burning neon

Пока на город рыжим закатом опускается вечер, Киришима позволяет себе выкрутить музыку громче и расслабить плечи, откинувшись на подголовник. Он перекидывает языком жвачку во рту, едет плавно и медленно, словно выискивает что-то в городских чертогах. Элитные районы утопают в пышной зелени и дорогой белоснежной краске стен, переливаются блеском крыш в прощальных солнечных лучах, шумят фонтанами, искусственными прудами, бесконечными телефонными звонками и деловыми разговорами о бизнесе. Киришима бросает лишь равнодушный взгляд из-под солнечных очков, проезжая мимо охранной будки, сворачивая совершенно в другую сторону, потому что с красивой дорогой жизнью ему не по пути, ему явно не по пути. К вечеру город оживляется, дороги затягиваются длинными пробками, назойливые мотоциклисты, снующие туда-сюда, путаются под ногами, выводят из себя громкими звуками, временами дразнятся и силятся прокричать что-то сквозь открытое окно киришимовского венома. И им везёт, если он их игнорирует, отдавая предпочтение неспешно залетающему внутрь салона прохладному вечернему воздуху, а не искрящемуся адреналину, который так и норовит вырваться наружу пылающим пламенем. — Простите, но сегодня не до вас, — он улыбается, он всегда улыбается. Высовывает голову из окна, салютует двумя пальцами и припадает затылком обратно к подголовнику, стирая фальшивую приветливость привычным недовольством. Они как муравьи, только бесполезные и наглые, но сегодня правда не то время, когда он смог бы показать им, что стоит отказаться от подобных шуток. Когда на горизонте показывается оранжевый аэро, Киришима сбавляет громкость динамиков и снимает тёмные солнечные очки. Небо окрашивается в выжигающий малиновый, тонет в фиолетовых облаках и прощается подступившими сумерками. Ему не нужно сигналить, чтобы Бакуго его заметил. — Какого хрена ты здесь делаешь? — Бакуго останавливается на светофоре, опускает стекло, стреляет острым раздражённым взглядом. Киришима поворачивается к нему с довольной улыбкой, машет ладонью. — Преследуешь меня? Не то чтобы он ошибался, но Киришима так не скажет. Он просто удачно перехватил его. Это нельзя назвать преследованием. Бакуго постукивает пальцами по рулю в ожидании ответа, но единственное, что получает на свой вопрос — такой же вопрос в лицо. — Погоняем? Его взгляд замирает всего на секунду, прежде, чем по лицу расползается широкая усмешка. Отказываться от гонки никогда не было в стиле Бакуго. Он поднимает тонированное стекло обратно, предупреждающе рычит мотором. Киришима переводит взор на светофор лишь спустя несколько долгих секунд, которые тратит на пристальный заинтересованный взгляд. Когда красный сменяется зелёным, они оба сходу вдавливают газ в пол. Ускорение аэро не сравнится ни с чем, Бакуго с первых же секунд вдавливает в спинку сидения. И если на светофоре он рычал глухо, приглушённо-свирепо, словно предупреждая, то теперь оглушал, подавлял своей мощностью любой порыв Киришимы взять инициативу в свои руки. Аэро — истребитель, и это не шутка. Аэро сделан из того же материала, лёгкий и хорошо обтекаемый, с низкой посадкой для лучшей аэродинамики. И всё это — хорошо, всё это даже лучше, чем могло бы быть, но аэро — старый, ещё старше, чем прежняя бакуговская бугатти, с годом выпуска, датируемым две тысячи девятым. И Киришима не понимает, в чём причина такой странной привязанности ко всему изжившему себя у Бакуго, почему он покупает те тачки, скорость которых уже давно переплюнули, почему не обзаводится новинками, а продолжает жить прошлым. Он ведёт его куда-то по дорогам Сейнт Эндрюс, где тачек навалом, а народу вокруг столько, что яблоку негде упасть. Ведёт дальше, грозится выехать за пределы города, но позже, уже после того, как покрасуется перед исходящими слюной копами. И Киришима послушно следует за ним, позволяя быть впереди, но держась близко-близко, чтобы не позволить расслабляться. Бакуго и не расслабляется, потому что он не напряжён. Невидимыми полосами с обочины проносятся «Старбакс» и сгрудившиеся в ряд салоны автомобилей под разными марками. Киришима не обращает внимание на происходящее снаружи, цепляется взглядом за горящие фары, отливающие красивый оттенок на оранжевый кузов из углеволокна. Оранжевый цвет очень подходит Бакуго, в то время как жёлтый — что-то совсем чужое для Киришимы. Веном быстрее. С необычным, словно паучьим, дизайном, веном разгоняется за четырнадцать с половиной секунд и оставляет аэро позади, теперь сам прокладывает путь и руководит маршрутом, но у Бакуго явно другие планы. Он снова вырывается вперёд, и они оба виляют наравне до первого поворота, после которого выезжают на широкую безлюдную трассу. Киришима полностью отдаётся игре, которую затеял, смахивает ненужные мысли и лишь сильнее вдавливает педаль газа. Ему хотелось бы идти с Бакуго бок о бок, хотелось бы видеть его, как вечного соперника, потому что он и гонки с ним что-то настолько из ряда вон выходящее, что заставляет возвращаться к себе снова и снова, даже если ты уже победил однажды, даже если победил больше, чем однажды. Бакуго на дороге — первый настолько безумный, настолько интересный и непредсказуемый соперник, с которым он только встречался. Бакуго на дороге — любитель старых, но мощных тачек, Бакуго не проигрывает никому, уступая лишь Киришиме, и это, на удивление, не надоедает. Киришима видит, как стрелка спидометра упирается в двести пятьдесят молниеносных километров в час. Киришима видит, как Бакуго грозится протаранить боковым зеркалом его идеальную полировку, заставляет завилять и потерять секунды на скорости, и это грязный трюк с его стороны, но никто не говорил, что игра должна проводиться по-честному. Бакуго плевать, когда он в городе. Плевать, если кто-то врежется в него или в какой-то момент он выскочит в неудачное время. Киришима даже думает, что он почти не смотрит по сторонам, потому что ему плевать, когда он в городе. Но когда Бакуго выезжает на широкую трассу, его окончательно увозит в разнос. Ему скучно, когда на пути нет препятствий, но здесь он может выжать из аэро максимум, утопив остатки рациональности где-то глубоко в подсознании. Здесь он улыбается ещё безумнее, позволяет воздушному сопротивлению вжать себя в сидение, и тело его двигается на автомате, следуя и повинуясь инстинктам. Киришиме никогда не достичь такого уровня. Всё, что у него есть на самом деле — это всего лишь быстрая тачка. И Бакуго тоже не прочь так думать, но не думает, потому что видит внутри него что-то гораздо опаснее, чем удачные колёса. На крутом протяжном кольце, замыкающем Вэст Эшли, Бакуго даёт себя обогнать. Аэро слегка уходит в сторону, а затем пристраивается сзади, чтобы не слиться на повороте. Веном дрифтит, когда возвращается на прямую, и аэро довольным рыком признаёт, что это было совсем неплохо. И когда веном почти расслабляется, занимая лидирующую позицию, аэро искрит боковыми турбинами у передних колёс, явно не предусмотренных заводской сборкой. Он вырывается вперёд резким грубым толчком, оставляя Киришиму лишь удивлённо хлопать глазами и отблёскивать довольной ухмылкой. — Так ты всё-таки её оттюнинговал, — цыкает он, поглаживает заветную кнопку на рулевом колесе, но сдерживается. Выбрасывать козыри так быстро — абсолютно неинтересно. Веном нагоняет аэро своими силами, и теперь лидирующая позиция больше похожа на трёхсекундное дарование — нестабильная и обрывистая. Киришиме интересно, какое выражение лица у Бакуго сейчас: в момент, когда они оба — и победители, и проигравшие. Впереди единственный, но крутой поворот, и теперь очередь Бакуго показать, на что способен его дрифт. Он вырывается вперёд, выкручивает руль и выжимает сцепление. Киришима на секунду задерживает дыхание, опьянённый адреналином. Бакуго не просто не уступает своему брату в искусстве дрифта, он делает это лучше, он делает это отчаяннее и безумнее, ему словно плевать, что машину нужно контролировать, что за процессом нужно наблюдать. Его тело будто играет на музыкальном инструменте, и делает это так блядски умело, что любой бы подумал: Бакуго родился с этим талантом. Почти не учился, ничего не осваивал, попробовал однажды и увлёкся так сильно, что довёл до совершенства, почти не прилагая усилий. Киришима был в абсолютном восторге. — Много же у тебя ненавистников, — думает он, нагоняя, пристраиваясь рядом, отрывая взгляд от дороги на опасную секунду, чтобы быстро взглянуть на тонированное окно мчащегося аэро. Бакуго беспристрастен в его мыслях, потому что скрыт тёмной плёнкой, но Бакуго обнажает клыки в жгучей усмешке, когда одними лишь пальцами переключает передачи, и это — реальность. Во всей той суматохе мыслей, Киришима забывает одну единственную деталь, которой придавал значение лишь в самом начале: Бакуго уже давно перехватил ход игры. И если сначала ему это было позволено намеренно, то теперь Киришима и вовсе потерял из виду то, что дорогой руководит не он. Бакуго изначально направлялся куда-то, и не похоже, чтобы Киришима так уж нарушил его планы. Скорее, вписался в них, как мелкая забава, развлечение для долгой скучной дороги. Но теперь пункт назначения не важен, потому что у них всё ещё гонка, у которой обязательно должен быть победитель, и даже если Бакуго действительно задумал что-то конкретное — это всё равно не имеет значения, пока они не закончат. Табличка с названием населённого пункта проносится мимо окна так быстро, что тонет в воздушном пространстве. Киришима понимает, что они прибыли в соседний город только тогда, когда навстречу им выезжает тёмно-синяя хонда, и Бакуго быстро выруливает на соседнюю полосу, не сбавляя скорости. Он игнорирует главную дорогу и всё то ненужное скопление машин на ней, сворачивает направо, вынуждая Киришиму последовать за собой. Теперь всё сложнее, теперь повсюду препятствия и неравномерное освещение, мозолящее глаза яркими вспышками. Не то чтобы это такая уж весомая причина для того, чтобы сдаться. Достаточно проиграть всего один раз, чтобы стать абсолютно неинтересным для Бакуго Кацуки — он хорошо это осознаёт. Бакуго дрифтит на поворотах, красуется и дразнится. Киришима выезжает вперёд, оказывается на равных совсем ненадолго, потому что теряется уже на следующем повороте. Бакуго знает дорогу и понимает, куда едет. Всё, что может сделать Киришима — это, по крайней мере, не отставать до той точки, которая покажется ему финишем. — Ты, наверное, думаешь, как же отстойно будет, если я выиграю у тебя даже в незнакомой местности, — усмехается он, переключая передачу, зажимая педаль газа и увеличивая скорость до опасной в этой зоне отметки. Если Бакуго не боится, что очередная тойота врежется в него, внезапно выехав из-за угла, то какого чёрта должен бояться он? Бакуго поглядывает в боковое зеркало, но Киришима об этом никогда не узнает. Он выкручивает руль и несётся вперёд, отблёскивая оранжевым бампером в ярком свете фонарей. Раз уж так вышло, что за ним увязались, он мог бы, по крайней мере, обеспечить радушный приём на сегодняшний вечер. — Какого чёрта ты там возишься? — вслух спрашивает Бакуго, выезжая на последний участок дороги. Киришима мысленно подмечает, что финишная прямая найдена, и позволяет веному прибавить скорости, чтобы сравняться с резвым аэро. Впервые Киришима видит серпантинную дорогу на прямой плоскости, завершающуюся несколькими широкими кругами — идеальная площадка для дрифта. В конце — утопающее в разноцветных огнях здание, знакомая цветовая гамма и что-то очень-очень людное, гремящее, гулкое. Аэро делает очередной рывок, оканчивает прямой отрезок и выходит на дрифт. Веном подгазовывает и решает удивить следом, захватив всеобщее внимание с самого начала. Они сходятся в парном дрифте, красиво и синхронно, словно делали это уже сотню, тысячу раз. Киришима идеально просчитывает то, что просчитать невозможно. Он понимает стиль вождения Бакуго, он присоединяется к нему, читает и воспроизводит его в собственных движениях. Подстраивается, повторяет, ускользает следом и выкручивает руль в ту же секунду. Не видит, но чувствует, словно играет и знает, в какой конкретно момент ему нужно вступить. — Да, вот так, — улыбается Киришима, не отрывая взгляда от лобового стекла. — Смотри на меня. Смотри на всё то, что я собираюсь тебе показать. И он хорош. Он блядски хорош, как бы не хотелось этого признавать. Он поднимает вокруг облака дыма, утопающие в ярких фиолетовых огнях, он сплетает цвета воедино, когда едва ли не прислоняется корпусом, оставляя небольшой зазор, который держит в напряжении, потому что так интереснее. Он заставляет время замедлиться на каждом повороте, застыть в моменте красивой картинкой, исчезнувшей во взмахе ресниц. Он настолько хорош, что это почти непростительно. Нет победителей. Нет проигравших. Есть затаившееся дыхание и неугасающий огонь в глазах, и Киришима здесь для того, чтобы проверить, у кого он горит ярче. Огни прыгают по жёлтому веному, отсвечивая зелёным, перетекая на оранжевый аэро и сплетаясь с фиолетовым, блёкло-синим, уползая куда-то далеко, чтобы раствориться вместе с дымом. Никто не выходит из тачки, хотя к ним уже направляется небольшая толпа с восхищёнными выкриками. Этот дрифт — заслуга Киришимы в большей степени, но его тачка им не знакома, поэтому они ошиваются вокруг аэро до того момента, пока Бакуго не выходит из неё, внимательно оглядывая чёрные длинные следы от шин. Он может представить себе их температуру теперь, когда они дрифтом преодолели такой протяжёный отрезок. — Ничего не хочешь мне сказать? — Киришима выходит следом, опирается локтем на кузов, выпуская подсветку салона из открытой дверцы. Приковывает любопытные взгляды, пристально рассматривающие новое лицо не просто очередного уличного стритрейсера, а настоящего профессионала. Бакуго поджимает губы, кивает несколько раз быстро и неосязаемо, соглашаясь. Да. Да, это так. Ему действительно есть, что сказать. — Выглядишь сегодня просто отвратно, — Киришима опускает голову с разочарованной ухмылкой. Что ж, этого следовало ожидать. Но он машет рукой, садясь в машину, приглашает Киришиму проехать следом, и они оба колесят вперёд добрых сто метров, а потом паркуются внутри ограждённого дырявой сеткой участка с железными квадратными помещениями по краям. Бакуго выходит первым, проходит вперёд, путаясь в густой толпе, утопая в красном свете обширной неоновой вывески, висящей на столбе. Они кличут это место Чайна-тауном, но у него нет ничего общего с китайским кварталом: это один обширный участок с парковкой и парочкой заброшенных гаражей, а азиатов среди его обитателей так мало, что почти не сыщешь. Кроме того, они называют свою группировку прозвищем жителей Новой Англии, и все эти факты вместе выглядят, как что-то неимоверно абсурдное. Но кто он такой, чтобы им об этом говорить? Киришима часто выезжает за пределы города, часто колесит по длинным далёким дорогам, бывал в этом округе уже десятки раз, но никогда не совался в эту местность. Какой болван вообще решит, что заявиться на территорию чужой группировки — это хорошая идея? — Сегодня ты здесь со мной, так что никаких проблем возникнуть не должно, — толпа редеет, уходит дальше, и Бакуго собирается последовать за ней. — Развлекайся как угодно, только не липни ко мне и не маячь перед глазами. Не хочу весь вечер видеть твою рожу. Хорошо бы поинтересоваться, что вообще Бакуго забыл на чужой территории, зачем тусуется с другой группировкой и что собирается делать сегодня, но он, кажется, не в настроении отвечать на вопросы сейчас. Никогда не в настроении. Киришима опирается спиной о багажник, исподлобья оглядывает двух девушек, подошедших к Бакуго, покусывает внутреннюю сторону щеки, что-то увлечённо обдумывая. — Ты тоже, — слышит он со стороны. Тихий голос теряется в громком гуле музыки, но он успевает расслышать его до того, как земля исходит дрожью от очередных басов. Низкая девчушка с пластиковой баночкой красной краски в руках ожидающе поглядывает на него. — Я тоже что? — приветливо улыбается Киришима. Он знает, как действовать в таких ситуациях. Девчонка кивает на тех самых девушек, выводящих кисточкой что-то на щеке Бакуго. Только тогда Киришима замечает иероглиф на её собственной щеке и выгибает губы в букве «о», ныряя в осознание. — Это традиция такая? — Что-то вроде, — пожимает плечами она, продолжая разглядывать происходящее неподалёку. В отличие от Киришимы, иероглиф на щеке Бакуго выведен чёрным. — Все, кто приходят сюда, должны быть помечены. Какой иероглиф ты хочешь? Просто выбери слово, а я напишу его на китайском. Она не похожа на китаянку, и дело даже не в смешанной крови, но разве обязательно ею быть, чтобы знать китайский? Допустим, Киришима может доверить ей перевод и письмо, ведь обозначить их достоверность здесь всё равно никто не сможет. Глупое условие для глупых людей, пусть просто признают, что они считают это крутым и клёвым — и в этом вся причина. Тем не менее, Киришима подходит к вопросу серьёзно. Он тщательно раздумывает над словом, но ещё тщательнее пялится на Бакуго, зачёсывающего волосы назад, чтобы те не лезли в ещё не засохшую краску. — Эй, сестрёнка, а что написано у него на щеке? — спрашивает Киришима. Ей даже не нужно оборачиваться, чтобы ответить: Бакуго всегда выбирает один и тот же иероглиф. — «Жизнь». Это означает «жизнь». Киришима вскидывает брови, переводит взгляд на густую красную краску и продолжает задумчиво кусать губы. Ему приходится немного согнуть колени, чтобы опуститься к её уровню глаз и позволить ей достать до своей щеки. — Тогда я хочу иероглиф, обозначающий «смерть», — он не суеверен, плюет на все мифы о том, что не стоит шутить со смертью, не стоит смеяться ей в лицо, особенно, если ты гонщик, если ты привык играть с адреналином, а после лететь с ней рука об руку без какого-либо страха в глазах. Она не спрашивает, не задаёт лишних вопросов и принимается за дело. Теперь они — диаметрально противоположные, прямо как в жизни. Теперь они нераздельны в своём понимании, несуществующие друг без друга образы. Теперь они — начало и конец. Кто-то предлагает разбавить скучную атмосферу и подрифтовать — все хотят повторить увиденное, все абсолютно уверены, что сделать это так же красиво, как сделал Киришима, легко и просто. Все хотят показать, на что способны. Бакуго скучающе пялится в телефон, пока девчушки что-то завлекающе шепчут ему на ухо, а толпа заядлых гонщиков предлагает к ним присоединиться. Киришима уходит, чтобы рассмотреть территорию получше. Он замечает этот недоумевающий взгляд со стороны Бакуго, и усмехается почти незаметно — Бакуго слишком старательно пытается его скрыть. Гаражи явно не тянут на заброшенные, обустроены красиво и пёстро, колышутся на ветру китайскими фонариками, покрывающими весь потолок, отблёскивают красным в таком же неоновом свете, проникающим сюда извне, расползающимся тонкими лучами из небольших дырок в железных стенах. Киришима давно не видел таких просторных гаражей, которые могли вместить в себя, по крайней мере, пять тачек. Он проводит рукой по стене, внимательно оглядывая, как в ярких тонах тонут пальцы, как покрывается неоновым светом рукав его чёрной толстовки и торчащие из-под капюшона красные волосы. Он вполне мог бы слиться с обстановкой, если бы захотел. Красный ему по душе. — Тебе идёт красный цвет, — подтверждает его мысли та самая девчонка, рисовавшая иероглиф несколькими мгновениями ранее. Киришима оборачивается, слегка склоняя голову набок, взгляд его — не читаем, без прежних улыбчивых огоньков внутри. На фоне пёстрой красной стены весь его образ отдаёт скользким хитрым естеством, но она почти не заостряет на этом внимание. — Мне говорили, — он возвращает себе прежнюю улыбку, будто этой секундной жестокости в глазах не существовало вовсе. — Пришла устроить мне экскурсию? У вас тут довольно миленько: китайские фонарики, красные тона повсюду, неоновые вывески. «Янки» — так ведь называется ваша группировка? Откуда желание уйти в восточный стиль у жителей южного штата? — Мы обычные обыватели. Всё здесь было сделано ещё до нас, мы же используем это место для сборов, потому что оно удобное и находится на стыке дорог, свободных от копов. Кто-то обустроил всё с идеальными условиями для уличных гонщиков, но, в конечном итоге, покинул это место. Никто и не говорит, что оно изначально наше, но мы поддерживаем его и используем. Разве это плохо? Если Бакуго здесь ради того, чтобы добыть информацию о назойливых и наседающих китайцах, то он знатно проебался. Но Бакуго здесь не ради этого, и у Киришимы есть тысяча причин подозревать, что он и вовсе здесь довольно частый гость. — А эти иероглифы? — спрашивает он, отворачиваясь обратно к стене. Девчонка подходит ближе, становится рядом и рассматривает выведенные чёрной краской узоры на стене вместе с ним. — Смотрятся круто, — ах, он так и знал. — Дают понять, что ты внутри всего этого: этой суматохи, этой жизни; что ты побывал здесь и прожил ночь вместе с нами. Они настоящие. Не думай, будто мы выдумали их и нарисовали первое, что пришло в голову. Киришима усмехается: — Я знаю. Я уже проверил. Она отходит назад через несколько минут, разворачивается и зовёт с собой, выскальзывая из роя красных бумажных фонариков, бредя вперёд по сухому асфальту навстречу неоновым отблескам, пока где-то неподалёку визг шин поднимает облака густого дыма и наполняется ночными возгласами впечатлённой толпы. Бакуго нет, или он скрыт от чужих взглядов скучковавшимся народом, но он не ошивается около своей тачки, а пропадает там, куда не доходят яркие красные лучи. Киришима заворачивает к продолговатому строению, на этот раз бетонному, с высоким потолком и крошащейся отделкой. Дверной проём зияет пустотой, будучи лишённый какой-либо двери, с окнами такая же история. Кроме дыр в стене нет ничего, и именно это помогает яркому свету пробраться внутрь и озарить огромную пустую стену, расписанную самой масштабной фреской из всех тех, которые Киришима когда-либо видел. Распустившимися бутонами по всей стене расползаются алые розы, лозы с острыми шипами окутывают углы и уползают к потолку, а в самой середине прекрасное бледное лицо молодой девушки, облачённой в красный свадебный наряд, искажается в страдальческой гримасе — лозы окутывают её тело, замершее среди всего океана роз так, что становится неясно, тонет ли она в них или падает вниз добровольно, понимая, на что обрекает себя. — Эта картина называется: «Любовь, погубившая империю». И мне всегда казалось, будто всё это место построено лишь ради неё одной. Киришима не отрывает взгляда от ярких, словно настоящих, цветов, чувствуя себя чем-то маленьким и незначительным по сравнению с таким огромным и впечатляющим творением. Игра света преображает картину, захватывает её отрывками и переносит на всю поверхность, отражая происходящее в подсознании так, что кажется, будто и сам находишься внутри, будто чувствуешь бархатные прикосновения нежных лепестков и впивающиеся в кожу шипы, обрамляющие всё тело плотной цепью. На протяжное мгновение он даже перестаёт дышать, а взгляд его больше не бегает по поверхности, а застревает в одном месте, когда восхищение преобразовывается в снующие по спине мурашки. — Хорошее название, — произносит Киришима, пряча руки в карман толстовки. — У меня ощущение, что я с ним ещё столкнусь. Он улыбается загадочно, но почти неуловимо, непроглядно во всём этом обилии красок и света. Она выходит первой. Он не торопится. Снаружи под звуками мотора глохнет музыка, теряется на фоне громких возгласов, обратного отсчёта и неясных порицаний в сторону очередного провала. Первым делом после того, как Киришима всё же настигает свою тачку, оставленную в стороне на игнорируемом толпой участке, он выуживает оттуда банку спрайта. Бакуго находится так же быстро, как и теряется из виду. Он здесь, но ему не интересно ровным счётом ничего, и он даже не собирается проходиться оценивающим взглядом по подобиям трюков, в которые каждый пытается превратить свой заезд. Здесь нет гипер- или суперкаров, здесь обычные оттюнингованные тачки, но разве они не самые интересные? — Держи. Вот тебе немного домашней атмосферы, — говорит Киришима, протягивая банку спрайта, подходя ближе и опираясь поясницей о бампер точно так же, как стоящий рядом Бакуго. В конце концов, Киришима не давал никаких обещаний, он даже не кивнул в согласии. Бакуго был единственным, кто принял условие «я тебя сюда проведу, но ты весь вечер меня не трогай». Его лицо по привычке нахмуренное и напряжённое, и при взгляде на банку спрайта оно становится ещё раздражённее. Киришима находит это забавным. Желваки играют под чёрным тонким иероглифом, когда он сжимает челюсти и выгибает бровь. — Откуда мне знать, что она не отравлена? — на полном серьёзе спрашивает Бакуго, кивая на банку спрайта. В его руках всё ещё белым экраном подсвечивает телефон, и он засовывает его в карман, блокируя, оставляя лишь единственные лучи блёклого красного света частицами парить в прохладном воздухе. — Ты серьёзно? Она же закрыта, — смеётся Киришима. Бакуго не двигает ни единой мышцей лица, чтобы показать — да, он серьёзно. — Окей. Я могу сделать первый глоток, если хочешь. Киришима открывает банку с характерным шипением, выпуская пузырьки газа наружу. Он не двигается, выжидающе смотрит на Бакуго, чтобы услышать ответ, и Бакуго скрещивает руки на груди: — Да, хочу. Он не шутит, это не в его стиле. Лицо Бакуго серьёзное, и даже прежние задорные огоньки гаснут в зеницах, напоминая то самое выражение лица его брата — такое же холодное, равнодушное и не терпящее неповиновения. Киришима останавливается лишь на секунду, засматриваясь на такое непривычное для Бакуго спокойствие. — Ты мне не доверяешь, или это я тебе так нравлюсь? — улыбается он, намекая на косвенный поцелуй, делая глоток и возвращая банку обратно. Услышать что-то вроде «оставь себе» будет вовсе не неожиданностью, особенно после всего того, что Киришима только что сказал. Но Бакуго не спешит отказываться. Сначала он останавливает взгляд в одной точке, и Киришима понимает, что он рассматривает его щеку, обводит глазами иероглиф и пытается понять, сталкивался ли он с этим ранее, пытается понять, что он означает. Киришима неосознанно возвращает ему взгляд, потому что теперь у него есть возможность разглядеть написанное поближе. Осознание того, что Бакуго, наверное, и представить себе не может, что сегодняшним вечером они неделимое целое, улыбкой трогает его губы. Быть в неведении — это в какой-то степени даже возбуждающе. Бакуго делает глоток, забирая банку из рук Киришимы. Согласие — это даже более неожиданно, чем отказ с его стороны, но Киришима не подаёт виду. Он трёт влажные пальцы с липким холодком на них, оставшимся после прохладной жести, а затем засовывает их обратно в карман, отворачиваясь. Спустя всё это время до него, наконец, доходит, что Бакуго здесь совсем не ради того, чтобы потусоваться с левыми ребятами. — Кого ты ждёшь? С кем у тебя гонка сегодня? — это элементарно, потому что так живут и выживают все уличные гонщики, хотя не то чтобы Бакуго это по-настоящему требовалось. У него и без того огромная куча денег, так что причин гонять на них нет, но он гоняет. Потому что на что, как не на них? Он не спешит отвечать. Более того, совсем не собирается это делать, и это очевидная реакция, Киришима лишь медленно кивает куда-то в пустоту. Это не первая гонка Бакуго с кем-то из здешних, и это объясняет то, почему все здесь осведомлены, кто он такой, но не объясняет, почему они принимают его за своего, хотя он и приезжает, чтобы посоревноваться. Тоже впечатлились той ездой, которую он демонстрирует? Киришима терпеливо ожидает ответа, но он не звучит. Бакуго делает глоток спрайта и неотрывно смотрит вперёд, пока неоновые лучи скользят по чёрной краске на лице, забираются под куртку и теряются где-то у затылка. Ответ настигает его сам по себе, когда яркий свет фар пронзает отрезок сухого асфальта. Красная феррари — экстремально-гоночный премиум-суперкар — проезжает вперёд по освободившемуся участку, издаёт два коротких гудка, оповещая о своём присутствии, и останавливается недалеко от оранжевого аэро. Бакуго неосознанно сжимает челюсти. Феррари выглядит эффектно, красиво и солидно, а кроме впечатляющей оболочки имеет самый мощный V8 двигатель, выжимая из себя триста сорок километров в час на максимальной скорости. И хоть бакуговский аэро в теории может во все четыреста двадцать — это ещё не показатель, потому что никто не знает, что под капотом у феррари так же, как никто не знает, что за собой скрывает тюнинг аэро. — И ты собираешься гонять с ним, потому что…? — выгибает бровь Киришима. Не то чтобы ему так уж интересно, как Бакуго связан с этим парнем, но обыватель простой группировки, собранной из уличных гонял, не может позволить себе грёбанную феррари за двести восемьдесят тысяч евро. — Потому что он предложил, а я не отказался, — Бакуго мнёт пустую банку спрайта и отбрасывает её в сторону. Ну, конечно. Так происходит всегда: кто-то предлагает, а Бакуго не отказывается. Он никогда не отказывается. Это «кодекс гонщиков» в его понимании — несуществующая сводка правил. Хотя правила — это совсем не то, что подходит Бакуго Кацуки. Народ кучкуется за пределами обываемой территории, заслоняет падающий свет неоновой вывески, словно специально распределяется по обочине равными частями и ждёт, пока на дорогу выедут оба суперкара, чтобы начать гонку. Киришима упускает тот момент, когда серьёзное лицо Бакуго перестаёт маячить перед глазами, а сам он садится в аэровский салон, утопая в красных лучах в последний раз для его восприятия. Он не говорит ничего, ничего не объясняет. Он и не должен. Киришима собирается выяснить всё после того, как гонка будет успешно им выиграна. Грид-гёрл становится посередине и оглядывает обе тачки внимательным взглядом. На её щеке причудливый сложный иероглиф — такой же красный, как и у Киришимы. Аэро раскручивает двигатель, и феррари рычит неподалёку, чтобы не отставать в производимом впечатлении. В мгновение, когда до старта остаются считанные секунды, вся толпа по привычке синхронно задерживает дыхание и создаёт такую мерцающую тишину, что можно услышать шум камней, ударяющийся друг о друга на разбитой обочине. Они стартуют одновременно и едут на равных так долго, пока не исчезают из виду в тёмной непроглядной пустоте, усыпанной светом дальних фонарей. Дальше всё идёт, как обычно: начинает работать система ставок, в которой отрываются обычные зрители, и в этом весь грёбаный смысл. Теперь уж можно понять, почему Бакуго тут принимают за своего — он приносит им бабки, хотя ему на этот факт абсолютно плевать. Он стоит в стороне без желания подходить ближе и вслушиваться в имена, пока его не начинает смущать один единственный факт: он не слышит среди них имени Бакуго. Почти никто не ставит на Бакуго. Взглядом Киришима находит знакомое лицо и подходит ближе к низкой девушке, доброжелательно улыбаясь. — Сестрёнка, скажи, разве Бакуго обычно не побеждает в подобных заездах? — она оборачивается, отрываясь от диалога с подругами. Теперь её длинные чёрные волосы собраны в хвост, открывая обзор на ворот фиолетовой мастерки. Киришима замечает мелкую жёлтую надпись, иероглифами вышитую над карманом у груди. — Всё верно, — кивает она, а потом оборачивается на худощавого парнишку, принимающего ставки, и понимает, что на самом деле Киришима имеет в виду. — Сегодня он не победит. Никто не гоняет с этим парнем, потому что он не играет по-честному. Говоря по правде, он не играет вообще. У него много грязных приёмчиков. Повисшую тишину разрывает гулом двигателей, рой мотоциклистов проносится едва уловимой тенью, мчит вперёд так быстро, словно гонится за кем-то, появляясь слишком неожиданно, появляясь аккурат в тот момент, когда аэро и феррари покидают прилегающую территорию. Он понимает, что это означает. Мотоциклисты — грёбаная поддержка феррари, которая перестраховывается помощью извне, чтобы быть окончательно уверенной, что в необходимый момент она сможет столкнуть аэро с дороги. Киришима хмыкает, но не отвечает. Он кивает в благодарность за ответ, быстро избавляется от улыбки и проходит мимо, поправляя капюшон чёрной толстовки. Рановато идти на финишную прямую, но он идёт, чтобы занять место в первом ряду и увидеть финал собственными глазами. До неё добрых пятьсот метров, а сам Бакуго приедет не раньше, чем через двенадцать минут, так что он замирает на полпути, ещё раз оглядывая стены, скрывающие прекрасную алую фреску, а затем продолжает шагать, слегка ссутулившись, спрятав взгляд под чёрной тенью капюшона. Бакуго знает, на что идёт. Он безумный, но вовсе не глупый. Он знает, чего ожидать от себя, и к чему быть готовым от соперника, он не полез бы на рожон так бездумно и беспечно. И Киришима совсем не из тех, кто оправдывает незаслуженно. — Вы друзья? — она нагоняет его, когда до финишной прямой остаются считанные метры. Не совсем навязчиво и почти нелюбопытно, Киришиме следовало бы быть с ней дружелюбным, раз уж больше они никогда не встретятся. — Вы с Бакуго друзья? Ты спрашиваешь о нём, потому что волнуешься? Она неплохая: не особо эмоциональная, не особо улыбчивая, но сдержанная и сошла бы за хорошего друга, если бы реалии Киришимы действительно были такими, какими он их преподносит. Но всё не так, а это место не его пристанище, и путь сюда заказан, потому что само по себе оно не представляет никакой важности и не несёт в себе ничего, кроме скучной тусовки скучных неперспективных гонщиков. — Вряд ли нас можно назвать друзьями, — вздыхает он, замедляясь, приподнимая голову к небу, чтобы помочь прохладному ветерку пробежаться по щекам и лбу. — Мы, скорее, старые знакомые, хотя и это не особо подходящий вариант, но он нравится мне больше всех, так что оставим его. Постройки вместе с ограждением остаются позади, красный свет перестаёт залегать тёмными тенями в складках одежды, и не остаётся ничего, кроме прохладного ветерка, колышущего траву на обочине по обеим бокам широкой протяжной трассы. Нет ничего лучше пустого пространства в месте, где чувствовать себя единым целым с чем-то великим и завораживающим хочется больше всего, где взгляд не отвлекается ни на что, кроме пролегающей на сотню километров дороги, а адреналин смешивается с кровью в безумном танце, заставляя прочувствовать весь спектр существующих эмоций одновременно. — Знаешь, ты довольно странный, — она смотрит под ноги, останавливаясь. Сзади уже подтягивается толпа, шагая неторопливо и вальяжно, растягивается на десять метров и бурно обсуждает ещё неизвестные итоги. Все становятся в ряд и поглядывают в сторону, но рыка моторов не слышно, а значит они оба ещё довольно далеко отсюда. — Наконец-то ты это сказала, — улыбается Киришима без того, чтобы перевести взгляд. Он смотрит вперёд, витая где-то далеко в собственных мыслях, он расслаблен и спокоен, словно знает исход не только сегодняшней гонки, но и всех событий в целом. — Ты сказала, что этот парень не собирается проигрывать. Что будет, если он всё-таки проиграет? Откажется выплачивать деньги, откажется отдавать тачку или всё то, на что они с Бакуго могли поспорить — вариантов было масса. Иногда азарт опьяняет, в моменты спора — подавно, но когда рациональность встаёт на место и сулит тебе долгие муки совести за спущенные тормоза, не остаётся ничего иного, кроме как вернуть свои слова обратно грубой силой. И всё оказывается так, как Киришима и предполагает, но как не озвучивает, потому что это «на крайний случай». — Скорее всего, он его застрелит, — и не то чтобы она шутила. Киришима смотрит из полуопущенных век и не говорит ничего. Капюшон прикрывает большую часть его профиля так, что разглядеть выражение лица становится почти невозможным. Но сейчас не до этого. Кто-то с краю кричит о том, что обе тачки приближаются, и в воздух взмывает приглушённое чистое рычание мотора, не разбавленное никакими лишними звуками, вроде маячащих на горизонте мотоциклистов или прочей ереси под ногами. Это не сработало. Бакуго здесь, почти у финиша, потому что это не сработало. Они двигаются рука об руку, синхронно и быстро. Чересчур напряжённый момент для тех, кто ожидал, что Бакуго сольётся ещё на середине пути и не доедет до финиша вовсе. Но аэро здесь, сияет глубокой царапиной на бампере и помятым боковым зеркалом — грёбаный феррари не испугался повредить новенькую полировку и таранил, как вне себя. Но Бакуго не из тех, кто сдаётся под напором. Он из тех, кто удваивает давление и возвращает его сопернику. Последний участок дороги словно самый длинный по времени, самый волнующий и напряжённый. В такие моменты перед глазами остаётся только картинка, а все звуки тонут в водяной толще. И Киришима знает, что там, за рулём, ты чувствуешь то же самое, ты видишь дорогу, но не видишь людей по краям, ты слышишь звук собственного сердцебиения где-то горле, но не слышишь даже протяжный вой двигателя, гоняющего твою тачку на огромной скорости. Время измеряется в выдохах, дыхание учащается из-за обильного выброса адреналина, а грудная клетка сжимает ноющей болью в предвкушении. Последний выдох перед тем, как задержать дыхание, — последний рывок, когда время, наконец, отмирает и проносится полосой так быстро, что не успеваешь даже моргнуть. Аэро обгоняет феррари на три десятые секунды, обанкрочивая добрую половину толпы прогоревшими ставками. Оба суперкара останавливаются в конце дороги, уходящей к заржавевшей сетке и неоновой красной вывеске на столбе, и толпа устремляется к ним, оставляя позади угрюмые кислые мины проигравших. Чуть позже они превратятся в агрессивно настроенное скопище, взятое под контроль системой запоздалой рациональности, но об этом уже никто не будет вспоминать. Киришима внимательно наблюдает за обстановкой, словно пытается предугадать все возможные варианты событий. Он смотрит исподлобья, бегая зрачками по обеим тачкам, водители которых всё ещё не выходят. Это нормально — момент возвращения в реальность из адреналиновых трипов всегда занимает продолжительное время, давая возможность, по крайней мере, привести дыхание в норму. Бакуго не совсем уж волнует сбитое дыхание и возвращение в какую-то там реальность, поэтому дверь аэро открывается первой — резко, сильно, сразу давая понять о настроении своего хозяина. Толпа приветствует победителя, выкрикивает похвалу и выражает восхищение непонятными возгласами, но всё, что делает Бакуго, — преодолевает расстояние до феррари несколькими широкими шагами и открывает незапертую дверь, вываливая водителя путём захвата за воротник серебристой куртки. И это неожиданно, это явно не то, к чему можно было бы подготовиться, поэтому владелец феррари отчаянно цепляется за сидение, за чёрный пистолет, оставленный на нём, приготовленный специально на случай, если что-то пойдёт не так. Что ж, всё пошло не так. С Бакуго всё всегда идёт не так. — Грёбаный мудак, — выпаливает он, заряжая кулаком по щеке с широкого размаха. Валит на землю, продолжая поддерживать за смятый ворот куртки. — Ты просто грёбаный мудак. Какого хрена ты сделал это? Киришиме интересно, на что конкретно намекает Бакуго: на толпу мотоциклистов, на огромную царапину его новенькой тачки, на смятое боковое зеркало или на то, что тот собирался сделать в самом конце, используя это, как крайний случай? Толпа не предпринимает ничего ровным счётом, останавливается в стороне, словно предполагала подобное развитие событий ещё в самом начале. Киришима тоже не двигается с места. Глупо было предполагать, что Бакуго понадобится подстраховка. Разве у него не было тысячи таких случаев или около того? Слетевшие с катушек противники вполне в его вкусе. — Ты должен мне бабки, — шипит Бакуго, одёргивая ворот резкими толчками. На последнем он выпускает его из рук и приподнимается с земли, вытряхивая ладони друг о друга и забирая с сидения малокалиберный ствол. — Надеюсь, ты помнишь, что случается с должниками. Он садится обратно в тачку, кидая пистолет на соседнее сидение, а потом выруливает на парковку, пряча истерзанный аэро в снующих повсюду красных неоновых лучах. Народ медленно бредёт обратно на стоянку, перешёптываясь и откровенно обсуждая неудачный итог гонки. Киришима остаётся на месте. Когда вокруг него не оказывается ни единой души, а владелец феррари вымещает всю злость на новенькой тачке, ударяя лаковыми туфлями по покрышкам и пачкая ладонями остатки полировки, Киришима подходит к нему ближе с привычной улыбкой на лице, но холодными, пугающими глазами. — Я бы хотел с тобой поговорить. Бакуго выкуривает сигарету прямо у фрески, смотрит на неё сквозь медленно тлеющий огонёк и едва сдерживается, чтобы не затушить о цветущий нарисованный бутон. Завтра надо будет отвезти аэро к Каминари и окончательно разобраться с этим ублюдком, но сегодня хочется просто очистить голову. Это не то, что ему нужно. Эта гонка не то, что ему нужно. Он не чувствует ничего, кроме терзающей злости. В груди нарастает смутное тревожное ощущение, впивается в лёгкие такими же шипами, как и те, что купаются в неоновом свете напротив него. Есть один человек, которого он ищет. Один человек. — Ты знаешь, говорят, что это идеальное место для поцелуев, — голос сбоку вторит ехидным смешком, и что-то Бакуго это напоминает. Киришима возникает бесшумно, словно подкрадывается, на щеке у него чёткий тонкий иероглиф и ещё что-то, похожее на мелкие капли. Это не так, у этого места нет ничего общего с поцелуями, но Киришиме нравится выводить Бакуго из себя, особенно сейчас, когда со стороны он выглядит таким разочарованно-умиротворённым. Ничего личного, хочется просто растормошить, как раньше, чтобы увидеть привычное выражение лица. — Это что, кровь? — Бакуго выгибает бровь, игнорируя предыдущую реплику, и Киришима прижимает пальцы к своему лицу, а потом подносит их ближе к глазам, будто пытается рассмотреть. Улыбка не гаснет на его губах, но он не отвечает на вопрос, не соглашается и не отрицает. Бакуго не будет спрашивать, чем он занимался. Музыка слышится сначала приглушённо, но позже становится громче, перекрывает повисшую тишину и проникает внутрь вместе с частицами света, которые так красиво отражаются в приподнятом внимательном взгляде. У Киришимы ощущение, что Бакуго всё понимает, знает даже то, что значит выведенный символ на его щеке, но не оглашает, намекает лишь пристальным вглядыванием и ждёт, пока Киришима заговорит об этом сам. — Какого хрена ты так за меня зацепился? — спрашивает Бакуго, отворачиваясь. Это не нормально, никто так слепо не следует за другим просто потому, что ему нравится стиль его езды. Он понятия не имеет, что для Киришимы «нормально», знает только, что он первый и единственный человек, не боящийся интересоваться им чуть больше, чем необходимо. — Я оправдываю нездоровый интерес только крайне херовыми целями, так что тебе лучше отступить, если это действительно так. — Смотря, что в твоём понимании значит «херовые цели», — пожимает плечами Киришима. Справедливо. Бакуго направляет на него испепеляющий взгляд, играет желваками и машинально напрягает плечи. Его зрачки медленно бегают по чужому лицу, опускаются к подбородку и снова подпрыгивают к глазами, предупреждающе сужаясь. Киришима отвечает улыбкой, вылавливая взгляд, возвращая его, но по-другому — с искоркой неподдельного интереса, хитрой увлечённости, не резкий, а плавно скользящий, останавливающийся у губ, намекающий. Он склоняет голову набок: — Ты мне нравишься. — Я тебе не доверяю. Киришима хмыкает, словно прочёл эту реакцию ещё задолго до того, как Бакуго её озвучил. — Ты никому не доверяешь. Бакуго не отвечает. Он поджимает губы и молча разворачивается, чтобы уйти, но такой исход событий совсем не устраивает Киришиму. Он делает резкий выпад вперёд, ухватываясь за оголённый затылок железной хваткой, разворачивая Бакуго к себе и сходу одаривая его гаденькой ухмылкой. Никакого задуманного поцелуя не происходит, Киришима едва успевает увернуться от летящего в него кулака, так что Бакуго меняет тактику, больно наступает на его ногу и ударяет коленом в лицо, когда Киришима сгибается в пояснице от боли. Он сжимает челюсти и хватается за разбитый нос, переставая шутить и подходя к ситуации по-настоящему серьёзно. Бакуго получает ощутимый удар по почкам и звенящую боль в затылке после того, как ударом его припечатывают к стене и зажимают обе руки над головой. Они оба дышат учащённо и хмурятся от боли, а возле носа Киришимы размазанная бордовая кровь сливается с выведенным на щеке символом. — Я хочу, чтобы ты произнёс моё имя, — выдыхает Киришима. Его голос хрипит, вдохи выходят короткими и колючими. Бакуго пытается дёрнуть ногой и достать его, но Киришима перехватывает её и зажимает коленом, не позволяя двинуть никакой частью тела. — Воспринимай меня всерьёз, Бакуго. Тебе лучше начать воспринимать меня всерьёз. И Бакуго не то чтобы когда-либо шутил с ним, но его слова звучат странно. Он чувствует себя в грёбаной ловушке, прижатым к грёбаной фреске с огромными пышными розами, но с грёбаными руками Киришимы, вместо колючих лоз. Он будет делать так. Он будет бить и дальше, отмахиваться и дальше, вырываться и дальше, отрицать и дальше. Он будет непоколебим, будет пускать кровь столько раз, сколько понадобится. «Смерть» на щеке Киришимы оказывается под бордовыми разводами крови, но не смазывается — краска прочно въелась в его кожу, делая их одним целым с этим понятием. — Ты мне неинтересен. Мне неинтересно ничего, что связано с тобой, — выплёвывает Бакуго, и это не срабатывает. Он может говорить, что угодно сейчас, он будет говорить, что угодно, потому что в этом вся его суть и естество. — Я знаю, чего ты добиваешься. Твоего «ты мне нравишься» не существует. Ты можешь обманывать кого угодно, но я никогда не поверю в эту хрень. Музыка отдаёт вибрациями в землю, пылает гулко и мягко, наполняет собой пространство и мельтешит в воздухе. Киришима не видит ничего, кроме любимого красного повсюду, продолжает топить Бакуго в нарисованных цветах, продолжает цепляться глазами за чёрный символ, за обозначение, которое делает их двумя половинами одного целого, которое весь сегодняшний вечер сигнализирует смыслом лишь для него одного. Бакуго делает очередной рывок, Киришима в очередной раз его пресекает. Он прислоняется ближе, наклоняется и сглатывает, обводя глазами чёрную роспись. Они оба прижаты так сильно, что могут почувствовать каждый выдох друг друга, каждый удар сердца в груди. Киришима опускает взгляд и смотрит на Бакуго с наклоном вперёд. — Жизнь только по имени жизнь, — шепчет он, заставляя Бакуго нахмурить брови в недоумении. Проскальзывающая тишина впервые такая звенящая и острая. У Киришимы больше нет причин останавливаться. Он впивается в чужие губы нарочито резко, чтобы обескуражить и не позволить их сжать. Бакуго оказывается застигнутым врасплох, а оттого злится ещё сильнее, впивается зубами и трясёт головой. Киришима не отступает, он должен был это понять. Поцелуй выходит болезненным и с металлическим привкусом на кончике языка, поцелуй выходит агрессивным, терзающим, но в этом и весь грёбаный смысл. Жизнь только по имени жизнь, на деле же — смерть. Бакуго перестаёт дёргать головой, ему больше нравится сжимать зубы на губах Киришимы, раз уж тот всё равно не отстраняется. И в какой-то момент Бакуго понимает, что тянется за этим сам, что рычит едва слышно, что выдыхает злостно и силится не прикрывать глаза. Его поясница касается холодной стены, когда футболка задирается вместе с нижним краем куртки. Роскошные бутоны опоясывают его тело, завлекают к себе, и он тонет в огромной картине под дрожащую в воздухе музыку, окутываемый красным светом со всех стороны. И он тонет. Сопротивляется, но тонет. Когда губы впиваются друг в друга горячими касаниями, когда вздохи разрывают грудную клетку и выжигают рёбра изнутри, обе щеки соприкасаются красками, стягивая свои значения воедино. И там, где начинается их поцелуй, жизнь переплетается со смертью.

***

— И почему все богачи так любят странные уродливые растения? Только посмотри, тут всё ими утыкано. Ты сам смог бы жить в таком? — Заткнись. Когда город окончательно охватывает густая тьма, накрывая полотном скучковавшиеся дома, по округе зажигается рой фонарей, но все они непривычно тусклые, мелкие и грязно-жёлтые. Изуку почти не помнит, когда ходил под ними в последний раз, когда прятался в широко распростёртой тени вместо того, чтобы выйти на яркий свет. Обилие пышных кустарников и непонятных растений, вперемешку с высокими деревьями, отбрасывают причудливые образы, шелестят на ветру влажными листьями и удачно скрывают от чужих глаз. Камеры, расставленные по всей территории, остаются позади, поблёскивая красными лампочками. — Зона С1 мне нравится. Большой радиус обзора, пересечь сложно, почти невозможно. Оставляем. Изуку ошивается за пределами чёрных вычурных ворот с золотистой окантовкой, расхаживает по округе и оглядывает местность. Когда из гаража Шото выезжает чёрная тачка, до этого Изуку не встречавшаяся, он замирает на месте и провожает её взглядом. Она не выглядит, как те дорогущие монстры, на которых обычно ездит Шото, но она почти такая же быстрая и мощная, а внизу у неё лиловая светодиодная подсветка — и это лучшее сочетание цветов из всех тех, которые Изуку когда-либо доводилось видеть. — Он уехал. Что теперь будем делать? Подождём? Интересно, этот мальчик уехал вместе с ним? В какой-то момент он даже думает, что ему почудилось, что никаких подозрительных личностей не было и в помине, что это просто игра воображения, и оно его подводит. С одной стороны, если Шото уже уехал, значит им тут делать нечего. А с другой — есть тысяча причин, по которой они могли только этого и ждать. — Хорошая возможность изучить местность. Честное слово, босс слишком о нём печётся. Будь осторожен и старайся не попасться камерам. Ему ни за что нельзя выйти на нас. Будет хреново, если они вернутся вместе, но ещё хуже — если по отдельности. Сейчас всё намного сложнее — в кромешной темноте ничего не разглядишь. Лишним будет задаться вопросом, где Шото успел найти недоброжелателей, будучи наследником одной из самых влиятельных семей Америки, поэтому Изуку задаётся другим: кто, мать вашу, имеет настолько стальные яйца, что рискнул к нему сунуться? — У меня такое чувство, что здесь кто-то есть. Ты ничего не слышишь? Копошение или вроде того? Честно говоря, я совсем не хочу с ним встречаться. Изуку беззвучно усмехается. Нашёл. Значит, действительно не показалось. И как Шото только умудрился проглядеть подобное? Пора бы усвоить, что надеяться на охрану — гиблое дело, эти позёры ни на что не годны. — Если всё так и продолжится, нам придётся вернуться сюда завтра. Нельзя заявляться с пустым докладом, я не хочу повторения прошлого раза. Пока Альфа не подаст сигнал, мы должны… — он падает вниз с характерным грохотом, хватается за живот и кашляет так надрывно, что не успевает дышать. Изуку не даёт второму опомниться, но на этот раз метит не в живот, а выше, ударяя кулаком по подбородку, чтобы услышать, как ощутимо болезненно клацает челюсть. Уворачивается от летящего в спину удара, и с разворота бьёт ногой по почке, сбивая с ног. Второго цепко хватает прямо за лицо, дёргает вниз грубым рывком и заряжает коленом по носу, после чего слегка перестраивается и бьёт этим же коленом в живот. Прежде, чем позволить тому упасть на высокую траву, он вытаскивает из кармана его чёрных джинс перочинный нож. — Как дела, псы? Я ваш Альфа, — улыбка Изуку явно не сулит ничего хорошего. Она — самая опасная из всех возможных. И если им так нужен был сигнал, чтобы свалить отсюда, то это, мать вашу, он и есть. — Вам бы получше оглядывать территорию перед тем, как её штурмовать. Кстати, вдвоём штурмовать собрались? Он присаживается на корточки, подкидывает ножик в руке, время от времени оголяя лезвие. Никто не собирается отвечать, никто не может позволить себе даже подняться с земли, застывая в немом ступоре. Изуку не нравится, когда его игнорируют. Он считает, что те, кто провинился, обязательно должны понести наказание. — Поговорим? — он склоняет голову набок и стирает с лица улыбку. — Кто вы, нахрен, такие и какого чёрта вам нужно от Шото? Изуку не спрашивает, на кого они работают — гиблое дело. Он внимательно оглядывает каждого из них, вглядывается в лица и запоминает. Если однажды пришли одни, то следом обязательно заявятся и другие. — А ты что, его личный охранник? — спрашивает один из них, видок у него намного глупее, чем у второго. И что это за шутка такая? Они серьёзно послали кого-то вроде них расследовать обстановку? — Знаете, у меня есть трое подозреваемых. И что-то мне подсказывает, что вы, парни, работаете на того, чьё имя здесь я бы не хотел видеть больше остальных. Хотя, остальные двое никогда бы не подослали к Шото таких болванов, как вы. Но вы пришли не к Шото. Вы пришли ко мне, так ведь? Настроение Изуку — переменчивость в чистом виде. Он загорается очередной улыбкой, двигается ближе, чтобы потрепать одного из них за щеку, словно дорогого сердцу племянника. Второй лишь с опаской отодвигается в сторону, пока его товарищ замирает в оцепенении не столь от жеста Изуку, сколь оттого, какую смесь безумия и опасности он излучает. — Передай Старателю, что он мог бы просто звякнуть мне в следующий раз. Не обязательно нанимать шайку бездарей, чтобы убедиться, что его сынок под моей защитой. И если он специально намеревался вывести Изуку на разговор таким способом, чтобы узнать о его решении напрямую, то в проигравших, в конечном итоге, оказался сам Изуку. Вот же дерьмо, с этим человеком просто невозможно сохранять бдительность. — Если обо всём знаешь, то какого чёрта едва не убил нас только что? — стонет самый глуповатый, потирая пострадавшую щёку. В конце концов, не мог же Изуку заняться мыслительным процессом, когда в засаде сидели двое неизвестных парней явно не с лучшими намерениями. Пришлось ориентироваться по ситуации. — Вообще-то, мы здесь ещё и систему безопасности проверяем. За это теперь тоже могут поколотить? Ты разве не знаешь его отца? — Ты ждёшь от меня извинений или что-то такое? — он выгибает бровь, скручивает нож и кидает на траву рядом. — Если это всё, то сваливайте отсюда. И не делайте так больше, или я смогу подумать, что мне позволено пресечь все ваши попытки грубой силой. Грубее, чем эта. Заходить на чужую территорию — вообще хреновая идея, и, говоря по правде, вы не больше, чем просто пушечное мясо. Подумайте о работе на этого человека в следующий раз. Прежде, чем он отправит вас на очередную миссию. Изуку выпрямляет ноги и отряхивает ладони друг о друга. В воздухе повисает напряжённая тишина, пока двое многозначительно переглядываются, поднимаясь следом. Удары Изуку не проходят бесследно, и приходится приложить массу усилий, чтобы хотя бы устоять на месте, не расшатываясь в стороны. — Почему? — в конечном итоге спрашивает один из них. Им всем стоит покинуть это место как можно скорее, чтобы не засветиться ни перед кем из прислуги или, тем более, охраны. Изуку останавливается на полпути, засовывает руки в карманы и улыбается: — Потому что фонари больше не горят.

***

Шото коллекционирует дорогие машины, катается на гиперкарах и почти не использует автомобили рангом ниже, но сегодня иной случай. Сегодня ему требуется вместительный салон с посадкой на четверых, поэтому он выбирает тойоту. Ту самую тойоту, на которой открывал для себя мир стритрейсинга, которая приносила ему первые победы и была реанимирована Каминари огромное количество раз. Чёрная тойота супра оттюнингована увеличенным радиатором, напичкана злыми турбинами, буст-контроллером, новой выпускной системой и ещё огромной кучей внутренностей, чтобы не просто выжимать из себя семьсот лошадиных сил на поршневой, а быть даже быстрее некоторых суперкаров. Лиловая светодиодная подсветка днища — чистая прихоть, идеально сочетается с чёрным корпусом и отбрасывает красивый оттенок на ровный влажный асфальт. Он не выкатывает её в свет довольно продолжительное время, почти не использует, словно специально хранит и оберегает. И хоть случай сегодня вовсе не особенный, супра, наконец, выезжает из гаража, озаряя дороги яркими фарами. Телефон Шото начинает вибрировать, стоит ему только свернуть с узкого переулка и выехать на главную дорогу, непривычно пустую для такого времени суток. — Я нашёл того, кто тебе нужен, — сходу начинает Сэро, когда Шото поднимает трубку. — Он ошивается возле того мелкого магазинчика на углу. Не уверен, что он задержится здесь надолго. — Задержи, — спокойно отвечает Шото, словно это само собой разумеющееся. Он выкручивает руль и перестраивается на соседнюю полосу, чтобы уйти направо через несколько сотен метров. — Я скоро буду, и он нужен мне там, как можно скорее. Не хочу тратить на это весь вечер. — Я не видел твоего друга здесь сегодня, — в трубке слышен его смешок, и Сэро даже не намеревается это скрыть. Возможно, он знает причину, по которой Шото не интересна сегодняшняя ночь. — Он не с тобой? Он выдерживает паузу довольно долго, но Сэро терпеливо ждёт ответа, и на его лице холодится именно та самодовольная усмешка, от которой сводит челюсти. Шото плевать на излишнюю заинтересованность — ему нечего скрывать, но и сказать тоже нечего. — Не со мной. Сказал, что у него срочные дела и ушёл раньше. Если тебя это так волнует, поинтересуйся у его близкого друга, пока будешь задерживать его для меня. Желаю удачи. Шото отключается, и Сэро не остаётся ничего больше, кроме как поглядывать в сторону белокурого паренька, переминаясь с ноги на ногу и пряча руки в карман. Он разговаривает с какой-то компанией, громко смеётся и учащённо кивает головой, затем исчезает за стенами магазина и возвращается оттуда с банкой газировки. Сэро понятия не имеет, о чём можно говорить с таким, как он, поэтому закуривает и надеется, что ближайшие пятнадцать минут паренёк не вздумает никуда свинтить. Уже через три минуты реальность жёстко обламывает его, заставляя потушить сигарету и рвануть вперёд с измученным видом. Сэро оглядывается по сторонам, понимая, что выглядит, как маньяк, но выбирать не приходится. Он вальяжно наваливается, приобнимает Нейто за плечи и устало выдыхает куда-то в пространство. Обескураженность на лице Нейто вполне можно понять, но он пытается скрасить её удивлённой усмешкой, и это лучше, чем ничего. — Привет, помнишь меня? — улыбается ему в ответ Сэро. Нейто по привычке прячет руки в карманы и склоняет голову набок. Ситуация не выглядит безопасной: они в безлюдном переулке, а Сэро — высокий амбал с жуткими намерениями, читающимися в его глазах. — А я должен? — Нейто щурится так, словно всему виной херовое освещение. Он не выглядит напуганным или обеспокоенным, скорее, наоборот. Его ухмылка не средство самозащиты. — Погоди-погоди, дай угадаю, мы переспали, и теперь ты вернулся за серьёзными отношениями? Прости, но я не строю отношений, особенно с мужчинами. Или нет… дело в деньгах? Ты когда-то одалживал у меня деньги? Сэро убирает руку и отстраняется с каменным лицом. Он слегка приоткрывает губы и хмурит брови, продолжая выслушивать всю околесицу, которую на полном серьёзе несёт парень напротив. В конце концов, Нейто щёлкает пальцами с видом внезапного озарения. — Вот дерьмо, — говорит он. — Ты же играл с нами на крыше вчера. Ты друг того парня со сплитом, колесящего на дорогой тачке. Как там тебя… Сэро? Прости, у меня много знакомств, трудно помнить лица всех и каждого, вот и приходится перебирать все возможные варианты. Он издевается, он абсолютно точно издевается, и это прекрасно видно. Нейто дерзит так, словно вчера не ползал по всей крыше в наркоугаре, а держался так солидно, что сегодня может позволить себе строить важную персону и дальше. Сэро лишь устало разминает плечи и прикрывает глаза время от времени. Боже, именно поэтому он и не хотел вдаваться в общение. — Если перебирал все возможные варианты, почему не подумал, что я просто хочу купить у тебя наркоты? Это ведь ты здесь всем помышляешь, — Сэро улыбается кончиками губ, и усмешка Нейто становится чуть более блёклой. На своей территории всегда чувствуешь себя увереннее, но отстойно, когда даже такую уверенность могут пошатнуть. — Или ты знаешь всех своих покупателей в лицо? Вряд ли так и есть. Тогда возможно ли, что ты узнал меня сразу, сочинитель? — А ты здесь за тем, чтобы это разузнать? — Нейто склоняет голову набок, бегая взглядом по уверенной стойке Сэро. Он оценивающе осматривает его снизу-вверх, и это выглядит почти оскорбительно. — И зачем тебе и твоему другу нужна эта информация? Ты ведь для него так стараешься, правда? Собираетесь открыть свой бизнес или что-то вроде того? Может, уже открыли и пробиваете конкурентов? Ни одного утвердительного предложения в этом шквале вопросов. Сэро едва ли не хватается двумя пальцами за переносицу, но сдерживается. Шумно выдыхает, поджимает губы и внимательно смотрит в глаза Нейто, пресекая его дальнейшие пристальные разглядывания. — Ошибаешься, я не собираюсь добывать никакую информацию, — он делает шаг вперёд, подходит ближе, но Нейто не отшатывается, остаётся на месте уверенно и бесстрашно. — Он собирается. Лично. И мне нужно, чтобы ты прошёл со мной. — С какой такой стати? — Нейто улыбается так, словно в ловушку здесь пойман не он, и у Сэро есть все основания предполагать, что за углом прячется, по крайней мере, трое человек с огнестрелами в руках. Его уверенность не мнимая, а вполне настоящая, но у неё нет оснований, а подобным Сэро не перехитришь. Он подкидывает выкидной нож в руке, вынимая его из кармана штанов. Вполне себе причина. Нейто стирает ухмылку с лица и расслабляет веки, поглядывая на небольшой ножик. Серьёзно, чувак, это даже не грёбаный пистолет. Но Сэро не любитель пистолетов и оружия в целом, просто бывают ситуации, требующие исключения из правил. Шото постукивает по рулю в ожидании, тишина для этого места такая же непривычная, как и отсутствие зеленоволосой макушки, маячащей среди толпы. Может, дело в том, что они отъехали слишком далеко от места действий, а может, сегодняшний вечер действительно был спокойнее предыдущих. Он паркуется в узком переулке, явно для этого не предназначенном. На одной из стен красным баллончиком выведена широкая потёкшая надпись: «Я отправился в центр города и не смог вернуться». Шото не из тех, кто думал, будто никогда не окажется в подобных местах. Он из тех, кто ошивался в них с самого начала, и все об этом знали. Здесь темнее, чем обычно, тусклый свет теряется в щелях, падает на лобовое стекло блёклым отпечатком, но играет разноцветными оттенками у крыш невысоких зданий, за поворотами и в дверных проёмах. Тойота создаёт под собой свой собственный отблеск красивых лиловых лучей, и этого достаточно, чтобы и дальше не выныривать из привычной реальности, наполненной неоновыми волнами. Сэро постукивает двумя пальцами по стеклу, и Шото открывает машину. Видимо, добровольно привести его сюда всё же не получилось, поэтому Сэро делает вид, будто по-дружески приобнимает Нейто за плечи с приветливой улыбкой на лице, но как только дверь тойоты открывается, он пихает его внутрь грубым толчком и стирает любой признак дружелюбия со своего лица. Нейто не отмалчивается, выпускает едкий комментарий, но Сэро уже давно перестаёт обращать на это внимание и садится рядом, позволяя Шото одной кнопкой запереть все двери. — Прекрасно, — хмыкает Нейто, двигаясь ближе к окну. — Раз уж мы все в сборе, а твой грубый друг ввёл меня в курс дела, то почему бы нам сразу к нему не перейти? Я дам вам информацию, если ответите, зачем она вам нужна. Шото поглядывает в зеркало заднего вида, где Сэро просто пожимает плечами, мол, я говорил ему, что в его ситуации ставить условия — херовая идея, но, как ты думаешь, прислушался ли он ко мне. Он отводит взгляд обратно, понимая, что отвечать за чужое поведение, к сожалению, не представляется для Сэро возможным, поэтому брать с него спрос бесполезно. — Я не буду отвечать, — спокойно говорит Шото. Его телефон вибрирует входящими сообщениями, но он игнорирует их, не желая думать ни о ком из семьи сейчас — они достаточно начудили несколькими часами ранее. — О, — Нейто выгибает бровь, складывает руки на груди и улыбается подозрительно широко. — Не боишься, что я выдам Изуку твои планы и расскажу, за чем ты здесь охотишься? Думаю, ты будешь не в восторге, раз уж намереваешься провернуть всё тихо и гладко. Сэро не вклинивается в разговор. Знает, что не стоит. Особенно, когда кто-то разговаривает с Шото в таком тоне, совершенно не переживая за свою сохранность и жизнь в целом. Единственное, что остаётся Сэро — кидать неодобрительные взгляды, как и каждый грёбаный раз. Его окружает слишком много бесстрашных самоубийц, честное слово. — Ты меня не понял, — с нажимом произносит Шото, кладёт локоть на подголовник и разворачивается лицом к Нейто, исподлобья разглядывая его фальшивую ухмылку. — Мне плевать на то, узнает об этом Изуку или нет. С чего ты вообще взял, что это должно меня останавливать? Ты выдашь мне всю грёбаную информацию прямо сейчас, если не хочешь, чтобы в твоём лбу оказалась дыра. У меня нет времени на тебя и твои блядские игры. Я не тот, с кем ты вообще можешь в них играть. Он чеканит всё медленно, но ядовито, сжимает челюсти, не прерывает зрительного контакта. Шото не понаслышке знает, как эффективно бывает психологическое давление. Вот и сейчас: оно, наконец, стирает самодовольную усмешку с лица Нейто, заставляет его остепениться и настороженно поджать губы. Матерь Божья, если Изуку действительно нравится кто-то подобный, значит, он тот ещё любитель поиграть с огнём. — Прости, чувак, но мне вообще-то нечего вам рассказать, — его слова не похожи на блеф, и это — самое хреновое. — Я обычный посредник, сплавляю товар людям, и на этом все мои полномочия заканчиваются. Я понятия не имею, кто руководит всем этим сверху, понимаешь? Мне просто нужны бабки. Сэро всё-таки не выдерживает и сжимает оба пальцы на переносице, зажмуриваясь. Какого чёрта этот пацан не сказал об этом до того, как к его горлу поднесли нож, притащили на плече и затолкали в чужую тачку? Он вообще понимает, в какой по-настоящему дерьмовой ситуации мог бы оказаться, если бы Шото сегодня действительно был бы не в настроении? — Ты мог бы хотя бы описать людей, которые привозят тебе наркоту на сбыт. Хоть что-нибудь, — Сэро понимает, что это не тот бизнес, в котором можно интересоваться истоками, но им нужна хоть какая-нибудь информация. — А вы ищете кого-то конкретного? — сходу понимает Нейто. Он поворачивает голову к Сэро, чтобы прочесть ответ в его глазах, и выгибает бровь. — Кажется, эти ребята совсем уж вам не угодили, раз вы так серьёзно настроены. И нет, каждый раз товар привозят новые люди, мы не знаем ни их имён, ни того, кто они такие в принципе. — Мы? — хмыкает Сэро. Нейто шумно выдыхает, натягивая на лицо прежнюю улыбку. Счёт один-один, они оба проебались. — Он и тот парень с чёрными волосами — Фумикаге, — отвечает Шото, отворачиваясь обратно. Осознание накатывает волной, подтверждая некогда возникшие догадки. Не то чтобы он не рассматривал подобный вариант. — Они торгуют наркотой из-под прилавка магазина. Меньшего от ледяного принца Нейто и не ожидал: острый ум и надоедливая рациональность. Это было едва ли не самое очевидное место, которое они проигнорировали, потому что кому-нахрен-сдался-старый-мини-маркет. Сэро покусывает внутреннюю сторону щеки, анализируя услышанное, а затем спрашивает: — Тогда почему бы нам не узнать хоть что-нибудь у этого Фумикаге? Раз уж наш болван оказался таким бесполезным, — он кивает на Нейто, и тот показывает ему средний палец. — Тщетно, Фумикаге знает не больше моего. Включай голову, придурок, мы же вместе работаем, — он скрещивает руки на груди и откидывается на сиденье. Сэро раздражённо щурится. — Ты, по крайней мере, мог бы сказать хотя бы номер тачки. Хоть какой-нибудь из всех тех, которые приезжали, — выдаёт он. — О, то есть по-твоему я не знаю имени водителя, но должен знать номер его тачки? Ещё раз повторяю: эти ребята слишком осторожные, они могут использовать любые методы, вплоть до того, чтобы приехать сюда на фургоне с молоком. Не думаю, что они бы обрадовались, если бы узнали, что мы выискиваем на них инфу. А мне совсем не нужно, чтобы они не радовались, понимаешь меня? Бесполезно. Это абсолютно дохлый номер, но Сэро не сдаётся. Он обдумывает, как выудить хотя бы намёк на то, что интересует их больше всего. Спрашивать в лоб будет чересчур палевно. — Можешь описать хотя бы нескольких? Они похожи на американцев или приезжие? — вряд ли китайцы будут нанимать не своих, поэтому если окажется, что хоть кто-то из водителей — азиат, у них будут все причины предполагать, что им удалось на них выйти. — И на тех, и на тех, — на этом вопросы заканчиваются. Даже Шото закатывает глаза от безнадёжности — им всё-таки придётся прийти к истине собственными методами. Он кивает на дверцу, и это означает, что зверька можно выпускать из клетки. Сэро заводит песнь о том, как Нейто не поздоровится, если тот расскажет об этом разговоре хоть кому-нибудь, и у них начинается очередная словесная перепалка. А ведь ему всего-то и требовалось, что просто открыть дверь. Шото берёт телефон в руки, чтобы проверить полученные смс. Они оказываются не от матери, как он предполагал до этого, и даже не от Тоши, норовящего отчитать его за то, что он не удосужился присутствовать на их собрании, проходящем в его собственном доме. Когда Шото нажимает на сообщение от Ииды, телефон снова начинает вибрировать, но на этот раз входящим звонком от него же. — Говори, — произносит он, принимая вызов. На заднем сидении продолжают собачиться Сэро с Нейто, но он слишком хорош в искусстве игнорирования. Иида невидимо кивает — Шото прекрасно осведомлён о его привычках. — Это по поводу бугатти широна, который ты ищешь. Всё получилось довольно быстро и без вмешательств в частную базу данных, что означает, что полиция не засекречивала и не подтасовывала данные. Необычно, учитывая прошлые случаи. В какой-то момент Шото даже перестаёт казаться, что это дело рук китайцев. Может, кто-то просто захотел погонять? — И кому он принадлежит? — спрашивает Шото, опуская взгляд на приборную панель, чтобы больше не видеть этих болванов в зеркале заднего вида. На самом деле, это даже хорошо — им не следует вслушиваться в этот телефонный разговор. Он так и не рассказал никому про этот случай. Иида выдерживает паузу, словно окончательно собирается с мыслями. Шото напрягает это действие, но он терпеливо ждёт ответа, по привычке постукивая пальцами по рулю. — Широн оформлен на Бакуго. Сэро в шаге от того, чтобы вытолкать Нейто из машины ногами. Буквально, в шаге. Но Нейто отмахивается руками слишком активно, и в какой-то момент словесная перепалка наполняется вполне физическими действиями. Пару мгновений назад его нельзя было затащить в эту тачку, а теперь его нельзя из неё выгнать. Этот парень хоть осознаёт, что добровольно торчит в машине недоброжелателей и отказывается из неё выходить просто потому, что ему нравится выводить Сэро из себя? Он переводит взгляд на зеркало заднего вида, в котором Шото неотрывно пялится в одну точку на панели, когда убирает телефон от уха и кидает его на соседнее сидение. Сэро останавливается и замолкает, продолжая наблюдать, но Шото даже не замечает, что в машине внезапно становится тихо. Нейто переводит взгляд с Сэро на зеркало, с зеркала на Сэро, и выгибает бровь. — Ну надо же, кому-то испортили настроение, — он тихо присвистывает. — Тебя чем-то огорчили, мистер несгибаемое равнодушие? Сэро выталкивает его прямо на мокрый асфальт и закрывает дверь тойоты. Он раздумывает, стоит ли поинтересоваться ситуацией или хотя бы спросить, всё ли у Шото в порядке, но, в конечном итоге, отказывается от этой идеи, когда Шото возвращает прежнее выражение лица и, как ни в чём не бывало, закуривает, опуская стекло. — Он сказал, что выдаст информацию, если я отвечу на его вопрос, — говорит Шото, откидываясь на сиденье, стряхивая пепел в открытое окно. — Он соврал либо об этом, либо о том, что ничего не знает. В какой-то из моментов нас провели. Так что теперь я собираюсь опробовать второй метод.