Мы всегда будем вместе

Отчего-то прошлая ночь ими совсем не упоминается, хотя Сакура и пытается выдавить из себя слова о том, что ей понравилось. Опираясь на тот скромный опыт, что есть, она может так сказать. Она просыпается ближе к вечеру, когда время уже подходит к критическому по сборам. Никого рядом нет. А внутри противно пусто от осознания отсутствующих изменений. Сбоку её ждёт чехол, по проступающим красным контурам сквозь матовую ткань она понимает, что это платье. Как в трансе Сакура идёт в душ, собирается, чувствуя лишь невозможное одиночество. Пара вопросов, на которые она находит бессловесный ответ, а параллельно вспоминает их давнюю ссору с Ино. В пятнадцать, когда Сакура проливала очередной литр слёз по своей распавшейся команде и по Саске, та, сидя рядом на скамейке в скептичном настроении, выдала: — Вы даже не спали. Сколько можно реветь? Надо думать, её тогда сильно ранило общение Темари и Шикамару, с которым они уже какое-то время, став первыми партнёрами друг у друга, продолжали спать без оговорённых статусов. Но Сакура, вся в своих переживаниях, лишь сильнее расползлась: наивность переживаний и цинизм подруги не могли дать другого. И вот, сейчас они с Какаши спали. Забавно, как их периодическая сексуальная недосказанность всё-таки вылилась в это, но по сути ничего не поменяла. Как будто в магазин вместе сходили. Сакура застёгивает перед зеркалом молнию красного платья на бретельках. Её грудь тут же стягивает плотная ткань, и она дёргает подол вниз, чтобы разгладить все складки. Надевает туфли, в которых была вчера, и как раз вовремя: в скважине поворачивается ключ. Какаши приветствует её, наклоняясь к щеке и целуя; его губы ощущаются чужеродно оттого, насколько не характерен ему этот жест. Сакура слегка отстраняется, и они больше не подходят друг к другу близко в этот вечер. Ей вроде бы хочется многое спросить, но едва она открывает рот, слова канут в небытие. Сакура совершенно не видит убранства зала, в котором оказывается. Это снова здание резиденции, но этаж другой. С высоким стеклянным потолком и большим количеством зелени снаружи. Кто-то из гостей говорит ей, будто бы все двери с одной из сторон ведут в оранжерею Райкаге. Она картонно улыбается, желая лишь, чтобы вечер поскорее кончился, а она осталась одна. Наедине со своей неопределённостью и смятением. Она поворачивает голову, ища источник дискомфортного взгляда на своей спине. Канкуро кланяется Гааре, пусть это и почти незаметный наклон корпуса вперёд, Казекаге ведёт подбородком и отпускает его. Как Сакура и ожидала, Канкуро лавирует меж людьми в своих восхитительных нарядных поясах на талии и длинных рукавах с золотыми нитями, вышивающих воспоминания о барханах и каньонах. Когда он смотрит на неё, сердце Сакуры с разных сторон пронизывают толстые иглы. Он сегодня особенно красив. Канкуро останавливается с ней рядом, не переступая расстояние субординации, и вдруг берёт её ладонь в свою, наклоняясь глубже, чем кланялся своему Казекаге. Его сухие губы, покрытые матовой фиолетовой краской по контуру, невесомо касаются её тыльной стороны ладони. Сегодня его фиолетовые линии бегут по лицу вместе с белыми, напоминая макияж актёра театра Кабуки. — Привет, — уравновешивая совершенно смутившую её галантность, здоровается Канкуро. Их руки оказываются согнутыми меж ними, и Канкуро мягко опускает её ладонь вниз. Сакура прощупывает смущение и понимает, что гораздо больше, чем поражена, она всё же рада его видеть. Отсутствие Какаши рядом заполняется отвлекающим её плохое настроение Канкуро. Он предлагает ей своё предплечье и кивает в сторону, прося об уединении. Она принимает его предложение. — Он отдал его тебе? — спрашивает он тут же, когда они оказываются на достаточном расстоянии от других людей. Лицо Канкуро так близко, при этом всё ещё на безопасном расстоянии, будто и не было тех четырёх дней, а его учтивость и нежность здесь для неё всегда. Он обладал удивительной способностью ухаживать так, что не вызывал ничего, кроме как симпатии. Сакура хмурится. — Кто отдал? — Рисунок Канкуро хмурится на лбу. — И что отдал? Харуно чувствует инстинктивное желание обернуться, и не зря: с другого конца зала Куроцучи сверлит её довольно раздражённым взглядом. Рядом с нею говорят тост, но она будто не видит ничего, кроме них. Спустя секунду Сакура осознаёт, что вся эта злоба направлена отнюдь не на неё. — Я отдал его ему и попросил передать, — прошипел Канкуро, едва сдерживаясь. — Даже я нашёл в себе силы… — О чём ты, Канкуро? — нетерпеливо перебивает его Сакура, чувствуя пенящееся в холодеющих пальцах волнение. — Ты о чём вообще? Канкуро смотрит в её глаза несколько секунд, давая насладиться своими. Лента галстука на его шее повязана каким-то особым бантом, что подходит его струящейся с широких плеч ткани, напоминающей ей о платке, которым он накрыл её голову. — Я дурак, — сокрушённо прошептал он, — надо было сжечь всё и не оставить и воспоминания об этом письме. Его сожаление было столь велико, что на какое-то время Сакура забыла о собственном любопытстве, опешив. — Я не хотел, чтобы ты принимала это решение, — быстрым шёпотом объясняется он, — но доказательство такого преступления должно было быть в безопасности, понимаешь? Сакура берёт его ладонь в свою и подходит вплотную, пытаясь сакцентировать его внимание на своём лице. — Канкуро, что за письмо? Его взгляд поднимается от их сцепленных рук к её голой белой коже декольте, и затем к её лицу. — Доказательство, которым тебя шантажировала Куроцучи. Я нашёл его. — У Сакуры расширяются глаза. Пульс пропускает удар. — Это письмо Наруто Узумаки, которое тот выронил, когда… — Канкуро замешкался, — неважно. Прости, я прочитал его. Хатаке, которому я вручил его, видимо, тоже, и он не посчитал нужным его отдавать тебе. В голове не осталось ни одной мысли, кроме оглушительного шума. Сакура так и смотрела в его разукрашенное лицо, не моргая, но понимая, как все её уверования и разговоры с самой собой вдруг перестали иметь значение. Всё, вся борьба с самой собой, с прошлым, была бесполезна. Первая мысль, которая к ней вернулась, была о смерти. Когда-то давно она задумалась, могла ли бы она умереть за них. За них обоих, за них по отдельности, за них, не видящих никого, кроме друг друга. Ответ был очевиден тогда. Сейчас была лишь пустота, сквозившая недосказанностью, обличавшейся в форму в зависимости от того, что было в письме. Ни Канкуро, ни Какаши не отдали ей адресованные слова. Почему-то. Сакура отступила от Канкуро на шаг, понимая, с какой жестокостью и эгоизмом будет истолковано любое следующее её действие. Единственным выходом было поступать, как хочется. — Мне нужно найти Хокаге-сама, — для справки отрапортовала Сакура, быстро отходя от Канкуро и оставляя его наедине с письмом, которое уже прочитали все, кроме его конкретного адресата. По Какаши, как и ожидалось, вообще нельзя было сказать, что он хранит что-то чужое. Что-то важное. Что-то, что, видимо, способно повлиять не только на команду номер семь. Но он ни на секунду не засомневался, почему она искала его. Какаши заранее распрощался со своей собеседницей и ждал Сакуру, крутя бокал шампанского в пальцах. Когда она почти подбежала и оказалась в нескольких шагах, земедлившись, Какаши мягко наклонил голову в сторону одной из дверей, за которой скрывался путь в оранжерею на абсолютно дикой для растений высоте. Хатаке поставил свой бокал на один из столов и спрятал руки в карманах как раз в тот момент, когда они поравнялись. Он пропустил её вперёд, и закрывшаяся за ним дверь схоронила все звуки зала, оставив только давящую на уши тишину, звяканье её украшений и стук каблуков их туфель. Какаши по-другому улыбнулся ей, наблюдая, как Сакура едва может говорить из-за сердцебиения. — Канкуро совсем сносит голову, — начал он, почти смеясь. — Бедный парень ничего не помнит от любви. Кажется, ты мне что-то недорассказала. В его голосе совсем не было злобы. Харуно потребовалось несколько секунд, чтобы собраться, а прежде подышать глубоко и медленно. — Тебе ли об этом говорить, — парировала она, не собираясь грубить, но, конечно, звуча крайне саркастично и злобно. Даже обиженно. Хатаке опустил маску вниз, и теперь она могла рассмотреть его скривившиеся в полуулыбке губы и прикрытые от усталости веки вкупе. Она, не мешкая, протянула ладонь вперёд. Он, к счастью, не стал шутить и брать её своей. — Ты же знаешь, почему я подошла, — процедила она, — отдай, пожалуйста. — Как ты думаешь, — не спеша пробормотал Какаши, всё ещё держа руки в карманах, — почему Канкуро отдал его мне, а не тебе? Ей не хотелось звучать эгоцентрично, не хотелось думать о том, что кто-то мог быть влюблён в неё настолько сильно. Его любовь, понятное дело, ни к чему не обязывала, но даже дураку становилось понятно, что симпатия с её стороны с такой страстью чувств может в итоге перерасти во что-то большее. Нужен был лишь правильный напор. Отсутствие рядом Какаши как потенциального возлюбленного, к которому Сакура была всегда привязана больше, чем любовью и влюблённостью. Тем же, чем к мальчикам — ненормальной зависимостью, державшую её в заложниках много лет. Зависимостью, в которой слёзы медленно текли из глаз, а сердце обливалось кровью от абсолютно извращённого счастья. Какаши смотрел на неё бесконечно долгие мгновения. Не предпринимал попытки сбить с толку больше, чем одним вопросом, и за это Сакура позже была ему благодарна. Он всё же уважал её больше, чем симпатизировал. — Я не знаю, — соврала Сакура, лишь бы не терять время. — А я вот знаю очень хорошо, — в уголках его губ пролегла тенью… печаль? — Знаешь, если ты его прочитаешь, ничего не изменится. — Что? — воскликнула Сакура, практически доведённая до ручки. Она лихорадочно пыталась вспомнить, что из последнего сочинил для Саске её затуманенный транквилизаторами мозг. Для Саске, потому что прошли месяцы, и ни единого слова от Наруто она так и не дождалась, да и сама ему не писала. — Почему? Какаши промолчал, и Сакура поняла, что ещё секунда, и она начнёт трясти его как куклу в надежде, что письмо просто выпадет из его карманов. Вдруг Какаши моргнул и вынул руку из кармана, вытаскивая смятый много раз жёлтый конверт. — Но я всё же надеюсь… надеюсь, как мне кажется, на то, во что сам уже не верю. Сакура вдруг трезвеет и не спешит брать конверт, на котором уже издалека различает выцветшие от постоянного трения корявые иероглифы. — Канкуро сказал, дело не только во мне. Какаши согласно кивает. — Наруто, конечно, отличился, — он усмехается, — прочитай. Сакура хмуро думает, а уже через секунду мотает головой, опуская руку. — Ты же сам сказал, что это ничего не изменит. На секунду ей показалось, что если он прикажет, она готова будет сжечь конверт прямо здесь. Какаши закатывает глаза. — Читай уже. Сакура принимает его, наконец-то дошедшее до целевого адресата, и робеет ещё больше. Оно в каплях крови, как будто его обронили на поле… Сакуру накрывает осознание, где Наруто мог обронить его. В комнате Цучикаге, когда его ранили, и им было не до чего. Конверт и не был запечатан, от многочисленных открытий он и не закрывался больше вообще. Бумага внутри порванная и смятая. Видавшая виды, надо сказать. Глаза Сакуры жадно осматривают свёрнутую пополам записку, а затем глотают каждую букву, каждое слово, с которыми приходит осознание хаоса, в который они могли быть втянуты. Сакура Я так отвык писать твоё имя, а говорю его вслух совсем уж редко. Я не помню, хотел ли извиняться, а в таких случаях всегда ведь просят прощения. Сакура, мы были во стольких местах. Я видел измерения, где одни лишь звёзды на ночном небе освещают планету, где одно огромное море сжирает сушу, а гравитация прибивает всё живое к вертикальным поверхностям (я был вынужден держаться за фонари, чтобы не упасть в бездну). Я говорил с детьми Кацую, а они знают твоё имя. А далеко в измерении, где тьма настолько глубока, что не различить нахождения собственных рук, демоны знали имя Саске. Сакура, я не имею права просить, но давай побудем вместе? Я скучаю. Ты же знаешь, Саске не переписывался бы с тобой, не будь у него взаимного желания услышать от тебя ответ. После убийства Цучикаге передай Хокаге-сама: Красные Лилии пойдут на Восток, Куроцучи станет главой и волнения из Молнии пойдут на Коноху. Гаара поддержит меня. Саске говорит, что сейчас нельзя оставлять границы с Молнией без охраны. Восточный Лес не спокоен. Увидимся на балу после Совета, я буду ждать тебя там. Мы будем. Она вдыхает на своём имени и когда заканчивает читать, всё ещё не выдыхает. Её сердце бьётся так, что становится больно. Отстранённо Сакура видит, как собственная кожа становится синевато-мраморной, а в ушах звенит. — Я хотел сказать, — цедит Какаши таким холодным тоном, что у Сакуры внутри всё сжимается в тугой комок, — если ты уйдёшь сейчас, то… — То что? — прерывает Сакура специально, надеясь застопорить его и показать своим волнением, что ей не всё равно на продолжение фразы. Какаши прячет руки в карманы. Серые глаза Хатаке ловят это движение в то же мгновение, а затем возвращаются к её лицу. — Я говорю как Хокаге. — Это не так, — тут же морщит в тоске брови Сакура. — Думаю, довольно разумно дать тебе выбор: остаться со мной или уходить с ними. — Я же не навсегда… «А если навсегда?» — читается в глазах Какаши. — Не имеет значения, — цедит он безаппеляционно. — Раньше тебя не злила так сильно моя зацикленность на них, — еле двигает губами Сакура, сжимаясь в плечах. У Какаши светлеет лицо. — Это было раньше. Сакура замолкает. Она усиленно думает, что делать. К счастью, Какаши никуда не спешит. — Разве нормально в твоём положении ставить условия? — наконец, находится она. — Ты сам недалеко от меня ушёл. А теперь говоришь «если». Какаши меняется в лице. Он вдруг спускает маску к подбородку и подходит к ней вплотную. Сакура хватается за письмо, чтобы не отклониться, и Хатаке упирается своим лбом в её. Сакура задушенно выдыхает, и уже не может вдохнуть. Он впервые перед ней такой — при свете в тени. Его аккуратные, никогда не обветренные, губы. Нос в почти незаметных по бокам бледных крапинках от солнца, прямой и правильной формы. Родинка на подбородке, украшающая и без того привлекательное лицо. Больше всего ей нравился шрам, рассекающий нежную кожу век. Его серые глаза ищут в её лице, за что зацепиться. Никак не перестаёт метаться взгляд, и Сакура понимает, что он странно дышит. Горячим воздухом. Прерывисто. В его выражении лица, в искривлённых бровях, на время застыло выражение бесконечной грусти. — Знаешь, я жутко тебя ревную, — под его магически чарующим мурчащим голосом Сакура не может сдвинуться с места. Она вздрагивает от смысла им сказанного. — И не хочу, чтобы ты к ним возвращалась. Я знал, что в итоге всё так и обернётся. Мы говорили о таком развитии событий совсем недавно. Но, — он опускает взгляд вниз, и Сакура не может перестать разглядывать его белёсые ресницы, — я всё равно не смог сдержаться. Его руки зажимают в тиски её плечи и не дают пошевелиться. По спине Сакуры пробежал холодок, коснувшись мурашками ладоней Какаши изнутри. Он вдруг ослабляет хватку и нежно скользит руками по её голой спине, заключая в объятие и не разрывая зрительного контакта. Сакура, давно потерявшая дар речи, тряпичной куклой падает в его руки, изгибаясь. Какаши касается ладонью её щеки; зрачки вдруг расширяются, и он нашептывает ей всякие вещи с таким чувством, что у Сакуры подкашиваются ноги. — Ты говорила, что любишь меня. Я не могу тебе ничего обещать, но ты — это всё, что у меня осталось от того, чего я когда-то страстно желал. Сакура с трудом берёт себя в руки и упирается ладонями в его грудь, слабо, но настойчиво отталкивая. — Я всего на минуту, — говорит она, и это её намерение очевидно сквозит ложью для них обоих. У Какаши лицо затягивается маской равнодушия, будто он снова среди Каге ожидает в любой момент подлянки. — Я тебе не верю. Она слегка отталкивается от его груди и сама отходит на пару шагов назад. — Дай мне пару минут. Я хочу просто посмотреть на них. Она подбирает подол, и теперь может идти чуть быстрее. Скрываясь за поворотом, она чуть успокаивается, потому что больше не чувствует на себе печального взгляда серых глаз. Сакура сворачивает, и перед ней оказываются прозрачные двери в полумрак зимнего сада, летом распахнувшего свои двери в небо. Она дрожащей рукой нажимает на ручку, и стеклянная перегородка отодвигается, впуская её под протянутые над тропинками гирляндами с разноцветными огнями. К её плечу деликатно прикасаются, и не в пример этому жесту Сакура резко оборачивается и на эмоциях бросается Наруто на шею с объятием. Он секунду пребывает в смятении, а затем сгребает её изогнутую спину в ответном объятии. Так крепко, что каблуки отрываются от земли, и Сакура встаёт на мысочки. Его тепло обволакивает её в уютный кокон, и под зажмуренными веками выступают слёзы. От Наруто — от его кожи и волос — приятно пахнет. Она вытягивает руки свободней и пытается прижаться ещё ближе. Дышит глубоко, так, будто вместо кислорода для её лёгких теперь необходим воздух с волос Наруто. Узумаки горячо дышит ей в плечо. — Ты такая красивая, — осипло и скомканно бормочет он. Они не могут отпустить друг друга несколько секунд, сжимая в одинаково сильном объятии. — Пошли скорее. Наруто отстраняется, но взамен берёт её руку в свою. Сакура благодарно улыбается. Растрогавшись, не знает, что сказать первым делом. Они идут вглубь сада, сопровождаемые нитями разноцветных фонариков, но Сакура ничего этого не замечала — она смотрела лишь на загорелое улыбающееся лицо Наруто. Сакура наклоняет голову и видит бесшумного как всегда Саске, привалившегося к дереву. Его нечитаемое выражение лица Сакура всё-таки смогла отнести к тем, что передают относительно хорошее расположение духа. Она давно поняла — основа их взаимодействия с Наруто строилась на том, что Узумаки никогда не пытался разгадать его жесты и взгляды. Он чувствовал прежде всего себя и свои реакции и отталкивался от них, отвечая Саске. Ей же было важно точно знать, что чувствует каждый из её друзей. И если с Наруто проблем чаще всего не возникало — спроси, и он ответит, то с Саске были определённые трудности. Она рассматривала его над плечом Наруто и думала, как сильно скучала по этим трудностям. Саске, казалось, не из праздного любопытства рассматривал её лицо. Почему-то ей хотелось верить, что это был его способ сказать ей «привет». — Долго ждать? — спросил он нетерпеливо. А затем вдруг высвободил уцелевшую руку из-под плаща и вытянул вперёд. Ей. Слова застряли у Сакуры в горле, и она, боясь, что поняла его неправильно, застыла в объятии Наруто. Тот сам разжал руки, и на негнущихся ногах Сакура несмело подошла к Саске и взяла его за ладонь. Не зная, куда деть дрожащие пальцы, половину она переплела с его, такими незнакомыми, другими пыталась сжать его так крепко, как могла. Саске снисходительно поморщился, однако и она, и Наруто знали, что вся его реакция продиктована недюжим смущением. — Как будто десять лет не виделись. Успокойся. — Нам столько всего тебе надо рассказать, — затараторил ей в ухо Наруто, — знала бы ты, где мы побывали! Я пытался описать тебе в письме, но потерял его… — Да, — нервно хохотнула Сакура, — все уже в курсе, потому что его подобрала Куроцучи, новая Цучикаге, в комнате Ооноки. Лицо Наруто скривилось в гримасе неподдельного ужаса. — Господи, что теперь скажет Какаши… — залепетал он, как в былые времена мелких косяков. — Нужно придумать, как забрать его обратно… — Уже не имеет значения, — слабо улыбнулась Сакура, протягивая Наруто конверт. — Мне его вернули. — Облажался ты знатно, уссуратонкачи, — сухо прокомментировал Саске, пока Наруто успокаивался от охватившего его страха за свой зад перед начальством. Сакура рассмеялась, и всё вдруг перестало иметь значение, потому что Учиха, подобно ей, скривился в улыбке. — Хватит издеваться, — возмущённо проворчал Наруто, — я тут полжизни чуть не потерял. Сакура ничего не ответила, продолжая счастливо улыбаться. Знал бы, что пришлось пережить ей за эти бесконечные недели. Она почувствовала на себе взгляд и, повернув голову, столкнулась с вопросительным взглядом Саске. Похоже, он понял, что всё было не так просто, как в итоге осветили Наруто, и теперь жаждал задать вопрос. Сакура успела простодушно пожать плечами, как вдруг была захвачена в новое, ещё более крепкое объятие, чем раньше. — Не важно! — прокричал Наруто ей в ухо. — Уже не важно, ведь ты снова с нами. Услышав эту фразу, Сакура почувствовала, как в животе все органы вдруг сжались, а сердце замедлилось в ударах. В ушах зашумело. — Мы сняли дом, прикинь? — горланил Наруто, улыбаясь так, что щёки должны были затрещать. За блеском своих глаз он не замечал, как её, щипавшие, наполнились слезами. — Впервые занимался подобным, так муторно, боже… он довольно далеко от Конохи, но зато в горах. Я знаю, ты… Сакура, ты чего? Захлёбываясь в слезах, в подступившей неожиданно истерике, Сакура не могла вымолвить и слова. Наруто непонимающе нахмурился и сжал её поперёк спины покрепче, чтобы было сложнее плакать. — Сакура, что случилось? — жалобно пробормотал ей на ухо Узумаки, а Сакура только и могла, что рассматривать полное россыпи звёзд ночное небо над их головами. В поле зрения больше не попадал Саске, но пусть и оказался перед глазами — ничего, кроме плотной пелены слёз, она разглядеть не могла. Когда смаргивала нескончаемый поток солёной воды, сглатывала сопли, которыми с запрокинутой головой начинала давиться, снова видела самые яркие небесные тела. Наруто раскачивался с ней, приподняв и поставив на свои сандалии. Саске сохранял молчание, и, хоть Сакура и не видела его лица, она знала: он растерян не меньше Наруто. А когда он бывал растерян, он начинал злиться. — Сакура-чан, мне страшно, — нервно захихикал Наруто, и вибрация от его груди передалась и ей, — я сейчас тоже заплачу. Вместо всхлипывания изо рта Сакуры вырвался смешок. Но затем она снова зашлась в рыданиях. — Я… я… я не знаю, что делааать, — проныла она тихо, тут же устыжаясь. Наруто вдруг наклонился, скрепил ладони в замок под её бёдрами и поднял от земли. Харуно с вскриком пришлось впиться в его плечи пальцами. Она отклонилась, обнаруживая себя высоко над землёй; над решительным лицом Наруто, над — неожиданно — осветлённым развлекающейся улыбкой лицом Саске. Он не подходил близко, но внимательно следил за ними. — Щас кааааак подброшу, — сурово проворчал Наруто, и Сакура, стирая сопли-слюни-слёзы с лица, горько рассмеялась. — Высоко так, что даже Саске не достанет с Луны. Она снова разулыбалась, и Наруто, не в силах поддерживать маску злодея, тоже улыбнулся. — Саске достанет, откуда хочешь, — самодовольно произнесла Сакура. Теперь были хоть какие-то шансы справиться с истерикой. Она плакала так громко и ужасно, понимая, что сейчас на неопределённый срок — «навсегда», как его интерпретировал Какаши — откажется от них. Теперь уже сама, когда они пришли забрать её с собой. — Тоже верно, — не смог не согласиться Наруто, начав под её визг кружиться на месте, через пару кругов уронив Сакуру в обычное объятие, — тогда спрячу где-нибудь, где никакие АНБУ не разыщут, и ринненган будет бессилен. — Тут уж сомневаюсь. Наруто замер, и они одновременно обернулись на того, кто потревожил долгожданную встречу. — Какаши, — приветственно улыбнулся Наруто, и Какаши кивнул в ответ на кивок Саске, — слышал, я, сам того не желая, успел доставить тебе проблем. — Не столько мне, сколько Сакуре, — холодно отзывается Хатаке. Он расслабленно опирается на одну ногу, однако руки спрятаны по карманам. Сакура поджимает губы, морщась. Он всё-таки пошёл за ней. Он впервые пошёл за ней. Он сказал, что не может ничего обещать, но всё же не оставил её самой решать этот вопрос. Он не поверил ей. — Сакура, нас уже заждались, — не отрывая взгляда от Наруто, обращается к ней Какаши. — Пошли, твоя миссия ещё не окончена. — Не понимаю, в чём проблема, Какаши, — вдруг включается в диалог Саске, оставаясь поодаль и не собираясь отлипаться от дерева, — вроде всё было давно обговорено. — Что? — непонимающе морщится Сакура и поднимает глаза к лицу Наруто, ставшему вдруг на голову выше неё, ростом почти с Какаши. Он коротко подмигивает ей. — Да, Какаши, вроде как уже сто лет назад договорились, что Сакуру мы в этот вечер забираем в отпуск, — вторит своему соулмейту Наруто, опускаясь щекой на макушку Сакуры и обнимая, как игрушку. — Что не так? — Обстоятельства изменились, — цедит Какаши, не смотря ей в глаза, — она остаётся здесь. Наруто на это ничего не отвечает, и между ними повисает тяжёлая пауза. — В чём проблема, если Шикамару уже прибыл на её замену? — прерывает их напряжённую молчаливую конфронтацию Учиха. — Да, Какаши, — слишком громко, вкладывая в голос всё своё возмущение творившимся абсурдом, в котором за неё всё уже решили, поддерживает вопрос Саске Сакура, — в чём проблема? Хатаке вдруг громко вздыхает, закатывая глаза. И смотрит теперь только на неё. — В том, что я не хочу, чтобы моя женщина отдыхала в обществе мужчин, к которым не безразлична. И которые не безразличны к ней. В голове Сакуры снова воет белый шум. Скажи он ей такое при других обстоятельствах, у неё бы крышу снесло от восторга и возбуждения. Наруто с улыбкой поднимает руки, прерывая такое нежное и нужное объятие и будто сдаваясь. Холод после его исчезновения успел коснуться её плеч, как вдруг Наруто снова прижал её спиной к своей груди. — Первый и последний раз, Какаши, — цедит Саске, вставая по другую руку от Харуно. — Обещаю, всё будет в порядке, — хитро щурится Наруто, подминая подбородком макушку Сакуры и заставляя её выворачиваться. — Наруто, раньше я не верил только Саске, — раздражённо заявляет Какаши, не двигаясь с места, — но теперь не вижу смысла доверять и тебе. Вы, когда вместе, забываете обо всём — о том, что можно и что нельзя. Эта чертовская неосторожность с твоей стороны чуть не стоила деревни военного положения. Ну, это он загнул, конечно, — подумала Сакура, — Куроцучи всё-таки обещала их не трогать. — И, Сакура, если ты думаешь, что твои слова против слов Куроцучи что-то изменили бы, то спешу расстроить: реши она выставить Саске и Наруто виноватыми, у неё бы это получилось. В этот раз им не нашлось, что сказать на его обвинительный повышенный тон. И хоть Сакура вообще никаким боком не была виновата в неосторожности Наруто, она стояла на их стороне, в его объятиях, и почему-то чувствовала себя виноватой. — Но ведь… всё закончилось хорошо, — скривившись в виноватой улыбке, пробулькал Наруто. Какаши ничего не ответил. Он долго смотрел на мальчиков, а затем снова бросил расстроенный взгляд на Сакуру. — Ты думаешь, я совсем дурак, и не понимаю, чем вы там собрались заниматься? Уши Сакуры залила горячая краска стыда. Она опустила глаза в пол и почувствовала острое желание убежать отсюда. Первым делом, освободиться от рук Наруто, которые обнимали её некрепко, но без возможности вырваться. — Господи, Какаши, я же сказал, всё будет в порядке, — повторил Наруто оскорблённым тоном, мол, как на него могли так подумать. — Успокой свою ревность. Могу пообещать не только к Сакуре, но и к Саске не прикасаться. Одновременно из плотно сжатых губ Саске и Сакуры вырвался смешок. — Не смешно, — в ещё более оскорблённой манере прошипел Наруто в их сторону, — предатели, блин. — Это он нас мужчинами назвал? — скривился в гримасе Наруто, разворачиваясь к Саске и разворачивая к нему Сакуру. Она могла поклясться, что Учиха закусил губу изнутри, чтобы не засмеяться. — Полагаю, что не Сакуру. — Ужас, — буркнул Наруто, всё ещё не веря. — Я, конечно, мужского пола, но… нам же ещё двадцати нет, Саске. Тот пожал плечами, всё-таки разрешив себе поднять уголки губ вверх. Сакура боялась даже моргать. Держа Наруто за предплечья на уровне своей груди, она прислушивалась к своей скребущей грусти из-за Какаши. Именно сейчас она не чувствовала, что бросила его или оставила позади. Как будто не было правильного выбора для неё кроме того, который она почти без слов сделала. Умом она признавалась себе, что лучше бы они вообще не приезжали. Лучше бы эта её ненормальная любовь пропала в её сердце, затонула в застарелых засохших слезах и густой крови на дне, а она пошла дальше. Наруто наклонился и прижался сзади щекой к ее щеке, и она закрыла глаза. Первый и последний раз. Саске шагнул к ним навстречу и, уперевшись лбом в лоб Наруто, накрыл ладонь Сакуры своей. С липковатыми холодными пальцами; она вдохнула поглубже смешавшийся запах их кожи с запахом глины, деревьев и их пота. Камуи пахло кровью. Ей стало интересно, пока ноги всё не находили опору, а воздуха не хватало, чувствует ли Наруто этот запах от техники Саске. И чья была эта кровь. Чувство дискомфорта во сне не покидает её до самого утра. Краем сознания ощупывает своё тело — как будто что-то не так со спиной. А ещё за окном — будто ливень. Не за окном, а за приоткрытыми во двор сёдзи. Спина болит от мягкого матраса, скучая по футону. Сакура просыпается до полудня. Не выспавшаяся, но и не в состоянии дрыхнуть дальше. Шум с улицы раздражающе душит. Сухость, жгущая кожу, как бы намекает: никакого дождя и в помине не было. Она лежит с закрытыми глазами, чувствуя подступающую головную боль от яркого света, проникающего сквозь открытое окно, и криков снаружи. Раздаётся треск, и под её сомкнутыми веками, наконец, темнота и относительный покой. Сакура приоткрывает глаза. Какаши в шортах стоит рядом с балконной дверью, проём которой вместе с окном закрыт опущенными деревянными жалюзи. Стоит, смотря сквозь щель меж деревяшками, с жестяной банкой холодного чая в руке, с нечитаемым выражением лица. Снова в маске. Она и не замечала, что здесь есть жалюзи. Даже уличный гул будто бы стал на порядок тише. Едва Сакура подаёт признаки жизни, Какаши оборачивается. — Будешь?.. — спрашивает он, приподнимая в вопросе руку с чаем. Она уже пила такой, когда гуляла одна. — Я в ванную, — ладонью растирая лицо и закрытые глаза, бормочет Сакура. Внутри всё странно скрипит. Она откидывает простыню и нагишом без стеснения идёт в ванную, по дороге пару раз качнувшись от ощущения чужого взгляда на спине. Сакура становится перед зеркалом, с трудом убирая руку от лица. Первым делом находит свои вещи, надевает высохшие со вчерашнего недоразумения в ванной трусы и чистит зубы, неотрывно смотря на себя в зеркало. Затем придирчиво, оборачиваясь спиной, рассматривает себя на предмет повреждений, от которых так зябко внутри. Кожа чистая, за исключением пары воспалений на спине от жары. Мелкая сыпь да и только. Ничего, свидетельствующего о произошедшем вчера. Ничего, свидетельствующего о выматывающем и жестоком сне, где случилось именно то, о чём она мечтала в самых смелых своих фантазиях. Она надевает шорты, футболку и смотрит на свою левую руку. На ней до сих пор желтовато-фиолетовые синяки примерно одного расположения. Дырки от игл уже зажили. Сакура гладит нежную кожу предплечья, раздумывая. Затем опускает ручку двери и выходит. Какаши сидит на кровати, оперевшись спиной о подушку, и читает какие-то распечатки. Он мельком бросает в её сторону взгляд. Взгляд-осведомление, что с ней всё хорошо. Сакура, поджимая под себя ногу, садится рядом со своей стороны и заваливается обратно. Едва голова касается подушки, ей снова хочется спать. Она отворачивается от Какаши в другую сторону. — Как ты? — спокойно спрашивает он, по звуку полностью в своих бумагах. — Я устала, — шепчет она, с омрачённым странным настроением наслаждением ворочаясь в уютной летней дрёме. — Я буду дальше спать. — В чём пойдёшь на торжественный приём? Рефлекторно Сакура морщится. Понимает, что ничего такого он не спросил, но отторжение так и сочится меж клетками её кожи. Она начинает думать о том, что к этому привело. — В том же, в чём и вчера, — равнодушно отозвалась Сакура, — у меня больше нет ничего подходящего. Над ухом прошуршали откладываемые листы. — Надо было тебе мне сказать. На сегодня платье нужно другое. Даже во сне ей не понравился его озадаченный тон, и Сакура нахмурилась с закрытыми глазами. Дела-дела. Нужно делать дела. Нужно участвовать в разговоре. — Зря я поехала с тобой, — пробормотала Харуно уже более бодро, — такие приключения не для меня. Какаши довольно долго молчит. Она слышит, как тихо равномерно он дышит, как думает. Как ему неприятно от её слов. — Что-то не так? — наконец, находится с вопросом он, и Сакура пожимает во сне плечами. — Тебе не понравилось вчера? Ей снова хочется пожать плечами, лишь бы не пришлось открывать рот. При мысли о том, что сегодня снова придётся надевать неудобную обувь, захотелось утопиться в раковине. Она знает, всё потому, что ей приснилось то, от чего она вчера демонстративно отгородилась. От чего, она думала, начала избавляться. Гниль потекла по её плоти снова. То, что, она думала, отрезано и выброшено, обработано спиртом и перебинтовано, загноилось за один сон. — Не в этом дело, — тем не менее говорит она, — я просто хочу спать. Несколько секунд без ответа дают ей надежду, что вопрос исчерпан. — Разбужу тебя через пару часов, — с нотой нежности сообщает он. Но дышит так, будто хочет что-то сказать. Сакура ничего не отвечает, стремясь поскорее избавиться от странного гложущего чувства внутри. И, когда она с трудом выравнивает дыхание и следующее за ним сердцебиение, даёт себе отсрочку, Какаши вдруг прорезает тишину вопросом, который она мало того, что не хотела услышать — она не ожидала, что он так тонко прочувствует её молчание. — Что тебе снилось? Сакура сглатывает. Во сне — глубоко во сне — она плакала, но сейчас всего лишь морщится, как от надоедливой букашки. Сон был столь яркий и живой, что ей пришлось буквально препарировать то, что хотело вмешаться в реальность ложными воспоминаниями. — Ливень. Она выбирает правильный ответ. Не только потому, что он действительно верный, но и потому, что не хочет делиться этим сокровенным с Какаши. Расценивая произошедшее вчера как шаг навстречу с его стороны, Сакура не хотела всё портить своей надоевшей всем, вся и — прежде всего — ей самой травмой. — А мне снилось, что мы расстались. — Пауза. — И Обито. Сакура сосредотачивается на слюне во рту. Забывает о сне. Ей раньше был недоступен этот вид обиды. Подобное она чувствовала, когда Наруто, проведя с ней вечер, на ночь всё равно ушёл к Саске, но это было лишь раз. Когда к Шикамару с его выбором она не испытывала достаточных по глубине чувств, а Канкуро старательно держала на расстоянии, невозможно было дать пробиться сквозь кожу этой когтистой, отравленной руке. Даже когда Наруто и Саске, отвернувшись, отдалялись от ворот деревни, а она бежала им вслед в слезах и унижалась в мольбах, даже тогда этой отравы в ней не было. Была боль от раны, от страдания по единственно важным людям в её жизни. Она специально соврала о своём сне, потому что хотела двигаться дальше. Хотела справиться с этим сама, давить гной из затёков, из закромов своей души самостоятельно, потому что знала, что справится. Потому что никто не заслуживал такого открытого пренебрежения и обесценивания. Тем более, она считала, его не заслуживал Какаши Хатаке. Который, как она внезапно обнаружила пару секунд назад, с лёгким (или не совсем, что совершенно не важно) сердцем одарил её тем, с чем сам совладать был не в силах. Сакура со вздохом поднялась с постели спиной к нему. — Ты куда? — Погулять, — буркнула Харуно, хватая с комода ключи. — Работайте, Хокаге-сама. «Кайфуй», — хотела добавить она, но вовремя сдержалась. На языке крутилась одна нецензурщина, потому Сакура торопилась как можно быстрее сбежать. В жизни так не бывает, — единственная мысль, которая по проклятому кругу вращается по множественным орбитам размышлений Сакуры, слившихся в одну. Она то делает вывод к каждой отдельной интересующей её проблеме, то в целом резюмирует свою ситуацию на данном отрезке жизни. Ей так хотелось, чтобы они снова были рядом, что разуму почти удалось её обмануть. Её бы воля, осталась во сне навсегда. Ей так хотелось, чтобы для Какаши она была чуть более, чем пластырь, за которым он бежит не из вежливости и банальных приличий, а из реального желания двинуться дальше. Постараться ради неё. Чтобы и она постаралась ради него. Но людей не изменить. А горе своё они в состоянии пережить лишь сами. Сакура брела по шумным, пёстрым даже днём улицам, заполненным местными жителями. Шиноби она узнавала скорее по походке — ни единого опознавательного знака. Даже у двенадцатилетних. А ведь Сакура до сих пор помнила, как первое время ни один выход, даже в магазин у дома в двух шагах за пельменями, не обходился без торжественного надевания протектора на голову. От внезапного осознания Харуно затормозила. Её протектор остался в квартире, хотя в одиночку она не должна была разгуливать по чужой деревне без него. Лёгкая паника прошибла её кожу, но, сделав над собой усилие, Сакура зашагала вперёд. Ощущая себя беспомощно и легко одновременно. Замешательство от последних дней, однако, не отступило. Сакура свернула в сторону хребта и, добравшись сквозь по-летнему радостных людей, прыгнула. Взбираясь в действительно приспособленных под скачки по неровным камням кедах, Сакура спиной почувствовала, как ненадолго выглянувшее из-за плотной пелены облаков солнце снова скрылось. Не то чтобы ей это было неприятно. Море, ни разу не освещённое тем утренним жаром, который застала Харуно в картонной квартире, беспокойно плескалось под серым куполом. С горизонта дул прохладный ветер, с размаху впившийся ей в губы, едва она достигла вершины. Он словил её тело в нежное объятье, когда Сакура начала прыжками спускаться вниз, к тусклому охровому песку. Она пересекла ровную дорогу, по которой прошлой ночью дрифтовали автомобили. Вдалеке чудом держащаяся на одном честном слове палатка рисковала превратиться в воздушный змей и улететь. Внизу ветер был отчего-то сильнее и холоднее. То тут, то там были разбросаны чёрные от агрессивной солёной воды брёвна, как после шторма. Рядом с палаткой со смехом, больше похожим на крик, веселилась компашка. Прямо посреди ничего стоял таксофон. Его пластмассовая крыша потрескалась крупными кусками, но, когда Сакура приблизилась к ней, то не обнаружила признаков поломки. Она стояла прямо посреди пыльного серого пляжа под склоном, до которого она пешком догуляла в своих бесконечных раздумьях. Додумав до мысли о том, по чему она сейчас скучает наиболее осознанно и сильно. У неё даже не было мелочи с собой, но едва подумала об этом, Сакура увидела прилепленную на скотч металлическую банку рядом с кнопками: «Если не хватает — возьми и позвони». Сакура думала недолго. Не надеялась услышать ответ. Но всё же опустила пару монеток в щель приёмника и набрала цифры, которыми с ней при последней встрече поделилась Шизуне. Голос Цунаде в трубке таксофона обладал тем прохладно-ядовитым тоном, с которым обычно ожидаешь услышать по телефону какую-нибудь раздражающую гадость. — Давно не слышались, Цунаде-шишо. В трубке хмыкнули. — И тебе привет, детка, — от этого «детка» у Сакуры защемило в груди, — откуда звонишь? — Кумо. — Ну надо же, — вмиг повеселела Сенджу, — Какаши потащил тебя аж туда. Беру свои слова обратно: к своему возрасту он намного больший дурак, чем ты. — А я? — улыбнулась Сакура в ответ, радуясь даже добрым оскорблениям. — А ты — как всегда, — спокойно и беззлобно отозвалась Цунаде, резюмируя всю тему. Они обе замолчали. — Пока отдыхала в стране Травы, соскучилась по тебе. — И я по Вам, — пролепетала Сакура, чувствуя, как жжёт глаза. — Я рада, что позвонила. — Как твоя реабилитация? Сакура рефлекторно шмыгнула, не успев убрать трубку от лица. — Нормально. — Ммм, — скептично промычала Цунаде, — ну ясно, что за нормально. Снова молчание. Как будто всё видит с расстояния. — Зачем позвонила? — Просто спросить, как дела, — пробормотала неуверенно Сакура. — А в итоге сопли распустила, как обычно, — фыркнула Сенджу. — Хотя знаешь, я рада. Помню, как перестала в юности плакать. Стало нечем. Так что пока есть силы и желание плакать — лучше уж плачь. — Когда Вы вернётесь в Коноху? — Лучше уж ты приезжай, — судя по голосу, она улыбнулась, но внезапно снова посерьёзнела: — Сакура, переставай, ладно? — Что именно? Плакать? — попыталась пошутить она. — По моим подсчётам с нашего последнего разговора, а также учитывая ваше частое времяпрепровождение вместе, всё подходит к терминального стадии того отвратительного финала, о котором я тебе изначально говорила. Сакура отвернулась от коробки таксофона в сторону моря; оно, укрытое более-менее плотной вереницей неизменных облаков, тёмно-синей успокоенной бурей шептало ей ветром в ухо о недостижимой безмятежности. — Не могу перестать пытаться. — Она задушенно вдохнула и обречённо подвела итог: — Не знаю, почему не могу. Мне ничего не обещали. Даже пытаться в ответ. А я всё не могу успокоиться. «Я думала, что моя боль будет сильнее чужой. Что за своими страданиями чужие меня не ранят». — Да уж, а ведь такой разговор уже был, — недовольно фыркнула Цунаде. — Я ведь побольше твоего пожила и сразу сказала: с прошлым бороться бесполезно. Бесполезно, слышишь? — крик резанул Сакуре барабанную перепонку. — Это бетонная стена, за которой ничего нет. А ты продолжаешь и продолжаешь биться о неё лбом. И ничему тебя жизнь не учит. — Разве я борюсь с ним? — Именно так — как будто своих проблем у тебя нет. Ты думаешь, я не знаю, кто такой этот ваш Какаши Хатаке? Внешне он, может, и выглядит нормальным, но из груди его ты эту тоску не вырвешь никогда. Слышишь, Сакура? Никогда. — Была бы у Цунаде возможность, точно встряхнула бы её за плечи как следует. — Единственное, что дало тебе шанс попытаться — это тот ужас войны, через который вы вместе прошли, как прошли и Наруто с Саске, убедившись в необходимости быть друг с другом. К чему привело твоё старательное балансирование между ними всеми с уверениями, что ты справишься? Вот к этому, Сакура. Вот к этому. Она слушала и слушала, смотря на бесконечно прибывающие и убывающие волны, что своими белоснежными гребнями, словно скакуны, набрасывались на берег и разбивались об него. Слушала и думала только о том, что, хоть и не жалеет о попытках, чувствует себя всё же дурой. Всё, что она держала в себе к Какаши до сего момента, разбилось о его утренние слова. Ей уже начало казаться, будто Обито — это не просто имя, это человек в их комнате. Хотела, вроде бы, узнать о нём побольше и разделить его боль, а в итоге всего лишь ускорила распад того и так хрупкого, что создалось между ними. — Я… может, это проходящее, но я как будто больше не вижу смысла пытаться, — сказав это, Сакура поняла, что тяжкое бремя на сердце — это та самая усталость её как второпланового героя их истории. Усталость, подкреплённая отношением мужчины, которого она пыталась добиться параллельно с перевариванием своего горя. — Хотя и сама, если честно, не сахар со своими… — Ага, со своими сокомандниками. Как и он со своими. Как и я, — по-доброму усмехнулась Цунаде в трубку. — Ты знаешь, мой дед Тобирама, когда пришёл к идее команды из трёх человек, знал, что так будет. Точнее не так — это было то, чего он добивался. Его собственная команда состояла из семи человек, включая его самого, и, несмотря на достаточно прочную связь, роман двоих из команды, соперничество двух других и влюблённость ещё одного в учителя не раскачивали лодку так сильно, как могли бы. Нужно было сократить число людей в команде. Разумеется, в большинстве случаев это не давало нужного напряжения, потому что люди есть люди — часто слишком простые, отстранённые и блеклые. Но когда встречались те, кому явно суждено было пройти этот путь вместе — решения рождали поразительный по своему успеху результат. Но для шиноби как для людей — это скорее печальная, чем счастливая история. Если бы ты знала, сколько было камикадзе, отправившихся добровольно в Страну Демонов на невозвратное задание только за то время, пока ты училась, ты бы ужаснулась. Харуно сглотнула. — Могу я Вас попросить побыть моей матерью ещё один раз? — Хотела бы я сказать, что не переставала ею быть, — с безумным контрастом, очень ласково пробормотала ей Цунаде, — но наш расторгнутый контракт всё же к лучшему. Тем не менее, — она устало, будто и ей нелегко далась тирада, призванная вернуть Сакуру в чувство, — ты и Шизуне — всё, что у меня осталось. Это меньшее, чем я могу и хочу тебе помочь. — Тогда скажите, — с холодным, решительным спокойствием процедила Сакура, — что мне делать? По другую сторону шумно выдохнули. — Сама же уже знаешь. — И всё же? Цунаде отзывается довольно хмуро. — Хватит чужих драм и страданий с тебя. Со своими разбирайся. А лучше — своими делами. Мотай сопли на кулак и уходи. Даже если сложно. Сакура прощается с Цунаде, не переставая благодарить Богов и Судьбу за то, что ей когда-то в близкие люди выбрали именно внучку Первого Хокаге. Не забывает криво и сопливо улыбнуться металлической банке, выручившей её не меньше людей, по какой-то неведомой причине решивших быть к ней неравнодушными последнее время. Едва решает прогуляться, она вдруг замечает, что на приличном расстоянии от неё, не доходя до палатки с подростками, на одном из чёрных брёвен сидит знакомая фигура. Только вот причёска у неё без капюшона… совсем незнакомая. Спрятав руки по карманам шорт, Сакура не спеша преодолевает расстояние между ними и останавливается, не садясь рядом без разрешения. — Не могу решить, нравится ли мне, — едва открывает рот, Сакура невольно расплывается в улыбке. Канкуро поднимает на неё взгляд. Его лицо без тени капюшона, с выбритыми висками и убранными в дреды в хвосте на затылке волосами, стало чуть более незнакомым. Из макияжа — только подведённые фиолетовым глаза. — А мне нравится, — как ни в чём не бывало роняет Канкуро. И без лишних слов понятно, что отчего-то его придавило меланхолией. Сакура делает шаг и садится к нему вполоборота. — Ты чем-то расстроен? Он прослеживает её движения, а затем не отрывает чёрных глаз от её. — Слегка. Но это настроение — переменчивая хрень, сама знаешь, — он легкомысленно пожимает плечами, но давит улыбку фальшиво. — А ты как? Сакура игнорирует его вопрос. — Знаешь, я рада, что мой первый секс был с тобой. Шум волн заполняет паузу. Он внимательно продолжает её слушать, не моргая. Сакура вынимает ладонь из кармана шорт и убирает лезущую в глаза прядь, прекрасно зная, что обнажает свой огромный лоб. Вспоминая даже его запах в ту ночь, она улыбается. — Не представляю, кто мог бы быть ко мне столь же терпелив и нежен одновременно. Мне было больно, но одновременно приятно от ощущения тебя внутри. Даже не краснея, Сакура продолжает шпарить, до конца не понимая, зачем это всё продолжает говорить. Она смотрит то в его яркие подведённые глаза, то на явно вздымающуюся чуть выше обычного дыхания грудь. В остальном его не уличить в неспокойствии. Сакура улыбается уголками губ и, явно кокетничая, на секунду отводит взгляд в сторону. — Хоть это и было вначале моим заданием, я рада, что мне его дали. Отозвав, правда, в первый же вечер. У Канкуро ползут вверх его тёмные брови. Впервые за всё их знакомство он демонстрирует неподдельное удивление. — Ты что-то решила по поводу своего Хокаге, что ли? — скептично цедит он, однако бегающий по её лицу взгляд, ловящий каждое изменение в мимике, сводит всю холодность на нет. Сакура запрокидывает голову наверх. Впервые за долгое время, сейчас, посреди пустого пляжа, с кучей незнакомых людей, без протектора и денег, в чужой деревне, она чувствует лёгкость в сердце. Будто и не было жарких летних дней в Конохе, вчерашнего вечера под порошковым красным вином, полного сожаления и боли сна, ни-че-го. — Я ещё не закончила, — опуская подбородок снова вниз, серьёзно отвечает Сакура. Она смотрит на его обросшую линию нижней челюсти и пытается параллельно со своими умозаключениями решить, что делает: поддерживает его, делится тем, что не давало ей покоя всё это время, или всё же даёт ложную надежду. Пауза затягивается, и Сакура вынужденно отодвигает эти весьма важные самоосуждения до времени, когда окажется одна. Случайно она облизывает нижнюю губу: дисперсные капли морской соли успели коснуться каждого открытого участка её кожи. Озвучивая следующее предложение, она падает в транс, сама того не желая. — Все синяки и красные следы от того ремня, что ты оставил на мне, я не могла перестать рассматривать до тех пор, пока не пришлось себя излечить. — Она благодарит Канкуро за то, что тот неподвижен и она сосредоточена на своих мыслях. — Я впервые проснулась в кровати, и меня кто-то обнимал сзади. Подложив под голову руку, за которую я держалась. Просто не хочу, — её брови сводятся к переносице, — чтобы ты думал, что для меня это ничего не значит. Канкуро медленно моргает, отрезвляясь. — Если быть до конца откровенным, — хрипло начинает он, — для меня до сих пор оставалось загадкой то, что это для тебя что-то значило. Сакура, хоть и хотела оставаться серьёзной, расплывается в улыбке. — Все вокруг говорят, что из-за моей эмоциональности очень сложно не понять, что же у меня в голове. Канкуро успевает только открыть рот, как Сакура перебивает его намерение что-то возразить: — Цунаде сказала, что у меня есть привычки биться своим твёрдым лбом о бетонную стену, за которой ничего нет. Прости, что из-за этого страдают другие мои отношения. — Они не отравляют меня так, как могли бы, — заметил Канкуро, дёргая одной бровью. — Но тебе правда следует научиться отпускать людей. Это не мои слова — недавно мне сказал это Гаара. Сакура хмыкнула. — Относительно кого? Молчание длилось достаточно, чтобы Сакура успела пожалеть о своём вопросе. — Или это неэтично? — проговорила Харуно уже тише. Он редко её в чём-то упрекал, и даже когда делал это, прямого осуждения не поступало. Она думала, он скажет о себе. Канкуро отвёл взгляд. Хмыкнул и остался с застывшей на губах ухмылкой. — Когда твои бывшие сокомандники заявились на перевал в нашу деревню, Гаара довольно долго пребывал в довольно дерьмовом настроении, знаешь. Пришла очередь Сакуры вскидывать брови и отводить взгляд. Если подумать, сколько её друзья сожгли мостов за собой, становилось и страшно, и весело одновременно. Утешало только то, что и внутри их собственных взаимоотношений Наруто и Саске не могли решить буквально ни одной проблемы, потому и горящего скрежечащего металла за собой и не замечали. — Представляю, — ей в действительности весело. Не столько из-за Гаары, сколько от осознания того, что они ранили её гораздо раньше, а судя по боли, совместной с другими, терпеть и переживать ещё долго. Канкуро отвернулся к морю и вздохнул. — Хотел высказаться от себя не как от косвенно заинтересованного: я искренне считаю, что тебе нужно переступить через это. Но после нашего непродолжительного, но продуктивного общения, я хочу сказать только одно: цепляться за Хатаке как за последний остаток ностальгии — уровень глупости, достойный восхищения. Сакура хихикнула, рассматривая участок влажной коры между ними. — Мне нравится, когда ты ведёшь себя со мной как обычно. Канкуро тут же громко возмущённо фыркнул, сморщившись. — Ты мазохистка что ли? Я тут пытаюсь себя по-особенному вести, а ты нос воротишь. — Твои галантности меня больше пугают, если честно, — признаётся Сакура и тут же высовывает кончик языка, смеясь. Канкуро закатывает глаза. — Что за плебейская грубость. Мои манеры прекрасно сосуществуют с честным мнением. — Оскорблениями, — поправляет Сакура и тут же ловит его презрительно смеряющий её самодовольное лицо взгляд. — Оскорбления перестают быть оскорблениями, если превращаются в правду. — Ах вот оно что, — притворно удивляется Сакура, поджимая губы, — буду теперь знать. Они пару секунд молча смотрят друг на друга, а затем одновременно заливаются смехом. — Дурында, — закрывает он глаза, и Сакура с ощущением, близким к лёгкости и свободе, пропускает мимо ушей. — Сам дурак. Они замолкают, и Сакура думает над тем, что не перестанет страдать ещё недели и месяцы. А не забудет — годы вперёд. Но плакать хочется будто меньше, чем обычно. Ей хочется смеяться. А ещё чуть-чуть — танцевать. Например, этим вечером. Канкуро что-то говорит, но Сакура не сразу улавливает. — А? Он снисходительно улыбается. — Зачем мне кто-то — буду пить, целоваться и танцевать. Мы прочитали это вместе на том плакате, если помнишь. Сакура поджимает губы. Помнит, только была слишком пьяной, чтобы воспроизвести эти же слова сейчас. — Всё верно, — кивает легкомысленно, принимая игру и псевдо-равнодушие, а затем поднимается с бревна первой и отворачивается к морю, — пойду за протектором. А то ведь схватят. — Надеюсь, посадят. Сакура машет ему на прощание, не поворачиваясь и уходя. — Я тоже. Так было даже лучше. Встречи во сне на какие-то счастливые мгновения ей стало достаточно. И эти слёзы когда-нибудь вытекут до конца, а шрам будет поднывать только в дождливую погоду. Сакура улыбнулась самой себе: достаточно ли умозаключений и выводов, чтобы давать советы Какаши?