Расцвет янтарной розы

      Не обращая внимания на окружающих, Такуми мчался в свою комнату. Не разбирая толком дороги и натыкаясь на других людей и на разные предметы, итальянец шёл напрямик, с горем пополам добравшись до заветного помещения. Он вваливается в апартаменты и шумно забегает в свою комнату, захлопывая дверь и тем самым пугая Ишики, что выходил из ванной комнаты с полотенцем на плечах. Сатоши, мягко говоря, был удивлён подобным “влётом” в их номер:       “– Это ещё что такое…? Что-то случилось, видимо… и это что-то реально серьёзное…”, – Ишики был чувствителен к изменениям в чужом поведении. Сейчас Альдини, что обычно спокоен и достаточно флегматичен, не походил на себя (редко увидишь его плачущим или кричащим, а тут всё вкупе). Второй слышит пронзительный плач, заглушённый, видимо, подушкой, из комнаты соседа. Это ещё сильнее беспокоит Сатоши, который решается вторгнуться в чужое личное пространство и поинтересоваться самочувствием иностранца. Они соседи, одноклассники, коллеги по положению, да и вообще сидят в одной лодке, так что волнение совершенно не удивительно и не ново, а даже очевидно.       Парень подходит к двери и вежливо стучит костяшкой среднего пальца о рельефное дерево, попутно прислушиваясь к звукам, что неумело заглушались:       – Такуми? У тебя что-то случилось? Можно я зайду? – Второй из Десятки старался показать своё беспокойство голосом. Оно было искренним, бесспорно, просто люди в истерике многое переиначивают у себя в голове ввиду нестабильного эмоционального фона. За дверью продолжают слышаться всхлипы и тихий плач. Ишики вздыхает, говоря уже прямо. – Я волнуюсь, можно я войду? Расскажешь всё, если считаешь нужным, а я просто тебя послушаю. Согласен?       Вновь тишина, длящаяся, как казалось, целую вечность. У Сатоши теплели сомнения, что омега никогда ему не откроет, промолчав или, что ещё хуже, накричав и прогнав. Неизвестность напрягала и пугала. Также Ишики волновался насчёт состояния Седьмого. Вдруг он в таком отчаянии, что сотворит с собой что-нибудь? Выпрыгнет в окно (тут возможно и убиться, этаж-то далеко не первый)? Наглотается таблеток (Сатоши не был уверен наверняка, что Такуми принимает какие-либо фармакологические препараты, но в стрессовой ситуации всякая чушь лезет в голову)? Вскроет вены или решит покалечить себя (от незнания ситуации подумать можно о чём угодно)? Второй стал нервно обкусывать губы, иногда скрывая с них тонкую кожу и образуя лёгкие ранки, что будут какое-то время неприятно напоминать о себе и пощипывать:       “– Ну же, Такуми…. Разве ты не понимаешь, что плакать в одиночестве – себе же хуже? Хотя…. Я уже не уверен…”, – успел подумать Ишики, который хотел оставить итальянца с его проблемами, как за дверью всё стихло. Секунда, мгновение. Скрип кровати и мелкие шаги к двери, – “неужели?”.       Альдини слегка приоткрыл дверь, открывая щёлочку, через которую мог посмотреть на соседа сквозь плывущую пелену слёз, стоящую перед глазами и закрывающую обзор:       – З-з.. зачем…? – голос невероятно сильно дрожал. Такуми иногда заходился хриплым судорожным дыханием и икотой от плача, но старался удерживать в себе побочные эффекты истерического приступа. – Я.. я в.. нор-норме… Н-не вол-       – Такуми, не отрицай очевидного…. Ты бы смог не волноваться, если бы твой сосед влетел в номер, обливающийся горькими слезами? – Сатоши слегка наклонился, чтобы заглянуть в комнату, а если быть точнее, на омегу, что сжался под пледом, покоящимся на его плечах. Мягко говоря, иностранец выглядел убито и подавлено, напоминая побитое животное. Какое точно, Ишики сказать не мог, не питая тяги к сравнениям людей и живности. Он сочувственно вздохнул, стараясь говорить мягче и спокойнее. – Так… ты впустишь меня и расскажешь, кто тебя так расстроил и обидел?       Иностранец вжимает голову в плечи и опускает грустный виноватый взгляд в пол, рассматривая собственные светлые носки. Если признаться честно, без утайки, то Альдини чувствовал себя двояко: с одной стороны, он хотел выговориться и проплакаться в чьё-то плечо (вообще он думал позвонить Исами, когда приступ горечи, жжения и боли немного утихнет), а с другой – в груди пылало желание остаться наедине со своими печалями, страданиями и болями. Выбрать что-то одно было очень сложно, в данный момент особенно, потому что в голове всё встало вверх ногами, ни единая мысль не формировалась в мозгу, казалось, что золотистая макушка беспросветно пуста. Долго ответа ждать не приходится, потому что Такуми решает выбрать третий, самый простой и несерьёзный ответ в ситуации, подобной этой:       – Делай, что хочешь…, – с трудом произнёс ровно омега, исчезая в глубине комнаты и вновь сваливаясь на свою кровать лицом в подушку. Итальянец закутался в одеяло и сжался в плотный маленький комочек, выглядя невероятно жалко и бедно. Чувствовал себя Альдини, мягко говоря, ужасно. Опущенный, униженный и оскорблённый.       “– Который раз я уже плачу в этом лагере? Зачем вообще согласился поехать, если всё привело не к бурным воспоминаниям, а к какому-то incubo*? Лучше бы остался в Тооцуки и не парился…. Теперь ещё три недели оставаться тут, ужас…”.       Тихо в комнату проникает Ишики, что осторожно присаживается на край кровати и поглядывает на соседа, что не поднимал головы, частенько шмыгая носом. Звук был глухой и совсем тихий. Вздохнув, Сатоши легонько коснулся спины итальянца, ласково поглаживая, как частенько делал Исами, когда брату было так же плохо, как в данный момент. Тело под пальцами вздрагивает, заставляя одёрнуть руку и забеспокоиться:       – Такуми… что у тебя стряслось? Редко тебя увидишь таким…. А завтра что будет, у тебя всё лицо опухнет…, – заботливо говорил ровным голосом Второй, решив пока больше не нарушать личное пространство собеседника. Ему нужно давать дистанцию, чтобы постепенно в его душе просыпалось спокойствие, что где-то потерялось, – я слышал, что в какой-то комнате для соревнований была потасовка…. Не в этом причина, верно?       – В этом…. Это случилось на нашей кухне…. Акира и Юкихира подрались, – пробормотал в подушку Такуми, после переворачиваясь на спину и вытирая и так мокрыми от слёз рукавами остатки влаги на лице. Слёзы не текли ручьём, лишь иногда катились из глаз, обжигая пылающие щёки и горящие кончики пальцев. Иностранец тяжело дышал ртом и часто хлюпал носом, через который, создавалось ощущение, было не продохнуть вовсе, – непонятно почему…. Юкихира разозлился на Акиру и…. Эх….       Ишики удивлённо вздыхает, прижимая руку к груди, будто бы от подобного известия у него кольнуло сердце. До боли знакомый жест. Так делала мама, когда она узнавала страшную правду о своих чадах и пугалась. Невольно в груди что-то потеплело, но лишь на секунду. Сатоши в шоке округляет глаза, смотря на иностранца таким взглядом, будто бы перед Вторым сидел не Такуми, а огромная креветка-темпура, что ещё и говорила с ним:       – С-серьёзно? Я не удивлён, что Юкихира влез в драку, но Акира…. Это нонсенс, в чём причина? – отойдя от шока, затараторил Сатоши, засыпая Альдини вопросами. Невольно омега поморщился и вздохнул, вновь шмыгнув носом. Кажется, соседу надоело слушать неприятный хлюпающий звук, так что он протянул иностранцу платок, что вытащил из заднего кармана джинс. – Вот, высморкайся….       – Обязательно?       – Да, тебе же проще станет.       Седьмой вздыхает и садится, вытирая в последний раз лицо, а затем берёт протянутый клочок ткани, в который сразу же высмаркивается по-приличному тихо. Можно было заметить, что манерами этикета Такуми был обучен в детстве. Дышать и правда стало легче, но это ненадолго. В горле першило, а сердце с болью отбивало неутомимый ритм, с каждым толчком напоминая о причине истерики и норовя выпустить очередную волну эмоций. Пока омега сдерживался, размеренно дыша и делая длинные паузы между вдохами и выдохами. Подобным образом успокаивался сердечный ритм, а ещё приглушались чувства, что затмевают здравый разум. Усмирив плаксу внутри себя, Альдини, всё ещё не поднимая взгляда, решается рассказать всё Ишики. Да, недавно Такуми считал, что верить толком в Элитной Десятке некому, потому что близкую дружбу он ни с кем не водил, в отличие от Сомы, что с каждым был приторно мил, улыбчив, честен и прямолинеен, от этого ещё больше привлекателен для других. Иностранец не был исключением, но теперь это притягивающее чувство саднило в груди, напоминая боль от пореза, из которого медленно сочилась горячая кровь. Может быть, у него действительно на сердце рана, из которой льётся жидкость, что обеспечивает каждому на планете жизнь? Возможно, но не точно. Единственное, что сейчас беспокоило помимо болящей души – это рука, что, казалось, была в огне. Кожу с внутренней стороны непрерывно жгло. Омега невольно задумался, что означает подобный посыл судьбы, но отвлёкся на разговор. Слишком долго он молчит, стоит ответить:       – Точно не знаю…. Н-но….       – Акира опять к тебе лез? – понял всё без объяснений Ишики, который слегка наклонил голову набок и с понимающим беспокойством смотрел на Такуми. С каждым движением омега убеждался, что Сатоши напоминает ему мать. Странное непривычное чувство, от которого невозможно избавиться. Наверное, стоит отпустить ситуацию и докучающие мысли. – Я же прав? По тому, как ты вздрогнул и сейчас смотришь на меня, могу сказать, что я попал в яблочко.       И действительно, Альдини вздрогнул, когда Второй и так догадался, и уставился на него заплаканными глазами, в которых блестело немое удивление небесно-голубого оттенка. Оставалось лишь беспомощно кивнуть и согласиться с предположениями и доводами соседа:       – Тогда неудивительно, что Юкихира полез в драку…. Он тебя защищал, – слова зазвенели в ушах, отдаваясь противным писком металла после удара. Неприятно было не только слуху, но и душе, что не мирилась с идеализацией Сомы, что поступил невероятно плохо с чувствами Альдини. Именно поэтому парень решил не сдерживаться и выпалить всё, как есть.       – Защищал? Защищал? Д-да он просто…. Просто смеётся надо мной! Играется, словно я бесчувственная кукла в его руках! – губы омеги задрожали в злости и изогнулись погрустневшим полумесяцем. В горле сжался комок, что предвещал очередной приступ бесконтрольного плача и страданий. Каким же субтильным он стал. Мягкотелый, чувствительный, бесхарактерный плакса, которым можно, оказывается, вертеть, как вздумается! Такуми ощутил сильное чувство, разгорающееся в груди как настоящий пожар. Это ненависть. Не к Юкихире, а к себе. Ненависть к себе за слабость, за плохую бдительность, за доверчивость, за наивность, за все косяки, что привели к этому. Как вообще можно уважать себя после подобной ситуации? Альдини не видел выхода, нервно обкусывая губы и срывая с них тонкую кожу чуть ли не до крови. До одурманенного злостью разума доходит голос Ишики. Он удивлён, испуган и обеспокоен.       – Ч-что ты такое говоришь, Такуми? Юкихира бы так не-       – Юкихира бы не это, Юкихира бы не то! Каждый готов сказать, что он не такой, каким описываю его я. Но он такой есть! Как иначе объяснить его поведение?! – вскипел итальянец, всплеснув руками и с трудом сдержав слёзы. Пора прекращать плакать и брать себя в руки. Раскисать – дело последнее и самое простое, сложнее собраться и идти дальше. Но сейчас Сатоши, что зудел рядом, мешал. Стоит как-то избавиться от навязчивого надоедливого трёпа под боком.       – Такуми! Что не сделал Юкихира, что тебе показалось это двуличным? – примирительно спросил Второй, видя, что собеседник чуть ли не сжигает его взглядом. Стоит сбавить обороты и напор.       – Хах, дай подумать…. – наигранно протянул Альдини, а после вновь эмоционально взмахнул руками и выпалил. – Кто порывается сблизиться, выражает заботу, тянется помогать и быть ближе, намекает всем на что-то серьёзное, а потом спокойно выказывает интерес к другим?! Разве это не подло!?       Сатоши реагирует, удивительно, спокойно, несмотря на то, что Такуми кричал и говорил очень откровенные вещи. Его флегматичность удивляла омегу, что всеми силами пытался удерживать внутри грубости и колкости, что так и порывались соскочить с губ в порыве злости:       – А тебе не казалось, что сейчас ты утрируешь обыденное поведение Юкихиры, потому что в тебе проснулась ревность? – вдруг, как гром среди ясного неба, произнёс Ишики и, кажется, попал в самую точку.       Лицо иностранца осунулось и изменилось, став больше удивлённым и поражённым, чем раздражённым или грустным. О таком мотиве к чувствам, волнующим ранимую душу итальянца, он не думал вовсе. Возможно, ещё не дошёл, а может быть, и вовсе избегал, не желая признавать такую очевидную и наивную вещь, как ревность. Ревность – сильное противоречивое чувство, заставляющая людей совершать глупые и необдуманные поступки, устраивать ссоры на любом месте и портить отношения, которыми пара дорожит. Не обязательно пара, но факт остаётся фактом. Такуми вправду охватил завистливый недоверчивый монстр с блестящими зелёными глазищами. Признавать подобного вовсе не хотелось, хотя лицо предательски вспыхнуло и покрылось испариной, глаза сами собой округлились, брови изогнулись “домиком”, а губы безмолвно приоткрылись:       – Чт-, нет! Вовсе нет! Что за глупость? – с трудом оправившись от удивления, скороговоркой пробормотал Альдини, опустив голову и уставившись взглядом в собственные ноги, сложенные по-турецки. Лицо, уши и шея предательски горели и всё сильнее краснели. В голове творился хаос. Он и ревнует? И кого, Юкихиру к другим? Что за бред! Ишики просто ошибается.       Сатоши же слегка ухмыляется, чувствуя свою победу. Он попал в точку, подтолкнул омегу на нужную дорожку в размышлениях и вывел из состояния отчаяния. Кажется, что это успех. Второй подавляет в себе смешок и вздыхает:       – Вижу, что тебе лучше, Такуми…. Думаю, что тебе лучше отдохнуть и умыться. Оставлю тебя наедине с мыслями, – Ишики поднимается с места и отходит к двери, останавливаясь в проходе и сжимая её ручку, – и да, не обманывай себя, Такуми.       Дверь с тихим щелчком закрывается за Сатоши, оставляя после себя неловкую тишину. Альдини зарывается пальцами в волосы и сваливается навзничь на подушку, простонав что-то непонятное:       “– Ревность!? Какая к чёрту ревность!? Я и ревную Юкихиру?! Что за бредятина, быть такого не может! Нет, нет и нет, ни за что!”– метался в мыслях Такуми, продолжая тянуть белёсые пряди в стороны, будто подобное действие помогает мозгам лучше соображать. Возможно, но не точно и не доказано. Итальянец переворачивается на бок и обхватывает руками одну из крупных подушек, утыкаясь в неё лицом. Думать сложно, действительно сложно, когда в голове целый конгломерат из мыслей о Соме и собственных чувствах. Как вообще сосредоточиться на здравых думах, если голова занята им. – “Да что за delirio**!? Почему я…. Думаю только о нём?! Что за фигня, я должен сейчас его ненавидеть!”.       От экспрессивного слова в груди начинает колоть, чувствуется болезненный укол. Альдини не прав? Он не должен ненавидеть Первого? Но, он же поступил так подло! Или…. Может быть, Такуми показалось? Или он сам захотел, чтобы ситуация приобрела подобный оттенок? Интересная мысль:       “– … не должен, видимо…”, – заключил для себя итальянец, что с самого детства слышал от родителей: “Прислушивайся в зову сердца, оно не соврёт”. И правда, за короткие семнадцать лет жизни сердце не обманывало. Определённо это даёт гарантию, что и сейчас оно глаголит лишь истину и ничего боле. Такуми хмурится и вздыхает, – “допустим…. Что тогда делать? Я столько наговорил, он наверняка зол на меня…. Я же, получается, всё испортил…. Снова…. Почему я такой… такой идиот?”.       Итальянец вновь перевернулся на спину и уставился в гладкий белый потолок. В голову начали стекаться здравые мысли по решению конфликта. Уже второго конфликта за очень короткий срок. Когда Такуми успел стать вспыльчивым и грубым человеком, что тяготеет до споров и ругани? Ужас. Однако в эту же минуту в мыслях возникает невероятная идея, что точно должна помочь в решении проблемы:       “– Точно…. Хм, да, думаю, что это лучший вариант. Может, стоит попробовать. Даже, возможно, завтра. Посмотрим, как фортуна ляжет”, – иностранец поднимается с постели и, уже окрылённый отличной думой, отправляется в ванную комнату, где решает осмотреть опухшее от слёз лицо и привести его в подобающий вид.       Сатоши провожает взглядом омегу и отмечает для себя, что парню стало легче:       “– У него так глаза блестят…. Придумал что-то? Или осознал?” – усмехнулся собственным мыслям Второй, доставая из небольшого холодильника бутылку воды. – “Определённо ему лучше…. Я рад. Возможно, что я даже помог ему что-то понять. Поживём, увидим…”.       Ишики открывает бутылку воды по пути в свою комнату и делает глоток холодной освежающей жидкости.