаши, слушай, отпусти его, — прошептала Сакура, безуспешно пытаясь не привлекать уже полученное излишнее внимание. — Пошли, пожалуйста. — Не тебе мне указывать права на эмоции, Канкуро. — Взаимно. — Занимайся своей работой и, будь так добр, не превышай полномочия. — Сакура увидела, как его ладонь сжалась сильней до белых костяшек, и поморщилась. Она уже серьёзно схватилась одной рукой за плечо Канкуро, другой — за запястье Какаши и попыталась их разнять. — Обязательно учту, Хокаге-сама, — прошипел Канкуро так, будто готов был накинуться на Какаши прямо сейчас и впиться клыками в глотку. Какаши резко выпустил плечо Канкуро, максимально отстранившись. Сакура, чьи усилия были проигнорированы, жестом Хатаке оказалась отодвинута за его спину. — Сакура-сан, — как ни в чём не бывало кивнул ей Канкуро, — увидимся. Хокаге-сама. Сакура, привыкнув к колодке каблука, шагает за ним чуть более уверенно. Они спускаются вниз одни, подождав, пока лифт поднимется к ним обратно без Казекаге и так разбесившего Хокаге брата Казекаге. Она молчит, держа руки перед собой и не желая первой поднимать тему произошедшего. За стеклом солнце уже давно исчезло, оставив им на замену ночную Кумо с её огнями. — Отчего ты злишься? — не удержавшись, спросила она, когда они наконец оказались на улице. — И вовсе я не злюсь, — с улыбкой отмахнулся Какаши, думая о своём. Он вдруг свернул в закоулок между домами, которые вырастали в двух шагах от резиденции, и ей ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. — Хорошо, отчего ты… Он снова слишком резко остановился, и она влетела в его спину. Какаши развернулся и вдруг руками обнял её шею и спину, не давая возможности отстраниться. — Что у тебя на губах? — с толикой любопытства пробормотал Хатаке ей в рот, обдавая горячим дыханием в и так далеко не прохладный вечер. У Сакуры закружилась голова от внезапной близости его лица без маски, от того, что он не давал ей возможности ни оттолкнуть его, ни внятно согласиться. Не закрывая глаз и наблюдая за её страданиями, Какаши накрыл её губы своими и, она знала, принялся стирать следы другого мужчины. У неё подогнулись ноги, а меж бёдрами медленно стекала вниз, высыхая и прилипая, влага. Он прижал её за поясницу к своему животу и, наконец, сам прикрыл веки. Сакура бессильно промычала ему в рот вялое и лживое сопротивление, но всё было впустую. Он отстранился и нагнулся, чтобы провести языком по её шее вверх и весьма агрессивно поцеловать над сонной артерией, мазнув зубами. — Хатаке, стой… — хоть он и остановился, Сакура знала, что не по её просьбе. Он переплёл с ней пальцы и потянул вглубь закоулка, на другую улицу. Там он стянул с, как ей показалось, груды мусора что-то похожее на простыню. Байк она уже однажды видела в столице, но удивления и смущения это воспоминание в ней не убавило. Ногой Какаши сбил подставку, забывая, что оставил маску на подбородке. — Садись, — кивнул он на пассажирское сиденье, удерживая груду металла за руль ровно, — хочу прокатиться, пока не наглотался вина. Сакура, у которой нервы после вечера были уже на пределе, заломила пальцы и содрогнулась от прохладного сквозняка посреди жаркого летнего вечера. — Я… не могу, Какаши, — пропищала она, пятясь назад. Он смерил её равнодушно-усталым взглядом. — Это ещё почему? — Сложно… объяснить. Она еле дышала, чувствуя, как позорно краснеет не только лицом, но и ушами. Оглянулась, убеждаясь в безлюдности коридора меж домами. Харуно, обходя неустойчивые камешки и мелкий мусор, подошла к нему вплотную, на ходу развязывая пояс. Он без слов следил за её действиями, только глаза его по мере её приближения опускались всё ниже. У него не дёрнулся ни один мускул, когда Сакура позволила полам платья разойтись и всего на одну замедлившуюся секунду распахнула их шире. Даже когда она, обняв себя руками, запахнула платье обратно, взгляд его застыл в той же точке. — Ты в таком виде с самого начала? — спросил он тоном на октаву ниже обычного. Какаши откашлялся, но ситуация не улучшилась. — Тебя так волнует вопрос, не остались ли мои трусы в кармане у Канкуро? — нервно усмехнувшись, попыталась пошутить Сакура. — Если бы и да, что тогда? — Придётся его убить, — безразлично ответил Какаши, сбрасывая с плеч пиджак. Сакура снова истерично хохотнула. Он обратно поставил байк на опору, чтобы, дёрнув Сакуру за талию к себе, помочь ей вдеть пояс обратно, а затем завязать на боку свой пиджак. Теперь она могла спокойно сесть. Пока продевал пояс, он совершенно не стеснялся в касаниях, задевая мизинцем её торчащую сбоку тазовую кость. Сакуру с ног до головы затопил жар, и она прятала глаза, преувеличенно внимательно следя за его безупречными действиями. — Я любил в юношестве быть в Кумо, — спокойно говорит он, отвлекаясь и отвлекая её, — уже тогда здесь появились байки. Меня быстро научили мои приятели. — Куда мы поедем? — Он берёт её обеими руками за талию, прилаживая пояс, и обворачивает его один раз вокруг. Получается даже симпатичнее прежнего. — К ним? К твоим приятелям? — Нет. Сомневаюсь, что они живы, но я хотел всего лишь прокатить тебя. — Он поднимает глаза к её лицу, и её взгляд так удачно перехватывает его. — Ты же никогда не ездила на здешнем транспорте. Он садится первым и ждёт, пока Сакура осторожно перекинет ногу с опасным каблуком на другую сторону. Она подкладывает края платья и пиджака под бёдра, и теперь точно уверена, что ничего не задерётся. А затем замирает, не зная, что делать. Какаши наклоняется немного вперёд и слегка поворачивает голову назад. — Что такое? — Э… да ничего, — вздрагивает Сакура, рефлекторно сжимая ногами металлический корпус байка. Она складывает руки вместе перед собой. — Ты упасть хочешь? — устало вздыхает Какаши, убирая руки с руля и наклоняясь сгорбленной спиной к ней. Смотрит через плечо осуждающе. — Руки мне на живот уже не можешь положить? Она ничего не отвечает. Они сидят в той же позе, только молча. Сакура понимает, что ей надо пару раз вдохнуть поглубже, чтобы собраться, но пока Какаши на неё смотрит, это не представляется возможным. Хатаке заводит руки за спину и находит ими её. Расцепляет мокрые холодные ладони и ведёт их вперёд, заставляя обнять себя за торс. Сакура, застигнутая врасплох, упирается подбородком в его позвоночник и смущённо смотрит куда угодно, только не ему в лицо. Он не убирает своих рук поверх её вынужденного объятия. — Всё нормально, — утверждает, не спрашивает он, — мы просто прокатимся. Расслабься. Какаши отворачивается, и Сакура, не атакуемая его проницательным взглядом, наконец, может вздохнуть поглубже. Она отлипает подбородком от его спины и подвигается ближе, прижимаясь своими бёдрами к его, признавая, что так сидеть гораздо удобнее. Хатаке наклоняется и быстро заводит рычащего и вибрирующего железного зверя. Именно так его идентифицирует Сакура, чувствуя, как рёбра начинают ходить ходуном, а лёгкие вместе с дыханием — трястись. К счастью, когда они выезжают на дорогу с другой стороны от главной, почти пустую, но такую же освещённую, байк начинает идти ровно и меньше трястись. На повороте она уже готова поверить, что они завалятся, но в последний момент Какаши убирает с земли ногу и газует. Её щека против воли падает на его спину, а глаза зажмуриваются. Сакура чувствует, как живот Какаши вибрирует отдельно от вибрации байка: он смеётся. Они всё ещё по свою сторону от хребта, но ещё далеко от места, где они с Каруи вчера спрыгнули вниз. Потому она, наверное, и не обратила внимания на эту пустую, освещённую лишь высокими, монотонно повторяющимися жёлто-оранжевыми фонарями дорогу. Её руки, несмотря на ветер, потеют. Будет смешно обнаружить на рубашке Какаши потные отпечатки своих ладоней, когда они остановятся. Она радуется, что непоздним вечером всё ещё жарко — будь хоть чуть прохладнее, как вчера ночью, они в своих тонких одёжках промёрзли бы. Первое время она вертит головой: справа и слева множество кабаков и шумных, как на их улице, кафешек. Ничего похожего на магазины, только люди — много людей — едят, пьют, смотрят телик, разговаривают и играют. Она не слышит ни одного разговора, а когда они набирают скорость, всё, что гудит в ушах — это ветер. Сакура полагает, что они поедут, как вчера автомобили, по хребту вверх, а затем к чёрному под утёсом и облаками в безлунье морю, но Хатаке без сомнений направляется в ту сторону, с которой они пришли. Они всего разок останавливаются на светофоре, и компания парней с длинными волосами-косичками свистит им. Она краснеет, но отчего-то не может отвернуться, а Какаши отнимает одну руку от руля и жестом здоровается. — Ты их знаешь? — интересуется Сакура, снова упираясь в спину подбородком. — Нет. Они просто выразили восхищение девушке, которая сидит позади меня. — Хатаке оборачивается через плечо и едва не касается щекой её покрасневшего носа. Его взгляд чересчур хитрый. — Не мог не ответить. Она набирает в грудь воздуха, чтобы ответить, но загорается зелёный, и они снова на бешеной скорости рассекают жаркий вечерний воздух. Внезапно исчезают из поля зрения дома и кабаки, остаются лишь фонари да слегка покорёженная местами линия напряжения. Она чувствует по тому, как гладко летит вдоль земли металлический зверь, какая гладкая дорога. Так приятно подниматься в гору без единого покалывания в мышцах; понимая это, Сакура впервые отнимает от его спины лицо, чтобы взглянуть назад: они мчат по самому краю Кумо в противоположной от хребта стороне. Прочь от моря в сторону иссиня-зелёных гор и ярко освещённой стройки с красными балками, уже не кажущейся такой далёкой. Какаши вдруг останавливается, крепко держа руль, и по тому, как откланяется назад спина, Сакура понимает крутость подъёма дороги вверх. — Ну как? — улыбается он. Хоть и не видит, но чувствует по его голосу и видит по прищуренным глазам. В углах блестит влага от резкого порыва ветра. Сакура не может не улыбаться в ответ. — Невероятно захватывающе! — восклицает она и перехватывает его торс крепче уже без стеснения, когда чувствует, что хватка под тягой назад, к земле, слабеет. — Мне тоже всегда здесь нравилось, — оставляя одну руку на руле, Хатаке тянет маску вниз и смотрит через плечо. Сакура подтягивается и с трудом, но не без внутреннего крика кладёт подбородок ему на плечо. Под его любопытным взглядом она вдруг понимает, насколько ей счастливо, что он сам захотел её взгляда на своём обнажённом лице. — Здесь всегда было по-особенному интересно и весело. В Конохе, как ни крути, иногда стухнуть можно от скуки. Сакура, зажмуриваясь, хихикает. Хатаке переводит взгляд вниз, в лоно укрываемой хребтом деревни, и смотрит, она думает, в ту сторону, где они живут. — Что мешает Конохе обзавестись кучей подростков и горой заведений всех мастей, Хокаге-сама? — бормочет Сакура, боясь испортить момент. Всего на секунду — на долю мгновения — ей показалось, что он сейчас не похож на себя обычного. — Ты же сама видела, насколько люди… не только люди — здесь другие. Как будто их в Конохе нет, — буркает Какаши, но без раздражения, — просто они вот такие с самого начала. С морем, горами и своим хребтом. Модники, музыканты и художники. — Конохе такое нельзя, — грустно вздыхает Сакура. Она не озвучивает этого, но они оба думают об одном: что Коноха, что любая другая деревня такие выкрутасы воспримет если не как отраву, то настолько чужеродный орган, что извратит до тошноты. И слабая пародия на Кумо станет отталкивающей мерзостью. — Когда Минато стал Хокаге, у нас появились трамваи. До сих пор где-то за стенами рельсы валяются, — хмыкнул невесело Какаши, и Сакура снова взглянула в его лицо. — И то извели. Так что пусть уж остаётся скрытой за деревьями, под отвесной плоской горой Конохой. Сакура вопросительно наклоняет голову. — Ты расстроен? У него дёргаются брови. Тон у неё получился слишком отличным от их разговора. — Ты же не про невозможность быть похожей на Кумо, да. — Она молчит, соглашаясь. — Я долго думал, как будет лучше для деревни. Всем когда-то нужен проходной правитель. Чтобы экономика восстановилась, поколение сменилось, а люди забыли, что такое воняющий кровью и смертью шиноби, зашедший выпить чаю после миссии. Так что нет, — рот кривится в слабой улыбке, — я не расстроен. Я не рассчитывал ни на что, чтобы быть расстроенным. Он переводит взгляд ей в лицо. — И что, даже не спросишь, о чём мы разговаривали в ваше отсутствие? Сакура сжимает губы, но всё равно поднимает уголки в напряжённой улыбке. — Нет. У Хатаке дёргается правая бровь. Он смешно скалится. Улыбка красиво смотрится с родинкой на подбородке. — За подмазывание тебе лишние очки не перепадут, знаешь. — Мне правда неинтересно. Он молча, не мигая смотрит ей в глаза. Сакура спокойно, с достоинством выдерживает его явный вызов, не особо спрятанный на поверхности глаз, серой радужки которых почти не разглядеть из-за крупного чёрного зрачка. На её губах, она точно знает, не осталось и следа-напоминания. — Ну хорошо, — медленно чеканит он, поворачиваясь к рулю обратно. Ну разумеется, ей жуть как любопытно. Но не говорить же об этом Какаши, от которого последует закономерный вопрос: «О чём вы так близко беседовали с Канкуро за дверьми круглого зала?» Она улыбается, и байк снова ворчит, вибрируя и заводясь. Сердце бьётся быстро, но, она чувствует, что даже без выпивки, без полных лекарства шприцов и без слёз — оно бьётся без нервного скрипа. С другой стороны дороги — чёрный лес на многие километры вдаль, там, где не видно за голубыми ночными облаками. А слева — блестит огнями Кумо, а из-за хребта шумит неслышно за ветром море. Дорога вдруг падает вниз, и они ныряют под гору; Сакура запоздало понимает, что на становящейся всё уже и уже дороге ехать вниз намного страшнее. Как она и думала, окружность пути ведёт прямо к обнажённым штырям новых зданий на стройке и сопровождающим их надзирателям-кранам. Чем ближе, тем выше они становятся, и у Сакуры сводит дыхание от подобных масштабов. «Речной», кажется, примерно такой же гигант, только тройной. Бетон уводит их меж строений, под железными мостами и стеклянными переходами. Здесь всё похоже на лабиринт, где от новенького красного лака балок отражаются редкие фонари. На уровне глаз они представляются по большей части гирляндой с крупными, светящимися красным шарами, обвивающими ограду вдоль дороги — «ходить в пределах». Сакура поднимает голову наверх: сквозь множество стальных перекрытий видно тёмно-синее, в засветке, небо, а на нём — несколько самых ярких звёзд. Выезжая со стройки, Какаши сворачивает в сторону деревни, и там, снова попав в гущу событий, останавливается рядом с кафешкой. Снаружи неожиданно припаркованы такие же железные монстры, некоторые других цветов, как и байк Хатаке. Какаши слезает первым и будто бы специально безучастно наблюдает за её попытками аккуратно сползти со своего места. Только что опору поставил, а теперь сложил ручки на груди и потешается. Сакура, чувствуя, как щёки краснеют, не оставляет попыток поднять ногу, не поднимая платья. Каблук и застёжка постоянно цепляются за что-то внизу. Вдруг Какаши решительно подходит к ней и ныряет ладонями ей под мышки; легко поднимает так, что ей остаётся только поджать колени, и ставит перед собой. — На это было слишком весело смотреть, — поясняет он своё бездействие, и Сакура насуплено фырчит, как недовольный ёжик. Он забирает у неё пиджак. Они направляются в милое одноэтажное кафе, вывеска которого выполнена в крупной резьбе. Сакура не успевает разобрать названия на диалекте. Рукой Какаши придерживает её на входе, касаясь плеча в полуобъятии. Ей приходится сделать над собой усилие, чтобы не откинуться на его руку. Их сажают за маленький столик в углу. Не такой крошечный, какой разделял их прошлой ночью с Канкуро, да и стулья здесь массивные, дубовые, с подлокотниками. Позади Сакуры — единственное окошко с непрозрачным стеклом. В помещении душновато, будто от самого тусклого света ламп под потолком становится ещё жарче. Какаши вешает пиджак на спинку стула и, садясь, расстёгивает пуговицы манжет, закатывая рукава. Чуть приспускает галстук. Она поглощает взглядом каждый его жест, а слышит лишь гул разговоров. Безликих и оттого привлекательных. Ей и не хочется их слышать. Ей хочется, чтобы Какаши, наконец, что-то ей сказал. Какаши быстро что-то говорит официанту, и, пока Сакура осматривается, им приносят грибы под сыром на глиняной посуде и запечёный картофель с набором соусов. Официант на мгновение исчезает, и появляется вновь с двумя пузатыми привлекательными бокалами и низким графинчиком. Он любезно разливает им ароматное вино. Хатаке благодарит его, и парень в футболке и без бейджа — от посетителя не отличить — оставляет их одних. Какаши поднимает бокал. — За что пьём? — нерешительно вопрошает она. Она только начала курс прописанных Цунаде таблеток. Какаши внимательно смотрит Сакуре в лицо. Моргает, и взгляд его явственно скользит по её волосам, губам, шее и скрытым под шёлком плечам. Он так и не вернул маску на место с той остановки на горе. — За тебя, разумеется. — Тогда можно и за тебя? — нерешительно вставляет Харуно, следя за движением тёмно-красной жидкости. Какаши не меняется в лице. — Сегодня — нельзя. Сакура, смотря только на их руки, касается звучным бочком своего бокала о его. Отпивая, она находит забавным, что он может быть таким звонким лишь от соприкосновения с другим таким бокалом. Ну, или разбиваясь навсегда. — А что такого особенного в сегодняшнем дне? Она накалывает шампиньон на вилку и отрывает его от общей сырной шапки. Медленно кладёт в рот и зажмуривается от удовольствия: Хатаке знал, куда её вести все эти разы. Игнорируя её вопрос, он говорит о своём: — Я давно не видел твою руку. Она хмурится, не понимая, о чём он. А затем осознание током прошибает её позвоночник. Сакура опускает взгляд в стол. Накалывает на вилку малютку-картофель. — Могу показать. — Только не сейчас. Он знает, что её зауженный к запястью рукав не задерётся до локтя. — Спасибо. Выведенная из равновесия, она залпом осушает оставшееся на дне бокала. Замечает, как дёргается его бровь. — Что такое? — Да то, — недовольно сжимает зубы она, — что ты ковыряешься в этой тухлой теме. Хатаке вдруг улыбается. Его чёрные от широкого зрачка глаза вдруг наполняются безумством, и он допивает свою порцию вслед за ней. Наклоняется вперёд, опираясь локтями и некрепко сцепляя расслабленные пальцы под подбородком. — А в моих тухлых темах ты, значит, ковыряться можешь? Из её груди вырывается нервный смешок, хотя щёки, Сакура чувствует, заливает румянец далеко не от духоты и быстро всосавшегося в кровь вина. От разреженного, как в горах, воздуха, и от так сильно действующего крепкого сладкого вина, она чувствует, как каждая мышца в теле слабеет. А он смотрит совсем без улыбки. Испытывающе, серьёзно и совсем не коррелирующе с тем, что было раньше. — На тебя не похоже, — медленно проговаривает Сакура, заставляя себя есть дальше, чтобы второй бокал натощак не прибил её бездыханную тушку к этому дубовому стулу. Зато она, наконец, улавливает в заведении слабую музыку на фоне. И совсем не слышит разговоров других, даже фоном. — Что? Она снова прячется за ресницами. — Ругать меня. У него дёргается уголок губ. — Ты уже давно даже «сенсей» мне не говоришь, у меня нет права тебя ругать. Но если что-то вдруг не по-твоему, я сразу тиран и деспот. Она улыбается, хотя ей совсем не весело. Какаши, видимо понимая, что для внятного и конкурентоспособного ответа ей необходимо подумать, разливает вторую порцию. Она наблюдает и догадывается, что в микро-графине найдётся максимум на третью порцию. Ему предстояло ещё отвезти их домой, а ей — удержаться на пассажирском сидении. От этой мысли Сакуру снова пробрало на улыбку. Ей захотелось признаться, что у неё, кажется, проблемы с алкоголем. Особенно когда вспоминает, как хорошо, как возбуждающе становится от вина или сакэ. Она так долго думает, что Какаши не спеша догоняет её два шампиньона и успевает попробовать все соусы к картофелю. Запивает, нарочито не глядя в её сторону. — Всё так, — вдруг соглашается она, не найдя, как опровергнуть его слова. Самым смелым показалось признание в собственной неправоте. А ей было важно не только выглядеть, но и быть смелой. — Ну и что подкинуло тебе идею о том, — начинает Какаши будто заготовленный заранее ответ, поднося бокал к окрасившимся изнутри губам, — что я захочу с тобой отношений в романтическом ключе, если ты расковыряла меня до основания? Пожалуй, это последнее, что она ожидала сегодня услышать. Когда-то, примерно вечность назад в Иве, было в сто раз неприятнее. Обиднее. Но сейчас, — да, пожалуй, сейчас — ей в одночасье больно в груди. В голове у Сакуры гудит. Она понимает, что как только осознает нехватку воздуха в лёгких, на глаза тут же набегут слёзы. Как будто они действительно отражали её состояние: по-хорошему, ничего глупее, чем плакать от собственной беспардонности и вздорности, и придумать нельзя. А ей снова очень хотелось себя пожалеть. Сакуре стало стыдно признаться даже в том, что хотела таким образом стать к нему ближе. Но не настолько, чтобы в итоге Какаши, вид которого ни разу не предвещал беды, с серьёзным лицом разложил ей по полочкам, почему этого делать было не надо. Он знал, что она может разрыдаться, поэтому подвинул к ней ближе её бокал, призывая отвлечься. Сакура сглатывает. — Когда всё стало… выглядеть вот так? — Полагаю, когда ты перестала соблюдать субординацию и начала лезть ко мне в душу. Она ёжится. И единственная мысль, которая воет сейчас в висках: «Почему ты меня не остановил? Всё то бессчётное количество раз?» — Прости. Сейчас я думаю, какой дурой была в эти моменты, — она сглатывает. — Особенно, когда без конца спрашивала — и продолжаю спрашивать — про Обито. Какаши не поднимает глаз, крутя на столе за ножку бокал. Сакура напряжённо ждёт, понимая, что сейчас своими руками портит их вечер. Точнее, испортила когда-то, чтобы сейчас Хатаке вскрывал этот нарыв. Он всё ещё размышляет, когда она решает занять себя парой глотков вина. — Я знаю, что мои извинения ничего не исправят. Его уголки губ дёргаются. — Верно, — мягко соглашается он. — Не исправят. И то, что я заглушу своим «прощаю» твою вопящую о собственной глупости совесть, тоже в корне ничего не изменит. Так что пусть это прошлое таким и останется, — он поднимает на неё взгляд, — неисправленным. Чтобы тебе было плохо каждый раз, когда будешь вспоминать об этом. У Сакуры от мрачного изумления приоткрывается рот. Слёзы в глазах застывают, оставаясь тонкой плёнкой блестеть на белке. Она от ярости тянет рот в улыбке. — Да ты у нас злобный ублюдок, оказывается. Он смотрит в упор, и в лице его расцветает насмешка от оскорбления. А взгляд — стеклянный в противовес её, полному тупого страдания от собственной неловкости. Сакура понимает, что так нельзя просто потому, что он Хокаге, а она всё ещё на задании, но — если уж она прямо сейчас не может провалиться сквозь землю — пусть терпит. — Такого я даже от Наруто не слышал, а — ты знаешь — он может не устоять в удовольствии оскорбить кого угодно, кто встанет ему поперёк горла. — Вот и отлично, — цедит она, и у неё в груди такое животное, исступленное безумие, под стать тому, что блестело в его откровенных глазах, — я заслужила быть первой. Он усмехается и медленно закусывает нижнюю губу, опуская вниз глаза. И поднимает, чтобы встретиться с её похолодевшим взглядом. — Наверное, это тебя расстроит, но с такими словами ты ко мне не первая обращаешься. — Ничего, — сладко, обманчиво нежно тянет Сакура, — я придумаю новые. Он широко улыбается и начинает смеяться, практически с ненормальным восторгом. На секунду Харуно начинает верить, что в вино что-то подмешали. На его глазах даже выступает влага, только — важная деталь — от смеха. Сакура забыла, когда в последний раз стыд за себя так быстро сменялся безумным негодованием и обидой, а сейчас не могла найти слов от его — действительно уж — сумасшедшего поведения! — Сколько. Можно. Смеяться, — по слогам скрипит зубами она, и он с трудом, но перестаёт. Они сидят друг напротив друга молча, не разрывая зрительного контакта. Ей уже всё равно на то, где они, кто они, Сакура думает только о том, как впечатает его своей нечеловеческой силой в бетон. Потом вылечит — не пешком же домой идти, доедет до дома — и снова ударит. Прямо в этот высокомерный точёный нос. А сейчас есть надежда прожечь его взглядом насквозь. Сакура, хоть и протрезвела от резкого выброса адреналина в кровь, до сих пор сидит на месте. И сама не понимает, почему. Она уже думает о том, как будет жить на улице на скамейке, но не в его квартире, и по дороге домой купит фиолетовую помаду (хоть ему и ни тепло ни холодно от её замашек) и размажет себе по лицу. Что угодно, лишь бы ему было хоть на толику так же неприятно, как и ей. Он сидит, водя костяшкой пальца по подбородку, и не смотрит на неё. Размышляет о чём-то, ей недоступном (хотя, поправляет себя Сакура, наверняка о том, как посадит её в больнице заместителем Шизуне и будет демонстративно отпускать сухие шутки на формулировки в её отчетах). Он допивает свой второй бокал и поднимает графин. Так и ждёт, пока она закончит. Первые десять секунд Сакура борется с собой. Холод, растёкшийся под ногтями, под взопревшей кожей, не даёт двинуться. Ярость, похожая на огонь, вдруг заледенела. Хатаке всё ещё держит наклонённый графин над её недоконченным бокалом, и Сакура с раздражённым вздохом берёт его за тонкую ножку и в несколько глотков допивает. Не изменяясь в лице, он разливает остатки, ставит графин и с этих пор смотрит только на неё. Они так долго сидят в молчании, что Сакура готова признать: духота и вино творят чудеса, и она расстроена не так сильно, как будет вне себя завтра. Идти с ним на торжественную часть… пить шампанское с кислой миной и, кажется, танцевать… Её подташнивает уже сейчас. Она сейчас же напишет Шикамару, пусть приезжает и заменяет её. Плевать на деньги, на что угодно — лишь бы оказаться подальше. И хорошенько проплакаться в подушку. Всего разок, — добавляет про себя Сакура. Один раз, с чувством, чтобы больше по нему — ни слезинки. Чтобы больше никогда и никоим образом. Ни словом, ни взглядом, ни жестом не шагнуть к нему ближе, чем на сто метров. Он откинулся на спинку стула и в вытянутой до стола руке крутит за ножку бокал. Она вялой рукой накрыла основание своего, просто чтобы держать хоть что-то. Смотрит, как стекает бордовая капля с наружного глиняного бока графина. Какаши громко вздыхает и отставляет своё вино, выпрямляясь и наклоняясь к столу, чем привлекает её внимание. Его выражение лица… поднятые брови… — Но спешу тебя обрадовать: нужный эффект был достигнут, — выдыхает он, и Сакура понимает, что голос его звучит… почти эйфорически повержено. — Какой? — сухо уточняет она, двигаемая лишь любопытством. Какаши наклоняет голову вбок и накрывает своей едва заметно дрожащей ладонью её. Медленно моргает. И с придыханием роняет: — Я хочу трахаться, Сакура. — И уже тише: — Прямо сейчас. Кожа теряет чувствительность в месте, где он её касается. Сакура понимает, что не может пошевелиться. Время запирает её в этом мгновении и отказывается выпускать. Всё, что в ней успело прорасти, — один скачок живого сердцебиения. Её всю покрывает табун мурашек, а свернувшийся в животе пульсирующий ком опускается своим трепетом вниз. Она вздрагивает под его рукой, и мышцы внутри самопроизвольно сжимаются. Он задушенно выдыхает и кривится в улыбке. Полной безумного, сдерживаемого желания. — Допивай уже своё вино, Сакура. Она дрожащими пальцами сжимает ножку бокала и, делая глоток, видит, что он точь-в-точь повторяет за ней. Они одновременно встают; Какаши отсчитывает из небольшой стопки купюр во внутреннем кармане пиджака нужную сумму, и они, на ходу переплетая пальцы, выходят из тёмного, душного бара. В лицо ударяет прохладный ночной ветер, но Сакура только сильнее сжимает его ладонь. Ей стоит определённых усилий сосредоточиться и не споткнуться. Возле байка он повторяет их заурядный ритуал: повязывает на её талии пиджак, помогает сесть сзади. Она не успевает отпустить его руку, как вдруг он опирается другой о руль и прикрывает с улыбкой глаза. — Крепкое, правда? Она тянет его за руку на себя и он, открыв глаза, чуть не падает ей навстречу. В последний момент тормозит лицом к лицу и, отводя ребром ладони пряди со лба, едва касается виска и щеки. В последний момент смеётся ей в приоткрытый рот: — Шутка, — и накрывает её губы своими в незнакомом ей доселе поцелуе. Требовательном, не позволяющем ей вести. И Сакура с сожалением осознаёт, что ей… приятно. И что побеждённая здесь внезапно именно она. Он обвивает её изгибающуюся спину и притягивает к себе ближе, прямо там. — Ты обречена притягивать взгляды, — с чем-то, сильно похожим на гулкий рычащий стон, выдыхает ей в губы Какаши и снова приникает к ней, не давая вдохнуть. Сакура не до конца понимает, о чём он толкует, потому как занята его жадным до неё, горячим ртом. Он осторожно стягивает с косички заколку и распускает волосы, блаженно запуская в них пальцы. Им нужно как-то доехать до дома. И они оба это понимают. Он садится перед ней, и Сакура ластится к нему сзади, как кошка, борясь с собственной дрожью. Хатаке поворачивает к ней голову, и её губы ласкают лёгкими поцелуями его возбуждающе пахнущую кожу. Ей стоит немалых усилий признать, что это просто запах мужчины. Какаши переплетает с ней пальцы на руке, крепко и доверительно обвивающей его живот. Он, кажется, сам не может насытиться тем, к чему выразил откровенный интерес. Сакура прерывисто дышит, боясь, что, как только он отвернётся и заведёт мотор, вся магия рассеется, и дома они завалятся под одеяло спать. Она щекочет его щёку кончиком носа, параллельно слабо удерживая мысль о том, откуда в нём столько терпения к ней. Что тогда, что сейчас. — Ну всё, — прерывает её Какаши, и с трудом и сожалением отворачивается. Ночной ветер трезвит. Сакура не обращает внимания на развевающееся платье и не спасающий пиджак: они едут по пустынной дороге слишком быстро. Она медленно исследует ладонями его живот, надеясь, что не мешает ему. Сакура усмехается, зарываясь носом в теплоту его рубашки: ну конечно, она надеется, что мешает ему. Просто ещё не начинала по-настоящему. А затем, как-то незаметно, они оказываются на знакомых улицах. И вот уже Хатаке спрыгивает со своего места, помогает Сакуре и накрывает байк грязной простынёй. Берёт за руку, и они, с взаимной дрожью, направляются к двери, затем по лестнице вверх, и вот — за его спиной закрывается дверь. Ключи звенят на комоде. Сакура опирается спиной на стену и глубоко вздыхает. Напротив, с запрокинутой на противоположную стену головой на неё глядит Какаши. Никто не тянется включить свет. Он вдруг опускается на одно колено, и в тесноте прихожей Сакура не может не смутиться. — Я помогу тебе, — рассеянно комментирует Какаши, касаясь её ледяных лодыжек своими горячими пальцами и возясь с ремешками. Сакура с наслаждением мычит, когда уставшие ступни касаются прохладного пола. Она понимает, что вино действительно было крепким, когда её колени, вдоль которых скользят пальцы Какаши, подгибаются. Он мгновенно, как только она начинает ползти по стене вниз, подхватывает Сакуру на руки. Она улыбается, благодарно прилегая к его груди плечом. Он зарывается лицом в её волосы и вдыхает. Проходит несколько шагов вглубь квартиры и ставит её у кровати спиной к себе. — Какаши, я… — она ахает, когда его губы касаются её шеи сзади, — ванная… Он не отвечает, но молчание это — определённо «нет». От дрожи хорошо. Вымотанная перепалкой, переживаниями из-за содеянного и его выводящим на эмоции признанием, Сакура не находит сил чувствовать себя неловко. Под его руками, которые, кажется, везде, она запрокидывает затылок ему на плечо и позволяет себе принимать его ласку. Он сжимает её грудь, дразнит, задевая ногтями соски через скользкий шёлк. И обнимает, крепко прижимаясь и гулко дыша. Ей хочется, чтобы он продолжал, но не может вымолвить и слова. Ноги сами пятятся к нему ближе, а между бёдер становится прохладно от остывающей влаги. Она отталкивает его руки, но всего на мгновение, чтобы повернуться лицом и обвить его шею своими. Какаши накрывает её рот своим, продолжая водить ладонями от спины к бёдрам. Сжимая, оглаживая по кругу ягодицы и вырывая ответный стон из глубины её рта, так удобно открывающегося навстречу, предлагающего мягкий язык. Он легко справляется с поясом, который завязал сам. Тянет руку в сторону, резким движением вырывая его из швов. Шёлковые складки падают по её бокам, становясь вертикальными. Какаши опускается поцелуями вниз, отводя полы и приоткрывая тень её тела, в которую ныряет сухими сильными ладонями, не стесняющимися огладить, сжать её в самых непристойных местах. — Мне не нравится это платье, — бормочет он явно сердито под углом её нижней челюсти. А затем обжигает горячим дыханием шею и заключает на шее ещё более раскалённый рот, по ходу кусая. Сакура ахает, сражённая вмиг пришедшим в негодность затуманенным разумом, и падает в его руки куклой. Ему нельзя отпускать её. — Оно тебе не подходит. Сакура готова выбросить его в окно прямо сейчас, если он одарит её щедростью своего рта снова. Он кладёт её на кровать, опираясь коленом меж сведённых ног. Снаружи светло и громко, и Сакура опускает одну ногу, не скрываясь от чужого цепкого взгляда, уделяющего внимание каждой клетке её обнажённого тела. — Может, закрыть окна? — в мгновение, когда Какаши отстраняется и тянет остатки узла галстука с шеи вниз. — И задёрнуть шторы? — усмехается он, упираясь ладонями от неё по обе стороны и нависая тенью. — Нет уж, пусть смотрят. Не давая возмущению сорваться с её губ, он заключает их в поцелуй. Сакура тянется пальцами к его пуговицам на рубашке, и Хатаке отстраняется, позволяя расстегнуть парочку. Разговор не клеится, но тишина совсем не неловкая. Сакура тащит из-под тугого ремня края рубашки, и Какаши скидывает её вниз. Он раздевается до конца, не спеша, и она ловит взглядом каждое его действие, чередуя наблюдение с мониторингом его выражения лица. Всё немного по-другому, нежели у неё происходило до этого. Он снова накрывает её тело своим, осторожно целуя, будто давая возможность остановиться и уйти. Его затвердевший член, упирающийся ей во внутреннюю поверхность бедра, ощущается чужеродным, но оттого особенно возбуждающим. Сакура раздвигает колени и поднимает ноги, обнимая его за поясницу и настойчиво привлекая к себе. Она жалела Канкуро; Какаши ведь действительно поступил с ним, как злобный ублюдок. Послам дружественных стран не подсовывают в постель девок, да ещё и столь равнодушно-безжалостно. Чтобы, видимо, взорваться на международном собрании и заочно нарваться на конфликт. Этот его поступок до сих пор оставался ей непонятным. Сакура размышляла, пока они ехали на байке, почему он так свирепеет, если даже она уже не злится. Имело смысл объяснить ему, почему ни обиды, ни злости на него не осталось, но явно не сейчас. Но как же Канкуро был не против. И как аккуратно он подстроил всё так, что это стало их обоюдным желанием, в котором Сакура получила свою порцию скромного опыта в достаточно узкой области. Не будь у неё этого нажитого, вряд ли получилось сейчас отключить голову и принять всё так, как есть. Какаши отстранился, садясь. Смотря вниз, он направил свой член и, качнувшись, медленно вошёл. Она не смогла глубоко вздохнуть, потому как в следующее же мгновение он вернулся губами к её шее, губам, груди, оперевшись по обе стороны на локти. Придавив к кровати. Он ждал, пока она привыкнет. Напряжённый до предела, разгорячённый, окружённый горячей плотью, он ждал, и Сакура подалась вперёд. Хатаке хрипяще выдохнул, и ладони его по обе стороны от её головы сжались в кулаки. — Не делай так, — на коротком выдохе протараторил Какаши сквозь зубы, жмурясь. Сакура подавила желание съязвить и снова подтянулась ногами ему навстречу. — Я попросил не делать. — Не нужно меня так оберегать, — прошептала Сакура ему в ухо и скользнула руками по его плечам. По полупрозрачной, как у неё, белой коже, но более плотной. Покрывшейся липкой испариной. Он толкнулся, глубоко, и к ощущению заполненности узкого пространства внутри добавилось ещё и осознание его вполне осязаемых границ. Из её приоткрытого рта вырвалось беззвучное аханье в тон пульсации над его членом внутри. Горло пересохло от жажды. Вина. Желания. — Давай потом об этом поговорим, — напоследок отпустил Какаши, опускаясь грудью на её грудь, припадая губами к её шее, руками то лаская, то сжимая соски. Он начал размеренно двигаться, и в её голове остался только приятный зуд с улицы. Она была рада, что окна открыты. Сакура не закрывала глаз; ей доставляло удовольствие видеть беспорядочно торчащие серебристые пряди на фоне заурядного потолка с доисторической люстрой. Дышать через полуоткрытый сухой рот. Когда она прикрывала веки, всё сосредотачивалось в точке его проникновения в её тело, и это заставляло её чувствовать себя… за пределами реальности, вне собственной кожи. Он так приятно подрагивал, жмурился, морщась и ускоряясь, ничего не спрашивая и ничего не говоря. Сначала она с приоткрытым ртом не могла оторвать глаз от этой картины, от его рассекающего глаз шрама, от плотно сжатого рта. Сакура, когда он увеличил темп и начал безжалостно вбиваться в её тело, забыв обо всём, остановилась на мысли о том, как давно, должно быть, он этим не занимался. И какой желанной она себя чувствовала, понимая, что несмотря ни на что он выбрал её, хоть и пока только в сексе. Внутри он тёрся именно о то место, которое сводило её с ума. Сакура обняла его руками за шею, едва в себе от накатившего головокружения вкупе с животным наслаждением от такой близости. Она кончила первой, дико непристойно застонав, хотя до этого они молчали, лишь громко дышали; он не стал из неё выходить, и Сакура запоздало поняла, что он излился внутрь. От этого вовсе не стало неприятно, напротив: объятие с обеих сторон стало ещё нежнее и чувственнее. Прошло минут десять, прежде чем жар сменился нормальной температурой тела. Какаши, прилипший к ней из-за пота, с трудом встал. Сакура слишком устала, чтобы сопротивляться и удерживать его на месте. — Перекатись, — попросил он, и она послушно упала на бок, а затем и на живот. Из-под тела исчез пустой пододеяльник, которым Какаши, взмахнув, накрыл её обдумываемые прохладой с улицы спину и ягодицы. — Спасибо, можешь возвращаться, — пробормотал он, ложась рядом и касаясь её спины ладонью. — Угу, — тихо отозвалась Сакура, не двигаясь, и провалилась в объятие спокойных сновидений. Она спит несколько часов, и затем её выдёргивает из безмятежности странно преобразующийся из тихого в кошмарный конец сна. Открывая глаза в клейкой, тревожной бодрости, она видит перед собой ничем не скрытое лицо Какаши. Он ровно дышит, и Харуно зачарованно рассматривает каждую освещённую отблеском огней деталь. За окном ещё темно. Шум всё ещё ночной. — Знаешь, — тихо шепчет Сакура, позволяя себе перебирать пальцами его криво торчащие над лбом пряди; она не надеется на ответ, но Какаши вдруг приоткрывает один глаз, — я сегодня обнаружила одну странную вещь. Хатаке глубоко набирает в грудь воздуха и прикрывает глаза обратно. — Поделишься? Сакура убирает руку под подушку и укладывается поудобнее. Задремавший было снова Какаши с трудом выдёргивает себя из сна, краем сознания проанализировав тишину в ответ. — За последние дни, — глядя ему в лицо, опасливо пробормотала Сакура, — я не помню, чтобы грустила по Наруто и Саске. У Какаши смягчается взгляд. Из-за складки подушки видно только, как край губ тянется в улыбку. Он приподнимается и обнимает успевшую повернуться спиной Сакуру своим тёплым телом, переплетая их пальцы у неё на груди. — Я рад, — искренне признался Какаши, прижимаясь носом и губами к выступающей косточке позвонка у неё на шее. Он снова, утомлённый работой и их приключениями, провалился в сон, а Сакура, поглаживая большим пальцем его ладонь, слушала неумолкающую улицу. Думала о том, как спит недалеко «Речной» и дремлет стройка, мимо которой они проезжали. В голове стоит приятная истома, несмотря на плохой сон. Для неё всё ещё оставалась тайной причина, по которой Кумо именно в этой части была загадочно любима Какаши. Ей бы хотелось, чтобы эту ночь можно было повторять снова и снова. Каким-то образом оставаясь в Кумо, в вечном июньско-июльском лете, когда до осени была целая галактика пути. В маленькой съёмной квартирушке с одной лишь комнатой и ванной, с шатким узким балконом и всегда бодрыми жителями непонятного возраста. С не кончающейся стройкой вдали и её сигнальными огнями на высоких башнях кранов. В такой вечности она бы оставалась с ним ночевать раз за разом. Она скользит ступнёй вверх по его голени, и к звукам в комнате добавляется шуршание сухой тёплой кожи о кожу. Хатаке размеренно дышит во сне, обнимая её поперёк груди и прижимаясь животом к спине. Сакуру клонит в тяжёлый полупьяный скорее от вечера, чем от вина, сон, но она, до последнего слушая и ловя обрывки мыслей, не в силах закончить этот день.