Хорошие девушки в кустах не валяются

Как только дверца машины захлопнулась, Виктория позволила себе нервно выдохнуть. В салоне уже ставшего привычным Volvo было тепло и уютно, пахло запахом новизны и хвойного парфюма, коим пользовался Учиха, но вот сам хозяин не спешил возвращаться в авто, чтобы продолжить неопределённый путь. То и грызло слегка промокшую под дождём брюнетку. Кутаясь в палантин, заодно прибавив едва включённую печку, Вика с мерзким ощущением стыда ждала, когда генеральный выйдет из белоснежных дверей клиники и сядет за руль. Перед лицом всё еще стояла напряжённая картина её ухода…       — Пройдёмте, поговорим. — Шараева, вопреки своему профессиональному статусу, всё же изменилась в скупой мимике, дав эмоциям вырваться наружу, и теперь, держа дверь в кабинет приоткрытой, опустив взгляд, вежливо ждала, когда приглашённый Мадара соизволит войти. Её звонкий, довольно жизнерадостный голос опустился до разбитого шёпота и, видя, как обречённо бегают по полу зелёные глаза, Виктория взмолилась ко всему, чему можно. Тяжёлая аура окутала их троих, и пытаясь как-то мягко оправдать и себя, и по сути невиновную женщину, Шумских открыла рот, но так и не успела что-либо сказать. Учиха протянул ей ключи и одним лишь кивком головы в сторону выхода приказал удалиться.       — Мадара, я…       — Жди в машине. От раздражения в его и без того низком тоне по коже побежали мурашки. Словно получив по тыкве, Вика спешно, но весьма неохотно покинула коридор, забрав из шкафчика для гостей своё шерстяное пальто и облезлую сумочку. И вот, выжидая «час Х» уже добрые десятки минут, аппаратчица с замиранием сердца слушала дождь и мягкое мурлыкание заведённого мотора, нервно поглядывая то на время, то на парадную… Пока Мадара, громыхнув дверьми, не явился на улицу, спешно направившись к автомобилю, где ждала его девушка. У Шумских при ближнем виде его разъярённого лица по спине пробежал холодок и затряслись поджилки. Запустив в салон сырость и холод, Учиха первым делом примял рукой взлохмаченные и намоченные волосы, а уже потом швырнул на заднее сиденье побитые каплями листы документов, возвращая своё внимание к практически посеревшей от паники Виктории. Воцарилось вопящее молчание. У Мадары внутри всё сотрясалось от ярости. Будто кто-то невидимый дёргал его за нервы, будоража злость, что едва поддавалась контролю, ещё бы — всё в очередной раз пошло не так, как было загадано, — но здравое осознание того, что бедовая аппаратчица, бледная, словно похоронная порча, была тут совершенно не причём, вдруг остудило пыл, заставив выдохнуть всё напряжение наружу. Смириться. Её растерянный, граничащий с безумием вид совершенно невозможным образом навёл на мысль, что всё чёрное, негативное — бесполезная трата времени. Пожар на душе степенно превратился в тепло, и Учиха замер, игнорируя всё вокруг. Игнорируя собственное «я». В его глазах Вика стала вдруг маленькой, той самой напуганной девочкой, чья жизнь из раза в раз подвергалась напастям. И Мадаре вдруг захотелось прижать этого жалкого ребёнка к себе. Но он не стал. Когда облачённая в привычный материал перчатки рука мужчины потянулась к ней, Виктория дёрнулась и едва ли не поперхнулась собственным дыханием. Царящая вокруг их тесного пространства аура осела на плечи грузным, устрашающим хомутом, не давая телу сделать никакого движения, но стоило этому непонятному, едва ли уместному жесту коснуться её — Шумских вздрогнула и будто очнулась. Безутешный шквал паники вдруг растворился, будто его и не существовало, а мелкая дрожь приятным бризом скатилась вдоль позвоночника, затаившись в самых недрах. Горячая ладонь генерального грела даже через слой одежды, распуская последние отголоски тянущей боли, оставшейся после перенесённой процедуры. С удивлением Вика наблюдала, как меняются его жёсткие, устрашающие черты. Как из чёрного демона Учиха превратился в человека, которого она знает, которого любит.       — Сильно болит? — вдруг хрипло, неестественно тихо спросил он. И Виктория неуверенно пискнула чуть удлинённое в гласной «нет», тем самым выдав и без того очевидный обман. Сильнее, чем за себя, она переживала за последствия своего визита, и это беспокойство билось в груди, заглушая физический дискомфорт. У неё ведь тоже всё пошло не по плану. Впрочем, как и всегда… Генеральный тем временем не спешил отстраняться: всё ещё находился до мурашек близко, грел нижнюю часть живота брюнетки и совершенно буднично смотрел вдаль лобового стекла, за коим нещадно лил дождь и осыпались с ближайших деревьев жёлтые листья. Думал, как поступить дальше. Разумеется — не в убыток себе.       — Я был вежлив, — повернувшись к девушке, уверенно заявил он. — Расслабься, Шумских. Но переживаний от этого не уменьшилось, посему Вика, переборов в себе стыд, как и всё сопутствующее, накрыла широкую ладонь мужчины своей, а после понуро, но искренне призналась:       — Мне жаль, что я сорвала твоё выступление. Пожалуйста, не думай, что это произошло специально. Учиха лишь усмехнулся. Эта неискореняемая манера винить во всём себя балансировала между специфической инфантильностью, не заслуживающей особого внимания в силу характерной привычки, и изъяном, что бесил и будоражил Мадару одновременно. Ему непременно льстила тихая покорность, упавший в сожалении взгляд уже давно приятных взору глаз, но в то же время Учиха жаждал растоптать до омерзения чужеродную нежность, ласкающую душу при возникшей ситуации. Конкретно — его черноволосый источник, зажавшийся напротив. Вике же показалось, что за прошедшие секунды прошла вечность — адская вечность, полная интригующего томления, за которым следовало неизбежное. Стоило ей вновь обратиться к нему — своему персональному дьяволу, — как резкий, едва не давший по зубам поцелуй заткнул её и заставил подчиниться. А когда прелюдия была окончена, Мадара, держа привычно холодную ладонь в своей руке, заявил:       — Едем домой. Осенью холодный северный город становился угрюмее, чем в любое другое время года. Во-первых, метаморфозы происходили стремительно: началом им служили ночные заморозки. Хилые деревья аллей и парков, исключая вечно зелёные сосны, желтели и осыпались в какие-то пару недель. К октябрю суровая стужа превращала лужи и их голые скелеты в лёд, заснеженную бахрому, и не отпускала до самого апреля, а то и мая. Дальше предвещалась грязь. Она же царила и сейчас. Всё за чуть запотевшим окном дрейфующего в слякотном потоке трассы автомобиля казалось унылым и блёклым. Что было во-вторых? А во-вторых, Виктория предчувствовала, что эта встреча будет одной из тех, за которой наступает нудное ожидание.       — Завтра у меня срочный рейс, дела в Японии. Я планировал известить тебя вечером, — «известить как следует» — подумалось Учиха, но он сдержано продолжил: — Но планы теперь явно изменились. Меня не будет месяц, а то и больше. Вика отрешённо продолжила смотреть в окно и считать скользящие по стеклу капли, будто тому был смысл. Шестое чувство — прекрасная штука. Вот только сколько боли оно приносит — не передать словами. Усердно почесав зудящие от сухости глаза, Шумских буднично, совершенно спокойно ответила:       — Что ж… Передавай привет Годзилле. Кошки на душе заскрежетали пуще прежнего. Мадара и сам уже был не рад, что всё сложилось не так гладко. Дела компании действительно в последнее время шли очень даже очень: развивались новые кадры, вводились новые льготы и новые витки направления. Для обсуждения и принятия коэффициента к годовой премии Учиха и требовалось как можно быстрее явиться в Страну восходящего солнца. Там его терпеливо и вполне отстранённо ждал такой же унылый и задумчивый Нагато, мало интересующийся всем, что было связано с «Муген». Но для перестраховки в самом начале карьерного пути именно его кандидатура как-никак лучше подходила для совладельца. Вика же была совсем далеко от этих деловых нюансов. В её вялой голове фантазия рисовала обидные картины предстоящего месяца: тягучего, мрачного, дождливого, а потом и снежного. Сначала тридцать дней самобичевания в квартире с Огурчиком, а затем и вахта. Все коллеги уже выйдут с отпусков и будут надоедать, как голодные июльские мошки своими сплетнями, увлечёнными и горделивыми рассказами об отдыхе. Кто-нибудь обязательно сболтнёт о Мадаре — и станет совсем тошно… Из-за советских трилистников, коими увинчивался на добрую улицу знакомый глазу район, показалась безликая пятиэтажка квартирки Шумских. Всё ещё сонно смотря в окно, Виктория всё больше и больше поддавалась отчаянию и горькой несправедливости… Пока машина не проехала мимо заезда во двор, продолжая движение дальше.       — Ты пропустил поворот, — оглядываясь на удаляющуюся родимую местность, с непониманием высказалась наконец она.       — Я же сказал, что мы едем домой, — тут же кинули ей с лёгким раздражением. Неужели трудно догадаться?..       — Не понимаю… Учиха лишь тяжело вздохнул, и выждав укоризненную паузу, уточнил:       — Мы едем ко мне домой, Шумских. Кто-то же должен присматривать за ним целый месяц. Паника, до этого клокочущая в узлах кишок и камерах беспокойного сердца, вдруг подобралась к горлу — слегка сдавила, пощекотала гланды, а после вдарила в мозг и прошлась по всему телу разрядом какого-то первородного ужаса. От него Вика поёжилась, не удержала пронзительный, говорящий о многом взгляд, и Мадара краем глаза заметил его. И где-то глубоко-глубоко в этой растерянности, в этом смятении и непонимании крохотная, но настолько энергичная радость плясала в радужке глаз так ярко, что вызвала у мужчины улыбку. Спонтанные решения — конёк Шумских. Учиха же продумал всё достаточно давно.       — Дом?! — бегая своими синими по его лицу, побледнев и порозовев, едва отвиснув, в мгновение ока затараторила Виктория: — У тебя есть дом? Присматривать? Ай!.. Многострадальное лоно вновь схватили маточные спазмы, и Шумских, сжав челюсти от неприятных ощущений и психа на саму себя за несусветный бред, тот час замолчала. Новость, изложенная в приказном контексте, поставила её в тупик, в коллапс, сплошную несуразицу, и плывущий после потери сознания разум никак не мог представить эту грядущую картину. За месяцы их «близкого» знакомства Вика ни разу не была у Учиха дома, даже не задумывалась об этом вполне нормальном факте — где-то в этом же городе господин генеральный директор имеет собственную обитель.       — По-твоему я жил на улице всё время? — делая вид, что ему абсолютно равнодушно, где у аппаратчицы в очередной раз «стрельнуло», расплылся в усмешке брюнет, останавливаясь у так некстати загоревшегося красным светофора. Девушка на подобную иронию отреагировала наигранным сморщиванием.       — Нет, просто я уж думала начать брать с тебя квартплату… В последнее время оба любили отпускать в адрес друг друга безобидные шутки. Таким радушием Вика объясняла слишком близкий контакт, слишком огромное доверие к человеку, а вот что толкало на это вполне скупого на эмоции Мадару — оставалось загадкой. На «зелёный» машина тронулась, и Шумских, знающая город от и до, с замиранием сердца и тлеющей обидой смотрела на него через лобовое, как в первый раз. И почему это не смущало её раньше? Почему она даже не попыталась узнать, где живёт её любовник, и главное — почему он не трахал её именно там? И первое, что пришло на мысль — низкая самооценка. Которая, впрочем, уже перестала казаться такой мизерной, особенно сейчас. Мадара же относился к своему дому в прямом его значении и понимании абсолютно равнодушно — перевалочная база. Место, где хотя бы один вечер в чреде суеты можно побыть в тишине. В здравой изоляции от сумасшедшего мира. Но без Вики. Действительно, он стал проводить с ней слишком много времени, и даже неохотно заметил, что рад этому. Нужда в перевалочной базе отпала. Слишком пустой и огромной она казалась после крошечного мирка её скромной обители… Но это всё лирика. Просто хотелось завершить этот едва начавшийся день спокойно, на своей территории, откуда офисы и здания «Муген» были значительно ближе. По крайней мере, так он себя убеждал, пока аппаратчица с глупой улыбочкой витала в облаках. Учиха чувствовал, как ей не по себе от этой новости и, будучи еще здесь, уже мечтал сойти с трапа самолёта на этой же земле.       — Ты уверен, что это хорошая идея? — видя, как машина свернула вдоль центрального парка и остановилась у будки охраны с кованным забором и массивным шлагбаумом, Вика в очередной раз поддалась сомнениям. — Мадара, это же «Левобережный район»… Здесь живут одни «шишки»! Подобное изречение вызвало у мужчины ухмылку.       — Уже как год — это мой частный сектор. Вся территория берега, которую видно с прогулочной части парка — тоже. Можешь махать зевакам на правой стороне, если хочешь, потому что соседей увидеть не получится. Всё еще пребывая в глубинном шоке, Виктория смотрела на недосягаемую часть самой живописной природной гущи города здесь и сейчас, изнутри. Пощипывала себя за руку, чтобы проснуться после обморока, потому что поверить в это было слишком сложно. Под шоком трепыхалось ощущение никчемности — но вовсе не обидной, какой-то странной. Податливой. Мадара сбросил скорость, растягивая момент своего триумфального самолюбия. Желание показать аппаратчице свои владения здесь были совершенно ни при чем. Лишь когда неподвластные погоде вечнозеленые, пышные кедры разошлись по обе стороны выложенной дороги, а Volvo замерла на месте, Вика поняла, что они приехали. Учиха потребовалась огромная сила воли, чтобы не рассмеяться от взгляда, с которым девушка уставилась на его внутренний двор, но он справился. Терпеливо обождал, когда она с таким же изумлением повернётся в его сторону, разведёт руками, мол «красиво жить не запретишь», а после выйдет на ватных ногах на улицу, не дав шанса побыть джентльменом и открыть ей дверь.       — Думаю, тебя хватит на маленькую экскурсию перед тем, как ты будешь лежать весь день, Шумских. Но брюнетка его совершенно не слышала. Пение птиц наряду с мыслями о том, как же много здесь нужно убираться, оказались громче. Обитель встретила её просторной прихожей, совершенно не типичной для благоговейного восточного стиля, коим был облицован дом: светлые оттенки, европейская расстановка предметов обихода и мебели, приятный свет настенных бра и потолочных ламп, которые плавно, достаточно рассредоточено переходили в открытую планировку зала, отлично видимую на входе. Снимая обувь, Виктория оглядывала весь этот лаконичный комфорт с немым восторгом. Мадара предпочел остаться позади — так было интереснее наблюдать за тем, как гостья нагибается, однако молчание, затянувшееся на последние –дцать минут, его беспокоило. На автомате девушка спустила с плеч пальто, передавая его Учиха, на автомате сделала первые шаги вглубь пространства. Воздух в доме пах чистотой и чем-то ненавязчиво пряным. Шумских и представить не могла, что кто-то может так жить. Жить, а не выживать, и от этого мирского удивления становилось немного грустно.       — Смелее, — с доброй насмешкой Мадара приобнял её за в тот же миг вздыбленное плечо, приглашая пройти куда дальше, чем парадная зона. — Да, чуть больше, чем твоя квартира, но не потеряешься. Вика ответила ему укоризненным взглядом. Сам дом был двухэтажным, с высокими потолками и скромным подъемом на верхнюю его часть, где расположилась спальня с дополнительной, извечно пустой комнатой и бытовые помещения. Идентично, но более ответвленной в длину за счет коридорной зоны, переходящей в тренировочный зал и уборную, выглядело сердце пристанища — кухня-гостиная. В ней царил уютный полумрак: по бежевым «под дерево» стенам плясали тени от большого камина с искусственным огнём. Напротив — меховой диван, журнальный столик и пушистый ковёр. За гобеленом с символикой клана, что венчал противоположную стену, — кухонная зона с добротным обеденным столом, замшевыми стульями и встроенными модулями бытовой техники. От мысли, что именно здесь Мадара возможно начинает свой день за чашкой кофе, Вике наконец-то захотелось улыбнуться, но получилось криво. У Учиха усмешка не слезала с лица совсем, — настолько комично выглядела в не своей среде девчонка, — но, когда аппаратчица с интересом обошла «сугубо женское место», по-своему прицениваясь к имеющейся утвари, злорадство прекратилось. Невольно генеральный представил, как увлеченно Шумских орудует на абсолютно не значимой для него кухне, со злой моськой повелевая ему свалить в закат, и от сложившейся в голове настолько реальной картины стало до тошнотворности тепло. Омерзительно гадко, но тепло. И тепло это требовалось охладить новой порцией яда:       — Насчёт безопасности можешь не переживать. По всему периметру камеры, а охранный персонал патрулирует территорию каждые полчаса. Можешь наводить порядок сама, а можешь вызвать клининговую службу — как тебе удобно. Транспорт также останется при тебе, на рейс меня отвезет водитель. Твой Фольксваген в гараже, в неизменном виде, так что не плачь сильно, когда будешь ставить мою ласточку рядом. А Вика как раз подумала об видимом отсутствии под рукой сковородки…       — Как бы тебе не пришлось плакать, я ужасно сдаю задом, — в проворности ответа ей было не занимать. В добавок, Шумских ой как захотелось приземлить своего начальника и поумничать: — Хорошо устроились, Мадара-сама. Ставни в исконно японском стиле, конечно, интересное решение, но больно мрачновато. Хотелось бы больше естественного освещения. А так… Вполне сносно. Но триумфальный вкус победы очень быстро потерялся в слишком уж довольной гримасе Учиха. Тот, сложив руки на поясе, игриво постучав пальцами по топорщимся карманам спортивного костюма (от которого Вике до сих пор было смешно), мечтательно вскинул бровью… Мол, да-да, я тебя слышу, но не слушаю.       — Мало света, значит…       — Угу… — Виктория напряглась в ожидании подвоха. Больно хорошо она знала эти маскарадные повадки. — Мало. Косматый черт как бы нехотя щёлкнул по ближайшему к нему выключателю, и от тихого шуршания где-то на уровне пола Шумских с опаской попятилась прямиком к нему. Вскоре, степенно складываемые гармошкой ставни и вовсе скрылись в конце противоположной стены, а пасмурный дневной свет залил пространство, будто и не было перед ними панорамы стекла, за которым открывался вид на берег, осыпанную листьями реку и парк, что поредел от естественного отмирания природы. Щурясь, Вика замерла от увиденного, любуясь настолько красивым местом, коим оно только могло быть в их суровых северных краях. Никогда бы она не подумала, что величавые кедры в оставшемся пламени листвы, ребристая гладь воды и цветастые высотки жилого района с этой непреступной стороны могут быть так необычайно прекрасны. Не было слышно города, только симфонию природы: кряканье одомашненных людьми уток, свист ветра, монотонный шелест жухлых камышей… И всё это — за стеклом. В паре шагов… Такая безмолвная тишина. Тихо, чтобы не разорвать чудесный момент любования, Мадара подошел к девушке и мягко, осторожничая, обнял её со спины. Зарылся подбородком в тёмные волосы, вдохнул сладкий запах того самого, привычного ей шампуня, и на мгновение забыл, что поток мыслей бесконечно жужжит в голове, напоминая о насущном. То плохом, то опять плохом. Редко, когда хорошем.       — Не перестаешь удивлять… — забавно, но Учиха подумал о том же. В его руках Вике было спокойно. Спокойнее, чем когда-либо сегодня, или в любой другой момент неказистой, серой жизни. Она знала, что подобное не длится долго, и за это ценила секунды, когда можно побыть собой. Побыть слабой. Почувствовать подушечками пальцев его жесткие пряди и горячее дыхание на шее. Обнимать крепкие руки холодными ладонями… Облокотится, как сейчас, на сильное мужское тело… И тут же поперхнуться воздухом от нарывающей боли в низу живота… Мадара понял об очередном приступе по еле заметному вздрагиванию, и тут же опустил руку на подозрительно напряженный живот Шумских. Его предупредили, что такое возможно. С его Викой возможно всё.       — Елена сказала, что сегодня тебе нужно побыть на обезболивающих, — от удивительного сочувствующего тона Виктория обернулась. Встретилась взором с мягкой, такой ласковой чернотой, что не верилось. Не заметила даже, как её приподняли, а затем уложили на диван, присели рядом. А привычно грозный взгляд по-прежнему оставался каким-то добрым. Несмело Вика потянулась к мужскому лицу, провела по всегда гладко выбритой щеке, едва ли чувствуя незначительные мимические морщинки. Спадающая челка щекотно задела её запястье, задели его и сухие губы.       — Ты правда был с ней вежлив?       — Очень. — нет… Ничто не длится так долго, а тем более вечно. — План лечения будет готов в конце недели. Я видел результаты твоих утренних анализов и проведенных исследований, у тебя нет никаких проблем с гормонами и прочей чепухой, Виктория. Сплошная психосоматика, и это лечится. С садисткой точки зрения Мадаре даже нравилось, как меняются её бездонные синие, когда дело доходит до больной темы. В первые секунды — непонимание, отрицание. Потом — застойная фаза задумчивости. И, пожалуй, излюбленное — размышление:       — Вопрос — что является исцелением?       — На данный момент — сон. — нехотя смерил на наручных часах время, мысленно выругался. — Я вернусь поздно вечером, нужно уладить некоторые дела перед уездом. Твоего пушистого сожителя доставлю в лучшем виде. В душевой найдешь все, что требуется после процедуры, как и в холодильнике, когда проголодаешься. Об остальном поговорим позже. Вику такое положение не устроило, но пресловутое самобичевание вернулось, напомнив, сколько драгоценного времени генерального она потратила, и девушка послушно промолчала, когда Учиха отправился менять свой спортивный «лук» на более солидное одеяние. Пока Мадара суетливо, но всё же грациозно мельтешил туда-сюда в сборах, то собирая документы, то оставляя ей на журнальном столике у лежбища таблетки и стакан воды, Виктория внимательно следила за ним и думала, что уже видит сон. Всё слишком замечательно. И слишком продуманно.       — Тебе когда-нибудь говорили, что ты невообразимо хитёр? — не сдержалась она.       — Непременно, — в отражении зеркала Шумских заметила, как он улыбается. И что тёмно-синий галстук ему невероятно идёт. — Но от тебя это слышать приятно. Разнеженная от сонливости и комфорта, Вика уже не различала реальность. А потому, осмелилась на не свойственную прямоту с особым для совести равнодушием:       — Даже не поцелуешь «на дорожку»? Но Учиха уже надевал пальто. И проклинал бесстыдно бегущее вперёд паровоза время ещё пуще прежнего.       — Я поцелую тебя везде, если к вечеру ты будешь здорова. Её розовое от смущения лицо и скривившиеся под гнётом эмоций губы — лучшее, что могло проводить его обратно в угрюмый день. Когда входная дверь дома закрылась, а звук покидающего территорию volvo растворился в глухом звучании природы за застекленной террасой, Виктория неохотно выпила антидот от гинекологической боли и, всё ещё мусоля в голове сказанное, попыталась заснуть.       — И зачем тебе бежать оттуда, где есть всё, о чем ты мечтаешь?..

***

      — Как всё прошло? За несколько свирепых часов беготни по стандартным перед командировкой мероприятиям Мадара впервые позволил себе взять передышку, неспешно разбрасывая оставшиеся поручения в системе электронного документооборота «Муген». Неприятное ощущение усталости давило виски, мутило зрение и концентрацию, порождало раздражение. Обито же, оставленный на дела информационной коммуникации часами ранее, ходил раздраженным с самого начала. И едва сдерживался, насуплено буровя взглядом окно в кабинете, к которому до сих пор, избегая зрительного контакта с предком, был обращен лицом.       — Чудесно! Главный редактор корпоративного пресс-центра уже пишет статью, как душа генерального директора разрывается от боли за производство, что он даже не смог обратиться к своим сотрудникам в годовщину организации! Учиха-старшего ответ приемника мало волновал: мыслей и без этого хватало. Так, невесомое уважение.       — С удовольствием почитаю, — Мадара тоже не стремился смотреть на Обито, но секундный «зырк» всё же кинул, подметив с искренностью: — Тебе идут костюмы, носи их почаще. Тут же изувеченный издал такой же изувеченный рык.       — Может хватит делать из меня придурка, Мадара?! Запахло очередным скандалом. Весьма некстати, но позабавиться можно.       — Я серьёзно. Прям «к лицу».       — Ты сорвался к девке с подразделения Акасуны, или будешь дальше нагло скрывать этот факт от меня? Мадара протяжно выдохнул и свернул программу до рабочего стола. Беспокойство давно покинуло его — такой вариант событий он предполагал чётко. Предполагал, а значит готовился элегантно съехать.       — Давно знаешь?       — С вылазки на погоревший объект, — язвительно выплюнул брюнет, сжимая кулаки в карманах одолженного пиджака. — Ваши переглядывания не заметил бы только слепой! Что греха таить — он был прав.       — Сто баллов за наблюдательность, — с неохотой Мадара поднялся с удобного кресла, подошёл к шкафчику, где с незапамятных времен стояла недопитая бутылка саке, посмотрел на него, повертел в руках. Пришёл к выводу, что пусть стоит дальше. Всё равно в Японии его навалом… — Да, я был с ней. В горле саднило от невыносимости всего происходящего, а больше — от невыносимости некогда носителя его имени. Упорно призрак клана Учиха пытался глушить в себе былые нравы и смыслы, с горечью признавая, что изменился. И личность эта, вылепленная по укладу сего мира, из него прежнего, периодически отторгалась старой памятью, истосковавшейся по крови, садизму и подлостям. Какая ирония. Вербовщика теперь вербовали его же жертвы… Но равнодушие предка всё больше доводило оставшегося прежним Обито до психоза:       — Какого черта ты вообще вытворяешь? У нас совсем нет времени на эти игры! За три года не произошло ничего, что могло бы подвести нас к возвращению! Мы топчемся на месте, тратя время на какую-то… Какую-то херню! — от злобы Обито сорвался на надрывный крик: — На поебушки с подчиненными!!! Слыша однотипные выражение уж в который раз, Мадара перестал предавать им значимость. Пока его теневые игры с Шумских плыли по течению жизни, а дела накладывались одно на другое, спешка стала его самым минимизированным фактором приближения к цели. Ненужным таким фактором. Почти исключенным. Заслуга Виктории… И Мадара был бы не Мадара, если не подлил масла в огонь:       — Уж прости, достопочтенный потомок, что я удовлетворяю потребности своего организма с женщиной, пока ты отчаянно дрочишь на воспоминания о сопливой малолетке, которую продырявил в прямом смысле этого слова твой лучший друг.       — ЗАТКНИСЬ! — попавшая под руку пальма вместе с керамическим кашпо, дренажем и землёй тот час полетела в стеклянный стеллаж с доспехами и оружием, с грохотом разбивая что одно, что другое на осколки. — ЗАТКНИСЬ, БЛЯТЬ, ПОКА Я НЕ ВЫРВАЛ ТВОЙ ГРЕБАННЫЙ ЯЗЫК! Приятное злорадство нашептало, что Обито всё же не посмел запустить несчастное растение в обидчика, и, оценив урон своим ценностям, Мадара с вожделением решил довести потомка до конкретного мордобоя:       — Ууу… Да ты поднатаскался в культуре речи, молодец! Но Обито, дрожащими руками схватившийся за спинку кресла по противоположную сторону стола, вдруг умолк. Гримаса отчаяния и ненависти, застывшая на его покалеченном лице, искажалась подрагиванием подбородка и игрой желваков, приобретя настолько багровый цвет, что начала виднеться испарина. Его довели. Довели до настолько безумного состояния, что будь перед ним хоть сам Будда — ясность больше не вернётся. В глазах от потери контроля зажегся кровавый шаринган. Мадара лишь хмыкнул. Переусердствовал — с кем не бывает? Хотел бы врезать «дедушке», давно бы врезал. Пусть пропсихуется на здоровье.       — Достало… Клянусь, меня достало, что ты привык к этому миру… Привык игнорировать то, кем ты был, кем ты являешься!.. — шипение Обито, на удивление, тронуло чёрствую душу Учиха-старшего намного больше, чем крик. — Чего ты там говорил про самоубийство? Отличный вариант — ещё немного и я соглашусь на это. Только поверь, я потащу вас всех за собой… И если бы не настойчивый стук в дверь, Обито бы уже как минимум забрала скорая помощь.       — Прошу прощения, прискорбно, но я как нельзя вовремя, — не дожидаясь разрешительного «войдите», Хошигаки Кисаме бесстрашно зашёл в кабинет, никак не реагируя на устроенный в нём погром. Совершенно не свойственная его и без того отталкивающему лицу серьёзность подтвердилась причиной столь внезапного вторжения: — У меня печальные новости, Мадара-сама, Обито-сан. Навязчиво клокочущее предчувствие нечто хренового наконец-то отдалось в груди, и Мадара прервал вынужденную паузу:       — Говори. Хошигаки громоздким шагом добрёл до шкафчика, вынул из него едва не выпитое саке, и всё же бессовестно приговорил его с горла, полностью. Затем, вытерев влажный оскал рукавом спецовочной мастерки, доложил:       — Итачи вздёрнулся. За Мадару ответили вдруг неконтролируемо поднявшиеся от шока брови. Обито, дёрнув головой, словно сломались в шейном отделе все позвонки, с прищуром выдал:       — Что? — перемялся с ноги на ногу, очертил взглядом пол. — Мать твою, как?!       — Он болел ещё до того, как все мы прибыли в этот мир. Здесь врачи давали неутешительные прогнозы, и он решил покончить с этим сам. Швейцария, эвтаназия, все дела… — с миной, полной неподкупной скорби, Кисаме дотряс остатки алкоголя себе в рот, а после вытащил из кармана измызганных мазутом штанов белый конверт и протянул его «начальнику». — Перед отъездом он просил передать вам это, Мадара-сама. Прошу сразу заметить — не имею понятия, что в этом письме. Обещанное на смертном одре принято исполнять. Если бы было возможно воскрешать мёртвых, Мадара сделал бы это и убил Итачи ещё раз. И ещё раз. Давно требовалось взять его своевольность под контроль — он это знал, он это чувствовал… Вот только баснословно упустил. «Сегодня в 8:20 по вашему времени меня не станет. Думаю, ты догадывался, что я знаю причину, по которой всё произошло, с самого начала. И это действительно так…»       — Чёртов сопляк… — не сдерживаясь, Учиха смял края письма и продолжил вникать в каллиграфический текст: «Смерть — не выход, а вход. Но смерть реальная — тупик. Умрёт один — умрёт другой. Когда начнётся жизнь — жить будут оба. Есть здесь, а есть там. Взломай все замки — получишь ответ. Соблюди все условия.

Итачи Учиха»

      — Набор слов какой-то… У Обито, стоящего чуть подальше от предка, вышло заключить своё мнение от прочитанного раньше, чем об этом же подумал Кисаме. На минуты молчание повисло между ними тремя напряженной тишиной, и только в голове Мадары разрозненный хаос стал приобретать черты целостности. Он не ошибался. И он нагнёт мир шиноби также скоро, как покинет завтра пределы страны…       — Я не говорил вам, потому что не считал нужным, но сейчас уже бесполезно что-либо скрывать, — адреналин, бурлящий в теле, побудил высказать всё и разом: — У меня есть зацепка. Если всё пройдёт гладко, уже совсем скоро мы вернёмся к нашему общему делу. Срок обозначить не могу, предположительно — несколько месяцев. А пока — занимайтесь своими делами. Обито, ты знаешь свои обязанности, пока меня не будет. Кисаме, что с адвокатом и нотариусом?       — Обеспокоены, — пока того не видит озадаченный посланием Обито, Хошигаки слегка кивнул, обозначая знаемое только ими двумя дело: — Всем.       — Заверь, что это взвешенное решение.       — Разумеется, Мадара-сама. — не задерживаемый более ничем, Кисаме покинул помещение, с печалью бросая никому не нужное, но настолько болезненное, что снова захотелось выпить: — Пойду, с надеждой, что вкус крови такой же сладкий, как и драгоценные годы назад, ещё раз помяну бывшего напарника и друга…       — Может объяснишь? — Обито отвис только когда Учиха-старший уже накидывал на себя просохшее пальто.       — Рано. В машине, оставшись наедине с самим собой, Мадара вдруг понял, насколько его кровожадность перекрывает восторг, но уже ничего не смог с этим сделать. Нещадно он скрипел зубами, прекрасно осознавая, что не добрёл, не дополз, не прикоснулся до конца до истины. Периферии картины всё ещё не доставало нужных пазлов… Степенно, это необузданное чувство поутихло. Негаданно сменилось какой-то склизкой, пресмыкающейся безысходностью, и как только Учиха подумал о мирно спящей в его доме Виктории, его настроение сменилось негодованием. Чёрные фибры столетней души запульсировали, задрожали… И успокоились. Лишь непонятная меланхолия легла на сердце, как первый в этой осени снег ложился на лобовое стекло, превращаясь в водяные кляксы. Прежде, чем возвращаться, нужно забрать Огурчика. С этой бездумной мыслью Мадара выехал на дорогу, пока Обито, в чём распоряжении с предстоящего утра оставалось всё насущное, угрюмо буровил оставленное ныне покойником письмо, предаваясь при этом разным предположениям. Со временем, сдавшись всему — усталости, сумеркам и голоду, временно исполняющий обязанности генерального директора попросту засунул листок в карман пиджака… Тут же вытащив оттуда же более помятый, но более любопытный.       — Ну и кого ты хотел нае., старый урод? Схема атмосферного деаэратора с чётким изображением мангекьё шарингана ничем ему не ответила.