burning neon

Комната видеонаблюдения маленькая и невзрачная: серые стены, отделанный ковровым покрытием пол, два письменных стола посередине и стена с экранами прямо напротив. Изображение на экранах не поделено на секции, оно крупное и чёткое: сразу видно — частная собственность. Операторы в массивных наушниках тоже не обычная охрана: это специально нанятые люди, профессионалы своего дела, готовые действовать в любую секунду. Операторам вообще не требуется действовать, лишь наблюдать, но они обучены на всякий случай, и в кобуре у них заряженное оружие в боевой готовности тоже «на всякий случай». Периодически по комнате разносятся голоса: обрывками фраз охрана докладывает о текущей обстановке. Пока в месте действия ещё никого нет, но на нескольких экранах время от времени меняется картинка, когда оператор переключается между городскими камерами, пристально наблюдая за передвижением представленных машин. Как только хоть одна из них входит в следующий сектор, оператор докладывает об этом передвигающейся позади охране. Времени до прибытия всех автомобилей остаётся не более, чем семь минут. Всего в комнате наблюдения четверо человек, и пока работа идёт не так напряжённо, один из операторов позволяет себе стрельнуть взглядом в левый угол, покосившись на стоящего у стены парня. Второй силится отдёрнуть его, но закреплённая за ним машина покидает обозначенную зону, и он коротко оповещает об этом в дужку микрофона. Он разглядывает снова, но по-другому: долго и пристально, недоверчиво, всматриваясь в небрежную стойку и сложенные на груди руки. Возвышающийся сзади человек кладёт ладонь на спинку его стула, и оператор возвращается к работе. Ему везёт только потому, что за это время ни одна из машин не успевает выехать из поля зрения камер, в ином случае Ииде пришлось бы сделать значительный выговор за безалаберность. А выговоры Ииды — не то, что можно так легко пережить. Никто не позволяет себе задать вопрос, да и разговаривать сейчас не лучшая идея. Но спросить чертовски хочется: кто тот человек, которому Старатель лично дал добро, словно золотую карту, на получение всех необходимых сведений от каждого из его подчинённых? Кто тот незнакомец, которого невероятно осторожный Иида пустил в главную комнату, из которой происходит командование всей охраной, сопровождающей семью Тодороки к личному самолёту? Сейчас, когда они так суетливы: оглядывают территорию в поисках снайперов, осматривают здания на наличие бомб и взрывчатки, проверяют каждого человека по личному приказу свыше, который гласит обеспечить полную безопасность семьи до прибытия самолёта в назначенное место. Босс знает, как опасно всей семье собираться в одном месте, тем более на открытом пространстве: пусть они потратят всего минуту, чтобы пройти к самолёту — этого хватит для действия недоброжелателей, которых у семьи просто пруд пруди. Поэтому охрана тянется за ними через весь город, поэтому одна двадцатиминутная поездка превращается в целую операцию. Во-первых, пункт назначения играет немаловажную роль, более того, почти самую главную: если их выследят, то местоположение тюрьмы, в которой пребывает Старатель, станет известно, а это уж точно ему не нужно. Так что охране приходится наблюдать и за возможным хвостом, увязавшимся следом. К счастью, пока всё проходит довольно гладко. И несмотря на то, что каждый член семьи норовит приставить к себе свою, сугубо личную охрану, Иида доходчиво объясняет им волю Старателя, по которой нанятые им люди окажутся сопровождающими в любом случае, независимо от количества человек в личной охране. Такие поездки — их привычные реалии, обыденность для семьи, разросшейся могуществом на всю страну, поэтому никто в ней не спорит подолгу. Иида ещё раз оглядывает изображение движущихся машин на экране и прижимает микронаушник средним пальцем, монотонно произнося: — Семья почти прибыла. Доложите обстановку. В ответ на его фразу доносятся поочерёдные доклады: — Крыши прилегающих зданий проверены, всё чисто. — Помещения проверены, никаких следов взрывчатки или признаков минирования, всё чисто. — Людей поблизости не найдено, охрана оцепила территорию по назначенной схеме и готова к прибытию автомобилей. — Пилот на месте, проверен на наличие оружия и опасных предметов. Всё чисто. Самолёт будет готов лететь сразу по прибытии семьи. — Хорошо, — кивает Иида, — тогда мы начинаем. Будьте на чеку и придерживайтесь указанного плана. Внимательно обыщите каждого члена семьи на предмет оружия и нежелательных вещей — это приказ Старателя. Но ни в коем случае не трогайте руками Тодороки Шото, задействуйте металлоискатель. Остальных, по возможности, обыщите дополнительно вручную. Нам нельзя позволить им пронести даже шпильку для волос, — он обрывает связь и обращается к операторам: — Переключитесь на наши камеры, они заезжают. Ни одна муха не должна пролететь незамеченной, пока семью проверяют на входе в самолёт. Это самый опасный момент для нас. Не допустите, чтобы они оставались на открытой площадке более, чем три минуты. Если это произойдёт, подайте охране сигнал перестроиться. Автомобили ровной полосой заезжают на территорию, паркуются в линию сбоку на значительном расстоянии друг от друга. Отсюда начинается самая важная часть. Первым в сопровождении охраны выходит Кай, его смоляно-чёрные волосы аккуратно уложены, на дорогом костюме блестят запонки, которые его заставят снять при входе вместе с зажимом для галстука. Жаль: он не впервые надевает на себя официальную одежду, презирая её всей душой, но впервые это оказывается полным провалом, потому что не соответствует правилам, в которые его не посвятили. В любом другом случае он бы просто наплевал на поставленные условия, но когда дело касалось главы семьи, отнекиваться было опасно для жизни. У этих встреч всегда было одно требование: выглядеть достойно. Да и мать ни за что бы не позволила ему появиться в джинсах, пусть он уже и давно не маленький мальчик. Следом за Каем открываются дверцы сразу нескольких машин. Сначала подводится охрана, обступает автомобили и становится позади, сливаясь с общей шеренгой, после неё в неровный ряд собираются прибывшие члены семьи. Вычурные костюмы сливаются с дорогими платьями — неброскими, строгими, дарующими вид недосягаемости и возвышенности. Они не просто выделяются на общем фоне — они кажутся чем-то иным, чем-то далёким от обычного мира, от простых людей, и дело вовсе не в дорогой одежде, это читается даже в их взглядах, в выражениях их лиц и в манере держаться. Люди из высшего общества, основатели высшего общества, где красота и богатство сплетаются с нависшей угрозой в холодных глазах. Кажется, только попробуешь подойти ближе, и тебя накроет лавиной страха от излучаемой опасности. Такие они, эти люди, воспитанные деньгами и криминалом. Парень у стены на секунду отмирает, выдыхает почти восхищённо, заворожённо, улыбается неуловимо, пока огни в глазах отплясывают с выжигающим интересом, заставляя зрачки сужаться на фоне насыщенной изумрудной радужки. Опасность пьянит, завлекает и не даёт от себя оторваться. Сквозь цифровое изображение на небольшом экране он неотрывно смотрит на привычно серьёзного и задумчивого парня, на идеально лежащий сплит и очерченную линию челюсти с проступающими от раздражения желваками. По-видимому, Шото не нравится сама мысль о том, что ему придётся встретиться с отцом, и взгляд его от этого становится ещё тяжелее. Бакуго ненавидит, когда его волосы зализывают гелем в укладке, но ему приходится идти на эти жертвы стабильно раз в месяц перед встречей с отцом. Его одевают в итальянский костюм и чёрную рубашку, и этот образ никак не вяжется с тем, кем Бакуго является на самом деле — темпераментным, вспыльчивым бунтарём. Этот образ придаёт ему холод и равнодушие, равняя с Шото, присваивая его качества, и он позволяет себе уподобиться брату лишь на одну встречу. В конце концов, отец хочет видеть его именно таким, а игнорировать отца, как он игнорирует остальных членов семьи, не получится. И по тому, как беспрекословно ему подчиняется сам Бакуго, можно уже представить, что за человек их отец. — Приблизьте изображение Шото, — приказывает голос сбоку. Парень опирается согнутой ногой о стену, сжимает сложенные на груди руки и слегка опускает голову, пристально вглядываясь. — Заметил что-нибудь, Деку? — спрашивает Иида, поворачивая голову. Обе его руки покоятся на спинках стульев, а сам он внушающе нависает над операторами, время от времени поправляя очки средним пальцем. Неудивительно, что те двое подчиняются беспрекословно: выдержать такое давление под силу не каждому. Изображение плавно увеличивается, и Изуку лишь давит довольную улыбку: — Нет, ничего такого. Просто хотел посмотреть на такую красоту поближе. Иида ничего не отвечает, и Изуку в каком-то смысле нравится его непробиваемость. Сам он сосредотачивает взгляд на губах Шото, пытаясь разглядеть, о чём он говорит Бакуго, но это, конечно же, бесполезно: пиксельное изображение не может в полной мере передать движение губ, да и Изуку не так уж и умеет читать по ним, но попробовать стоило. Он машет рукой, оповещая, что изображение можно возвращать на место, и оно снова отъезжает, показывая двоих братьев с нужного ракурса. На Шото тоже чёрная рубашка, но без галстука, и хоть смотрится это привычно и обыденно, но впечатление всё равно производит неизгладимое: слишком уж они хороши, эти богатенькие властные мальчики. Кейго подходит к брату, но ничего не говорит, лишь становится рядом и складывает руки на груди. Его хмурый вид не спасает даже красивый тёмно-синий костюм, пошитый одним из дизайнеров, показ которого Кейго открывал в прошлом месяце. Крупные кудри аккуратно уложены, обрамляя золотом светлое лицо и сливаясь с янтарными глазами. Не хватает ещё чего-то, маленького шарика в проколотой брови, который Кейго пришлось снять из-за предъявленных требований, и теперь ничего не оттеняло этот серьёзный дипломатичный вид. Ничего, кроме томящегося внутри желания сделать что угодно, лишь бы пропустить эту чёртову встречу. Расслаблен лишь один Тошинори, его никоим образом не смущает намеченное событие. Он держит руки в карманах, назойливо демонстрирует пристёгнутую к пиджаку бутоньерку и улыбается едва уловимо, словно предвкушая грядущую встречу. Рядом с ним Мицуки в красном платье, Немури в чёрном и Секиджиро, которому не разрешают закурить. Когда охрана жестом указывает, что подошло время вылета, они направляются к самолёту неспешной уверенной поступью. Изуку кажется, что он в жизни не видел ничего эпичнее, чем это. Он даже опускает руки и выдавливает приглушённое «о», наблюдая за тем, как внушительно выглядит вся их семейка, даже когда всего лишь прогуливается по пустырю. Сколько всего скрывается за одной лишь походкой, за острым точёным взглядом исподлобья, да даже за взмахом пальцев, поправляющих выбившиеся пряди волос. Чёрт бы их побрал, честное слово. Шото молча расставляет руки и даёт охране пройтись по своему телу металлоискателем. Он не пробегается взглядом по присутствующим, а смотрит в одну точку как-то чересчур устало или, возможно, задумчиво — Изуку не может разглядеть отсюда. Но перед тем как зайти в самолёт, Шото на мгновение поворачивает голову, будто знает, где находится камера, снимающая его, будто знает, что там, в комнате видеонаблюдения, стоит Изуку и наблюдает за ним пристально и до одержимого увлечённо. Но это, конечно же, не так. Он просто не может об этом знать. — Всё будет в порядке, — вздыхает Изуку, прикрывает глаза и заводит руки за голову, сцепляя на затылке. — Не парься ты так. Единственная опасность — это, возможно, не совсем удачная погода. С остальным будет гладко. — Откуда такая уверенность, что всей семье ничего не грозит? — деловито интересует оператор. По-видимому, наконец, находит в себе силы, чтобы подать голос, несмотря на угрюмо возвышающегося над ним Ииду. — Никогда не знаешь, чего ожидать. — Я и не говорил о всей семье, — Изуку недовольно приоткрывает глаза. — Я здесь для того, чтобы позаботиться лишь о Шото. До всех остальных мне нет дела. Кстати, о нём, — он переводит взгляд на Ииду. — Это ты послал тех двоих? Я нашёл их в кустах у его дома, они сказали, что проверяют охранную систему. Признаю, хороший ход. Сначала я и сам не понял, что он был направлен на то, чтобы выманить меня. Иида улыбается, почти издаёт смешок, и удивляет этим Изуку ещё больше. Эти двое уже встречались раньше, но мельком, не углубляясь в характер и поведение друг друга, из-за этого выводы их сейчас оказываются ошибочными, но это порядком забавляет. А впереди ждёт ещё больше веселья. И Иида, словно подтверждая это, говорит: — Ну, они и правда проверяли охранную систему. В каком-то смысле. Старатель всё переживает, что она слишком ненадёжная для такого большого дома. А ты уже… — он медлит, — рассказал ему о себе? Изуку возвращает ему улыбку и беззаботно пожимает плечами: — Нет. Он и сам вскоре всё поймёт. Бакуго нервно постукивает пальцами по кожаному сиденью, не отрывая взгляда от Шото, сидящего напротив. Кремовые оттенки расползаются по обивке, сливаются со стенами, отражаются в идеально отполированной лаковой поверхности откидного стола. Иллюминатор открыт, чтобы отвлекать на себя внимание, переминающееся от шумящих родителей, сидящих на длинном диване позади, к беззаботному Шото, подпирающему кулаком подбородок. Но это не работает: Бакуго не отвлекается. В его голове прокручивается недавний разговор, состоящий всего из трёх реплик. Трёх реплик, полностью выбивших его из колеи. — К тебе есть разговор. Вернёмся — поговорим. — Почему не здесь? — Потому что я не взял с собой пушку. Бакуго знает, насколько серьёзно настроен Шото, если говорит такое; насколько изматывающий предстоит разговор, если сейчас он демонстрирует опаснейшее из своих качеств — ледяное спокойствие. Шото не хочет обсуждать это в самолёте среди лишних ушей, не хочет обсуждать это даже в том месте, в которое они направляются: знает, что оно напичкано микрофонами и камерами. Он хочет поговорить наедине, он намекает: остальным об этом знать необязательно, а значит это касается происходящего внутри группировки. А так ли это? Зная Шото, он не позволит донести до других сведения о любых делах, которые хоть косвенно его касаются. Так в чём же тогда на самом деле провинился Бакуго? Так уж выходит, что ограниченное количество мест исключает возможность побыть наедине. И если Шото с Бакуго сидят на одиночных сиденьях друг напротив друга, то рядом с ними с такой же расстановкой располагаются Кай с Кейго. Остальные занимают дальнюю зону: Секиджиро с Тошинори специально включают телевизор, чтобы не участвовать в разговорах Мицуки и Немури. Умный ход. Может, резонно было бы к ним присоединиться, а не сидеть здесь, не пялиться, как Кейго вальяжно распивает шампанское из бокала и норовит завести разговор, начиная его излюбленными едкими фразами. Кай затыкает уши наушниками, но Шото знает, что музыка в них не играет: он собирается бессовестно подслушать, выуживая полезную для себя информацию. Возможно, ему только на руку излишняя болтливость Кейго, он прекрасно ею пользуется. Подло. Здесь все поступают подло. Вот реалии семьи, в которой он вырос. И Кейго действительно начинает, но Шото молчит, а Бакуго и вовсе фыркает: ему сейчас явно не до этого. Полтора часа полёта проходит в полной тишине для них двоих, наполняется лишь видом облаков в иллюминаторе и гнетущей тревогой где-то глубоко внутри, где Бакуго привык прятать все свои страхи и переживания, делая вид, что их не существует вовсе. Всё проходит по такому же сценарию, когда они выходят из самолёта: толпа охраны, камеры видеонаблюдения и припаркованные в ряд машины, готовые отъезжать по первой же команде. Шото ожидает от отца чего угодно, вплоть до того, что его люди завяжут им глаза, лишь бы они не видели дорогу до того места, в котором он пребывает. Никто не знает, где находится его тюрьма: чревато слишком большим количеством покушений. Не могут же недоброжелатели упустить так удачно подвернувшуюся возможность и не избавиться от назойливого конкурента. Но Старатель не был просто «конкурентом». Он был лидером. Он стоял за многими вещами, проворачивал многие вещи, управлял ими и контролировал. Даже для копов это была слишком крупная рыбёшка, а ФБР отчаянно гонялись за ним уже который месяц. И вот, в какой-то момент, он просто позволил им себя словить. Нанял адвоката для приличия, но почти не отстаивал себя в суде. Не отнекивался, никого не подкупал. Просто согласился сесть в тюрьму, словно делал кому-то одолжение. Всё, что смогло влепить обвинение: уклонение от выплаты налогов, потому что доказательств остальных деяний — убийств, крупного оборота запрещённых веществ, манипуляций с государственными программами, функционирования подпольных организаций — не было. Конечно, никто не верил, что Старатель ни с того ни с сего решил очистить свою совесть, отбыв минимальное наказание за содеянные грехи; никто не вздыхал от облегчения, радуясь, что тот перестанет маячить перед глазами на какое-то время. Это, скорее, напрягало. Старатель что-то задумал — и это напрягало. — Твою мать, — выдыхает Бакуго, выходя из машины. Он ненавидит, когда водит кто-то другой, но выбирать не приходится. — И вы хотите сказать, что этот огромный особняк — тюрьма, в которой находится отец? Он что, грёбаный Аль Капоне? Это было ожидаемо. Никто и не верил в то, что Старатель действительно сядет в настоящую тюрьму, но здание было оцеплено копами из местного участка и полностью контролировалось городской полицией. Старатель не мог свободно покидать особняк и приводил гостей лишь в разрешённое время раз в две недели, в так называемые «часы посещения». В каком-то смысле, ограничением свободы это всё же было. Следуя за охраной, они обходят раскинувшийся фонтан из белого мрамора, аккуратно подстриженные кусты плетистой розы, цветущей россыпью колючек, ступают на широкую тропинку, дабы не затрагивать газон (почему у Старателя вообще есть время так печься о своём газоне?) и предстают перед высокими входными дверями. Копы лишь мельком поглядывают на присутствующих, но ничего не говорят. Один из охранников жестом просит всю семью войти внутрь и направиться к гостиной, в которой их уже ждут. Кейго фальшиво улыбается ему перед тем, как сделать шаг: — Красивый дом. Правда, бронированные окна портят весь вид, — охранник ничего не отвечает. Его выражение лица не меняется, и Кейго раздражённо цыкает, заканчивая даже не начавшийся диалог. Шото и сам не знает, как относится к человеку, сидящему в массивном кожаном кресле, возвышающемуся во главе стола с бокалом виски в руках. Он медлит, застывает в проходе, пока остальные рассаживаются за столом и позволяют прислуге разлить алкоголь по стаканам. Шото садится напротив отца, за другим концом длинного овального стола из красного дерева. К своему стакану он даже не притрагивается. — Знаешь, мы могли бы избежать этого, — шепчет ему Тошинори, потирая большим пальцем широкий ободок стакана, — если бы ты тогда остался с нами и обсудил приезд сюда. Из-за того, что ты затеял странные игрища с тем мальчиком, нам всем пришлось уйти. Так не поступают с гостями, мой хороший. Шото равнодушно прикрывает глаза, отвечает так же тихо: — Никто из вас не предупредил о своём визите. Значит, у меня было право поступать так, как мне заблагорассудится. Тоши не отвечает ничего, лишь выдаёт одну из своих дежурных ухмылок и устремляет взгляд вперёд, демонстрируя готовность слушать того, кто их всех здесь собрал. Зачастую такие посиделки — скучное обсуждение семейных дел, рапорты о продвижении бизнеса, об успехах в тех или иных областях. Шото не чувствует, что они семья, Шото видит их лишь деловой компанией, а все эти встречи — очередные рабочие совещания. Их семья контролирует многие отрасли, каждый руководит своей собственной направленностью: строительство, банкинг, ювелирные изделия, масштабные грузоперевозки, политика, недвижимость — всё это лишь малая часть того, чем они занимаются. Не говоря уже о подпольном криминале, оружии и незаконных фармацевтических предприятиях — вот, что приносит настоящий доход. И, конечно, всегда есть тот, кто стоит во главе всего руководства, кто оперирует колоссальным влиянием и пользуется доступными рычагами воздействия, чтобы держать остальных в узде. Можно только представить, насколько по-настоящему велика его власть не только в этой семье, но и во всей стране в целом. Пока они обсуждают рабочие вопросы, Шото невидящим взглядом всматривается куда-то в поверхность стола, прокручивая в голове недавно произошедшую ситуацию. Из-за того, что Нейто не предоставил им нужные сведения, не предоставил им вообще никакие сведения, Шото вынужден был задействовать собственные силы и прибегнуть ко второму способу. К ненавистному, отвратительному второму способу: добыть информацию у отца. Так что он терпеливо ждал, пока всё закончится, обмозговывал, как подойти с этим вопросом и выудить нужные сведения. Конечно, и речи не шло о том, чтобы сделать это незаметно, но он намеревался, по крайней мере, не дать отцу узнать больше, чем получить от него. Если он только уже не знал больше. Старатель интересуется чем-то у Бакуго, тот выглядит растерянным, но не намеревается скрывать своё нежелание присутствовать здесь. В этом они с Шото похожи, всегда выдают одну и ту же фразу: «Мне не интересно ничего, кроме машин и гонок». И если Бакуго отец пытается пристроить хотя бы в одну золотую жилку, то с Шото всё сложнее: он хочет полностью выдрессировать его, чтобы потом передать свой пост в его руки. Шото ненавидит этот факт. Шото ненавидит понимание, что его отцу не нужны дети, ему нужны наследники. И Бакуго поступает правильно, отказываясь от его бесчисленных предложений, отказываясь даже от его фамилии, принуждая остальных называть себя своей собственной. Кацуки — не Тодороки, он Бакуго, как бы мать его не отговаривала. Они обсуждают способы внедрения новой тактики продаж, ориентированную на агрессивный рынок, и Тоши принимает в этом активное участие. Они тормошат молчаливого Кая, и тот соглашается на содействие со своей стороны, взамен на решение парочки проблем с новым законодательством, полностью ограничивающим некоторые важные аспекты деятельности его банков. После того, как одной проблемой становится меньше, Мицуки и Немури, наконец, озвучивают свои планы на открывающееся предприятие, которые они так рьяно обсуждали в самолёте. Без содействия Старателя и его влияния права на производство так просто не получить, но и у него, в свою очередь, высокие цены. И скидки он не распространяет даже на свою сестру и жену. Кейго сидит со скучающим видом. Ему на таких собраниях тоже делать нечего: всё, чем он занимается — это расхаживает по подиумам и танцует для богатых папиков по вечерам в частных клубах. Он не занимается ничем особо важным для семьи, живёт как и Шото с Бакуго — в своё удовольствие, но Старатель почему-то никогда не исключает его из встреч, интересуется им и пристально наблюдает. Если в случае с Шото и Бакуго всему виной то, что они его сыновья, хоть и от разных браков, то в случае с Кейго ответа не находится. Факт просто существует, и никто особо не заостряет на этом внимания. И Старатель, как человек, уважающий равноценный обмен, слишком многим позволяет пользоваться Кейго, не получая от того ничего полезного взамен. Или так только кажется? У плотно запертых дверей стоит несколько охранников — люди Старателя. Никаких копов внутри дома нет. Никакой прослушки, никаких камер: не трудно догадаться, что полиция здесь только для вида. Пока они продолжают беседу, в соседней комнате слышится возня — это прислуга сервирует стол и готовится подать обед. Да уж, совсем непринуждённая обстановка. Заканчивая обсуждение, Старатель оповещает, что еда вот-вот будет готова и предлагает присутствующим прогуляться по особняку, а сам в привычной манере сцепляет пальцы в замок и устремляет серьёзный взгляд на Шото, сидящего напротив. Это первый взгляд за сегодня, которым отец его одаривает. Когда все поднимаются из-за стола, Старатель произносит коротко и чётко: — Шото, останься. Бакуго проходит мимо, устремляет мимолётный взгляд на лицо брата, но не видит его глаз из-за выбившийся из укладки чёлки, спадающей на лоб прямыми тонкими прядями. Шото ничем не выдаёт своей напряжённости, но его плечи предательски поднимаются кверху, придавая всей позе какой-то тучности и нагруженности. Бакуго знает, какой груз ответственности приходится нести Шото из-за желания отца сделать его наследником; знает, что сколько бы тот не отказывался, Старатель всё равно будет делать вид, будто всех этих слов не существует. И им с Шото позволяют жить как заблагорассудится только потому, что они не сопротивляются слишком сильно, не говорят окончательное «нет». В какой-то момент всему этому придёт конец, и проигравший потеряет всё. И если Бакуго понимает истинное положение дел для Шото, то все остальные видят в этом лишь очередной повод для скрипящей ненависти. Старатель выделяет его, Старатель говорит прямым текстом: этот мальчик — ваш будущий глава, он стоит выше вас, он значит больше вас. Он такой, потому что особенный, а вы лишь маленькие шестерёнки в большом механизме, которые можно легко заменить. Вот, о чём были их мысли. И даже если родственные связи иногда заставляли чувствовать любовь и должное уважение, эта гниль всё равно заседала на глубине подсознания, не выветриваясь оттуда никогда. Наверное, даже мать Бакуго, которую Шото тоже называл матерью, так считала. У неё вообще не было причин любить Шото, но он хотел верить, что она любила. Что хоть кто-то в этом спектакле хладнокровия испытывал обычные тёплые чувства. Старатель начинает издалека: — Иида сказал мне, что ты перестал посещать психотерапевта. Шото постукивает пальцами по столу. Ничего лучше, кроме как позволить отцу начать с нейтральной темы, ему в голову не приходит. Так что он подыгрывает: — Да, не был там уже какое-то время. — Сколько? — интересуется Старатель. Шото пожимает плечами: — Лет пять. Он знает, зачем отец просит его остаться: их разговор наедине не предполагает ничего, кроме очередного обсуждения выдвинутого Старателем предложения. Со временем оно перестаёт им быть, потому что перерастает в требование, но Шото упрямо стоит на отрицательном ответе, пока время ему ещё это позволяет. Так и происходит: первым, что спрашивает Старатель, переходя к сути дела, — не поменял ли Шото своего решения, касаемо принятия должности главы семьи. Первым, что произносит Шото: всё тот же ответ — конечно же, нет. И ему снова позволяют выйти сухим из воды. Старатель лишь улыбается без доли разочарования, и вид его так и кричит о том, что у него всё под контролем. — Нужно сделать много всего прежде, чем занять моё место, о многом узнать, многому научиться. И мне уже давно пора бы начать посвящать тебя в это, Шото, иначе я рискую просто не успеть, но ничего, — он осушает содержимое стакана одним глотком. — Ничего, пока у меня есть возможность учить тебя всему исподтишка, — Старатель делает акцент на следующем предложении: — Готовить к новым реалиям, которые вскоре заполнят всю твою жизнь. Он никогда не скрывал своего вмешательства в жизнь Шото, но и никогда не делал его заметным, предпочитая действовать тихо и быстро. Наверное, Шото уже слишком привык к осознанию этого, потому и не придавал слишком большого значения очередному напоминанию. А ему бы стоило. Сегодня, как никогда, ему бы действительно стоило задуматься над словами отца. — Ты сегодня подозрительно смиренный. Есть что-то, о чём ты хочешь спросить меня? — конечно, Старатель проницательный. Он не был бы тем, кем является, не умей он считывать мысли по выражению лица. Шото всё думает, как правильнее будет подступиться. Торговать информацией всегда было одним из самых прибыльных дел, информация сейчас — вполне настоящий товар, дорогой, потому что ценный и необходимый. И покажи он отцу, насколько действительно ценной может оказаться информация, которую тот предоставит, Старатель загнёт такую цену, что век не расплатишься. В вопросе загибания цен его отец вообще был знатоком, а сейчас ужасно неподходящее время, чтобы быть ему в чём-то должным. Но ставки были обоюдно высоки, и спасало только это. — Я хочу знать цену прежде, чем ты предоставишь мне сведения, — сходу предупреждает Шото. — Какой осторожный, — ухмыляется Старатель, откидывается на спинку кожаного кресла и потирает подбородок двумя пальцами. — Знаешь, они ведь прилетели сюда не для того, чтобы обсудить вопросы бизнеса, а чтобы узнать о причине, по которой я внезапно решил сдаться властям, — ни с того ни с сего произносит он. — Я видел этот вопрос, стоящий в их глазах, но никто не задал мне его в лицо. И, к сожалению, это не тот случай, когда выяснить всё самостоятельно будет верным решением. Так что подумай хорошенько, Шото, действительно ли осторожность — такое уж полезное качество, — он выжидает паузу и продолжает неожиданно серьёзно: — Я могу рассказать тебе причину. Хочешь узнать её? Шото понятия не имеет, почему тема так резко меняется. Он смотрит недоверчиво, медлит, прожигает взглядом внушающую фигуру отца, который терпеливо ожидает от него ответа. Старатель по привычке нахмурен, но с плещущимся равнодушием в холодных голубых глазах, которые Шото унаследовал от него. Ему не идёт эта фальшивая улыбка, не идёт напускная доброжелательность, которую он вечно выделяет в своём тоне. Шото даже не помнит, в какой момент его отец начал вести себя так. Обычно он ведёт себя как Бакуго, или это Бакуго ведёт себя как он: несдержанно, раздражённо, грубо; разговаривает тоном, не терпящим пререканий, коротко и по делу. Бакуго, разве что, не умеет в самоконтроль, а Старатель умеет всё: он мастерски оперирует любыми вариациями поведения. И проблема всегда начинается там, где он внезапно меняет одну модель поведения на другую. Шото выдыхает, взвешивая следующие реплики в своей голове. Неизменное хладнокровие помогает ему оценивать ситуацию трезво и неспешно. — Цена. Сначала — цена, — спокойно произносит он. — И я не собираюсь платить тебе за сведения, которые ты пытаешься навязать. Я здесь, чтобы добыть лишь ту информацию, которая мне нужна. — А ты подумай, Шото, постарайся подумать, — Старатель кивает. Его огненно-рыжие волосы, зачёсанные назад и зафиксированные гелем, даже не думают выбиваться из идеальной укладки. — Я знаю, за чем ты охотишься и что пытаешься выведать. Мне казалось, что я не произвожу впечатление пустослова, так почему бы тебе тогда не связать все факты воедино и не понять, что я хочу тебе этим сказать? — Я не буду выслушивать твой отчёт о причине, по которой ты здесь торчишь, — устало выдыхает Шото, прикрывая глаза всего на мгновение. — Эти игры со мной не пройдут: это не та информация, которая мне нужна. И если это всё, что ты можешь мне дать, я ухожу. Он поднимается из-за стола, и Старатель едва слышно произносит: — Костал Савер. Ты ведь в последнее время там ошиваешься? Шото застывает, уперевшись ладонями в лакированную деревянную поверхность. Выражение его лица не меняется, но Старатель и не рассчитывает ни на какие эмоции: в конце концов, он знает своего сына лучше всех остальных. Шото опускается обратно, и Старатель продолжает: — Приехал спрашивать об этом райончике? Слышал, тебя в нём что-то значительно заинтересовало, кто-то заинтересовал. Или, может, поговорим о китайцах, которые так беспокоят тебя и твоих друзей? Скажи мне, что конкретно ты хочешь знать, и я назову тебе цену. Конечно, он подозревает, что его отец в курсе всего. Остаётся только выяснить, через кого: кто-то из своих или сторонние наблюдатели? Шото полностью игнорирует упомянутый Костал Савер и решает выйти на сведения о наркотиках непрямым способом, убив двух зайцев одновременно: — Китайцы: кто они, зачем явились сюда, чем занимаются и чего хотят добиться объявлением войны. Старатель медлит, и Шото это очень не нравится. Это плохо, всегда плохо. Он не выглядит раздумывающим над чем-то, а, скорее, ждёт момента, в который удобнее всего будет выдать заранее приготовленный ответ. — Тогда всё просто: информация бесплатная. Бесплатная, потому что её нет, — бинго. Все самые худшие опасения Шото подтверждаются в этой фразе: отец отказывается с ним сотрудничать, и причины его наверняка не порадуют. — Сейчас я не могу ответить тебе, потому что время ещё не пришло. Но я выдам аванс следующей информацией: я позволил посадить себя в тюрьму, чтобы переждать грядущие события. Здесь я укрываюсь от того, что собирается произойти. Шото поступает так, как советует ему отец: собирает весь паззл воедино. Он сжимает и разжимает пальцы, пока усиленно обдумывает все прозвучавшие реплики, все вопросы и ответы. Осознание накрывает неожиданно, порождая нелепое смехотворное предположение: — Хочешь сказать, что китайцы каким-то макаром внушают страх даже тебе? Нет, это ты… — он останавливается. На секунду Старателю даже кажется, что в голосе Шото проскальзывает удивление, но это, конечно же, не так. Он всего лишь на мгновение замолкает, чтобы окончательно связать всё между собой и продолжить чеканить привычным холодным тоном: — Что ты такого натворил, что они так взъелись на всех нас? Не могу поверить, ты просто наломал дров, а сам засел в этом бронированном особняке, наблюдая, как последствия будут расхлёбывать за тебя? А когда всё закончится, ты просто… выйдешь как ни в чём не бывало? Старатель останавливает взгляд на лице Шото, словно пытаясь пробиться сквозь его невозмутимость, но быстро сдаётся и прикрывает глаза на мгновение: — Ты не совсем верно всё трактуешь, но и не сказать, что ты неправ. В любом случае, это вся информация, которую я могу тебе предоставить. Пока. Возвращайся за остальным, когда хоть раз встретишься с их главарём. Думаю, тогда наш с тобой разговор будет совсем о другом. Неожиданное условие нисколько не выбивает Шото из колеи. Если встретиться с главарём вражеской группировки — его плата за возможность получить информацию, то это самый минимум из того, на что он рассчитывал. За этим кроется вопрос к ещё одному аспекту, потому что ситуация с Бакуго теперь приобретает совсем непонятный смысл. Если проделки китайцев связаны с насолившим им Старателем, то каким макаром ко всей этой истории причастен Бакуго? И чья он пешка в этой игре: китайцев или их отца? Старатель на что-то рассчитывает, выдвигая конкретно это условие. Шото встретился бы с этим человеком в любом случае, но теперь от мысли, что это зачем-то нужно его отцу, он невольно настораживается. — Что насчёт наркотиков в Костал Савер? — решает попытать удачу Шото, раз уж со сведениями о китайцах ничего не вышло. — Какое-то мелкое предприятие, ничего примечательного, — уклончиво отвечает Старатель. Но этого хватает, чтобы Шото сделал вывод: наркота — не дело рук китайцев, и выйти на них через неё никак не получится, а значит на все связанные с ней делишки можно забить. Он молча поднимается из-за стола и выходит из гостиной. Телефон вибрирует входящим сообщением, но Шото ещё долго не может выбраться из собственных мыслей, чтобы прочесть его. Сделать это удаётся только спустя несколько минут: Урарака предоставляет сведения о местоположении китайцев коротким текстом. Сегодня последний день из той недели, которую она выбила на поиски, так что со своей задачей она справляется как нельзя кстати. Шото засовывает телефон обратно в карман и выходит наружу, чтобы закурить.

***

Неоновые огни замирают снаружи, остановленные ярким светом продолговатых люминесцентных ламп. Зелёные отблески кнопок на автомате с едой мягко падают на пол блёклыми точками, теряются на общем фоне, но красиво сочетаются с нарисованными на стене пальмовыми листьями. Во всем безвкусно засвеченном мини-маркете, обклеенном обшарпанными рекламными плакатами и вывесками с акционным алкоголем, это место в тёмном углу, куда едва ли может просачиваться фиолетовый уличный свет, сплетаясь с зелёными огнями лампочек, самое красивое. Оно напоминает живой уголок из-за огромного количества зелени — настоящей и нет: высокая пестролистная монстера, ампельный фикус, блёкло-розовые лотосы на куске обоев, резко переходящие в нарисованные акрилом на стене пальмовые верхушки. На фоне всего этого невысокий автомат с едой, отбрасывающий массивную тень на стоящую рядом живность. И пока крупные листья монстеры скользят по стеклу, прикрывая надписи в ряду батончиков, жестяные банки газировки ловят тени с фиолетовым отсветом, просачивающиеся сквозь разрезы в её листьях. Изуку наблюдает за переливающейся блёклым светом фауной непозволительно долго. Всматривается в зелень листьев, засовывая руки в карманы, позволяя тусклым огонькам скользить по своему лицу — расслабленному, задумчивому, но скрытому наполовину под чёрной тканевой маской. Позволяя им забираться под безразмерное чёрное худи с россыпью карманов, тонуть в складках подвёрнутых джоггеров и залегать где-то на кафеле под массивными кроссовками. И лишь зелёные волосы, чёлкой торчащие из-под чёрного капюшона, придают его образу хоть какой-то окрас, тогда как глаза — вечно светлые, изумрудные — сегодня меркнут вместе с гнетущим настроением. — Нечасто тебя с такой кислой миной увидеть можно, — Шинсо поднимается с корточек, выуживая из автомата две банки чёрного кофе. Одну протягивает Изуку, вторую открывает сам. — Не выспался? Изуку забирает банку, одаривая Шинсо коротким взглядом широко распахнутых глаз. Это не признак удивления, это признак того, что мысли его сейчас пугающе странные, тёмные и непонятные. Ненадолго: он быстро загорается привычным спокойствием и возвращает глазам весёлый огонёк, словно этого мрака не существовало и вовсе. Шинсо сталкивается с этим не впервые, но Изуку всегда ведёт себя как ни в чем не бывало, стоит кому-то появиться рядом. Он никогда не говорит, о чём думает, но никогда не врёт, если его об этом спрашивают: — Сегодня я видел человека, которого хочу убить, — Изуку поворачивает голову обратно, всматриваясь в мелкие листья фикуса. Из-за маски не видно, ухмыляется ли он или просто поджимает губы. — И знаешь, Шинсо, я действительно собираюсь сделать это в ближайшее время. Что скажешь? — Ничего, — беззаботно пожимает плечами Шинсо. — Разве обычно подобные мысли так портят твоё настроение? Никогда не замечал. — И это всё, что ты можешь сказать? — заливисто смеётся Изуку. Он делает глоток кофе и склонят голову набок. — Не собираешься отговаривать меня? Грозиться проблемами с законом? Чересчур понимающий взгляд Шинсо не выглядит двусмысленным, в отличие от его желания последовать за Изуку в Костал Савер из Харбор Вью. И хоть в этом практически нет смысла, но вспоминается оно именно сейчас, когда Изуку медленно переводит взгляд на уставший вид Шинсо, на его растрёпанные волосы и залегающие под глазами круги. Когда Изуку сообщал ему, что уходит, он выглядел таким же ничего не понимающим, как и сейчас, с одной лишь разницей — теперь Шинсо не понимал только того, почему Изуку вообще рассказал ему обо всём. Их не связывало ничего: ни работа, ни отношения, ни даже дружба. Только музыка и танцы. А он внезапно взял и связал их доверием, выудив все свои скелеты из шкафа. — Я слишком многое знаю о тебе, чтобы отговаривать, — Шинсо делает вынужденную паузу: в голову смазанными образами то и дело лезут неприятные воспоминания. Он может только догадываться и воображать, исходя из чужих слов, но этого достаточно, чтобы проникнуться пониманием к любому действию Изуку. — И ты серьёзно упомянул проблемы с законом? Да мы тусуемся в грёбаном наркопритоне, о чём ты говоришь. — Попрошу, — Нейто выныривает из-за кассы, опираясь на неё ладонями и нависая над стеклянной витриной. — Это, вообще-то, конфиденциальная информация. И твой дружочек, Деку, уже ею интересовался. Запер меня в машине, смотрел так властно и страстно, а потом они с его другом начали грозиться, что возьмут меня прямо там, на заднем сиденье этой клёвой тачки, если я ничего им не расскажу. Было невероятно сложно, но я сдержался, несмотря на весь тот ужас, который мне пришлось вытерпеть, когда они велели прикоснуться к ним там, когда их руки блуждали по всему моему… — Боже, — пресекает Шинсо, закатывая глаза, пока Изуку едва ли не складывается пополам от подступившего приступа смеха. — Заткнись. Кто там велел тебе к нему прикоснуться? Этот парень ненавидит любые прикосновения, и поверь, я слишком хорошо об этом осведомлён, — он потирает щеку, призрачная боль в которой не исчезает до сих пор. — Ладно, допустим, — скучающе вздыхает Нейто. — Никто не заставлял меня ничего делать, да и вообще, мы обошлись одними разговорами, но он сказал, что не против, если я расскажу о случившемся тебе. Вообще-то, он сказал что-то вроде: «Мне плевать, если Изуку узнает, всё ясно, ты, бесполезный-чёртов-ублюдок-стоящий-на-тысячу-ступеней-ниже-меня-в-социальном-статусе?» — на последней фразе Нейто изменяет голос, делая его до абсурдного низким, а слова растянутыми и нечёткими. — Но я решил немного приукрасить, раз уж выпала такая редкая возможность поволновать тебя. Изуку улыбается, но за маской этого почти не видно. В глазах на секунду проскальзывает тот самый безумный огонёк, придающий всему его виду пугающий окрас холодного исступления: — Я выгляжу взволнованным? Нейто прикрывает глаза от раздражения и отмахивается ладонью, словно желает вытолкать этот диалог из памяти. — Нет. И я тебя за это ненавижу. Бетонная площадка разрастается на десятки метров, упирается в виляющие узкие дороги, ведущие к главной трассе, подходит к подножию заброшенных зданий, встречающихся в этой части района не так часто, как в остальных. Мини-маркет остаётся позади, а с ним и Нейто, уткнувшийся в PSP, который они с Фумикаге делят на двоих. Яркий свет от магазинных ламп больше не перекрывает разноцветные неоновые огни, больше не топит их однообразием тошнотворно-белого, лишь мерцает где-то вдалеке, докуда не доходит взгляд. Изуку не нравится тесниться в удушающе маленьком помещении, пусть даже и с красивым фикусом, Нейто не нравится выходить наружу: танцы и громкая музыка это вообще не по его части. — Твоя очередь выбирать трек, — сообщает Изуку, крутясь около мощного сабвуфера. Шинсо засовывает руки в карманы, недовольно хмурится. Перспектива выбирать что-то одно из целого роя любимых треков его явно не устраивает. Он медлит, и Изуку ненавязчиво подгоняет: — Под что будем танцевать сегодня? Те ребята не прочь к нам присоединиться. Он показывает на толпу, собравшуюся неподалёку. Несколько человек уже приступает к растяжке, явно не переживая, дадут ли им положительный ответ на участие или нет. Но это не тот случай, когда можно отказать. Танцы — не тот случай. Шинсо устало выдыхает: — Мне всё равно, — Изуку явно не нравится такой ответ, и Шинсо спешит продолжить: — Давай просто… У меня нет настроения на что-то конкретное, хочу всё и сразу. Включи рандомный трек, я подстроюсь. Если и они подстроятся, — он указывает на толпу, — значит, сработаемся. — Ну вот, а мне хотелось какой-то синхронности, — вздыхает Изуку, лукавая усмешка пробивается даже через чёрную маску, отплясывая азартными огоньками в глазах. — Помнишь наш танец под «Rude Boy» Рианны? Знаешь, мы могли бы станцевать первыми, чтобы показать ребятам, как всё делается, а потом затусить вместе. Ты так не думаешь? Шинсо складывает руки на груди и хмурится, поджимая губы: — Зачем ты меня тогда вообще спрашивал, если уже сам всё решил? — он выдыхает и покорно кивает на молчаливую просьбу Изуку, разворачиваясь, чтобы подойти к девчонкам, предварительно разминающимся перед баттлом. — Я позову Момо. Они начинают вдвоём. Толпа даже вздрагивает от настолько старого трека, раздающегося из колонок, но уже вскоре покачивает головой в такт битам, хлопает в ладони и постепенно повторяет движения, потому что Изуку предварительно предупреждает их: демонстрации будет только две. И пока неоновые отблески скользят по их развевающейся от резких движений свободной одежде, а отголоски поступи теряются в темноте, они играют взглядами на публику, усугубляя и без того произведённый эффект ошеломляющей синхронности. Они оба пластичные и гибкие, оба идеально справляются с каждым шагом, сплетают плавные движения со сглаженной резкостью, словно рассекают густую пелену, а не привычный невесомый воздух. Изуку даже жалеет, что на нём чёрная маска, прикрывающая завлекающую ухмылку, но он вполне способен передать все эмоции изумрудными глазами, взметнуть брови вверх и слегка выгнуть их на моменте, в котором идёт движение бёдрами, и это сработает. Серьёзность Шинсо в танцах играет ему на руку, делая каждое его движение горячим и властным. Он ухмыляется только время от времени, когда совсем уходит сознанием в отрыв, но эти моменты подобраны настолько идеально, что в совершенстве соединяются с источаемыми им эмоциями. Изуку нравится наблюдать, как Шинсо входит во вкус, как он перестаёт себя сдерживать и позволяет танцу и музыке полностью овладеть собой. Тогда его движения становятся открытыми, яркими, откровенными. Танцы вообще не любят никакие ограничения. Когда они заканчивают, первым делом после затихающей музыки слышится громкий голос со стороны: — Блять, какая хорошая пластика. Момо завязывает длинные чёрные волосы в низкий хвост и потирает шею, становясь в центр круга. Чёрный оверсайз кроп-топ открывает её татуировки на руках и спине: опоясывающие предплечья змеи и дракон на пояснице. Рядом с ней, только закончив растяжку, припадает Джиро в длинной футболке и чёрных бриджах. Её белая панама, подобранная, очевидно, под цвет кроссовок, съезжает набок, и Момо поправляет её прежде, чем произнести: — Вы просто ещё не видели по-настоящему хорошей пластики, — она кивает в сторону сабвуфера. — Врубай грёбаную Рианну, Шинсо. Трек стартует заново, и Момо с Джиро начинают в разы эффектнее, чем заканчивают Изуку с Шинсо. Как давно не было видно их дуэта! Остальные даже успели позабыть, насколько они хороши, насколько они до идеального синхронны и пластичны. С тех пор, как в поле зрения Момо появилась Урарака, всё её внимание переключилось с уличных танцев на танцы лишь для одного человека. И теперь Изуку хотели завербовать в такую же ситуацию, но он не собирался отказываться ни от первого, ни от второго. Шинсо не раз говорил, что Момо и Изуку — лучший смешанный дуэт из всех, которые только можно вообразить. Момо, в свою очередь, честно признавала, что в пластике и гибкости Изуку не уступает даже ей. Более того: он исполняет больше трюков, способен на сложнейшие движения, вынослив и чертовски харизматичен. Всё, о чём ей оставалось думать: как бы ему не проиграть. Всегда молчаливая Джиро, предпочитающая обществу музыку, играющую в наушниках, раскрывается в танце совсем с неожиданной стороны. И, хоть они уже не раз видели их дуэт, восхищение вперемешку с неистовым удивлением никак не может сойти с их лиц. Толпа усердно запоминает движения и к концу второй демонстрации уже воспроизводит их непрерывными кусками. Когда Момо с Джиро заканчивают, их одаривают громкими овациями, переходя в заливистый восторженный свист. Перед тем, как оттанцевать только что выученные движения, парень из толпы вдруг предлагает обратное обязательство: после воспроизведённого танца, который им показали, они станцуют свой, и настанет очередь Изуку и остальных повторять за ними. — У вас будет только одна демонстрация, — говорит он, загадочно улыбаясь. — Вам, как профи, ведь не составит труда запомнить всё с первого раза? Да и многие движения там повторяются, так что сложно не будет. — Это нереально, — пресекает Момо, выгибая бровь. Джиро с ней соглашается. Шинсо ничего не отвечает. — Я пас. Изуку возвращает ему загадочную ухмылку: — Под что танцуете? — Под «Панду». — Я в деле. Они повторяют. Не идеально, с ошибками, но достаточно хорошо для тех, кто видел движения всего два раза в полутьме. Изуку заинтересованно наблюдает за ними, взгляд его мечется по выражению лиц каждого из толпы в поисках того самого запала уверенности, который они продемонстрировали несколькими минутами ранее. Выходит недурно, они с лёгкостью зажигают площадку, притягивают к себе заинтересованных из компаний неподалёку. Оно и неудивительно: массовая хореография всегда намного эффектнее, чем парная. В конце они даже меняют движения, предварительно это согласовывая, и выпрыгивают вперёд, застывая в выбранных позах. Изуку присвистывает. К следующему танцу они переходят почти немедленно, не давая телу возможности передохнуть. Шинсо негромко жалуется, что это похоже на обычное выкабеливание, но Изуку нравится, когда людям есть, чем похвастаться. Они быстро находят нужный трек, и тот самый парень направляет на Изуку два пальца, обозначая, что сейчас ему нужно внимательно смотреть и запоминать. Всем вокруг уже предельно очевидно, какую заинтересованность проявляет этот тип. Трек ударяет по лёгким воздушной россыпью басов, чаруя с первых секунд приглушённым загадочным интро. Такие ремиксы абсолютно в его вкусе, не говоря уже о танцах, которые можно под них поставить. В его голове возникает картинка сразу с несколькими вариациями, но он быстро отмахивается, концентрируя внимание на том, что происходит перед его глазами. Движения несложные, без трюков, в основном работа руками и чёткие шаги с прыжками. Он сможет легко сориентироваться, если просто вслушается в музыку. Изуку выбирает для себя главную фигуру, за которой наблюдает, повторяя движения в своей голове. Ноги его, время от времени, сами вытанцовывают дорожки шагов, а плечи выходят в плавную волну, когда он концентрируется, не замечая, как тело воспроизводит движения само по себе. Всё заканчивается быстро. Как и ожидалось: сложностей возникнуть не должно. Изуку ухмыляется, но не снимает маску, чтобы это продемонстрировать. Проходит вперёд, где из всей толпы остаются лишь двое — тот парень, что выставил перед ним условие, и его друг. Ни о чём не спрашивая, он становится посередине и кидает короткий взгляд, намекая, что может подождать минутку-другую, пока они отдохнут. Но парень явно серьёзно берётся за то, чтобы впечатлить его, поэтому отнекивается и подаёт сигнал включить трек заново. — Он серьёзно думает, что Изуку не повторит? — приглушённо спрашивает Момо. — Не суди его, — пожимает плечами Шинсо. — Он ведь ещё не знает, с кем столкнулся. Отрывок, который они продемонстрировали, длится всего минуту. Минута — невообразимо мало для чертовски хорошей памяти Изуку, невообразимо мало для его натренированного тела, невообразимо мало для таланта, заложенного в него основой. Поэтому, стоит раздаться нарастающему интро, и он исходит в своей самой предвкушающей ухмылке, а затем начинает танец безошибочной дорожкой движений, оставляя двоих парней позади, вырываясь вперёд и демонстрируя им свою спину лишь на мгновение. Делает шаг назад, когда музыка того требует, представляет плавную волну, выгибая спину и зарываясь ладонью в волосы для пущего эффекта. Прыжки выходят лёгкими и идеально очерченными, с подходящей резкостью, вписывающейся в секунды битов. Толпа восторженно вопит, присвистывая, достаёт телефоны и начинает снимать, пока Изуку скользит массивными кроссами по земле, двигаясь ладонью по своей груди. Толчки ногами выходят фиксированными и эффектными, чёрный капюшон безразмерного худи то и дело норовит свеситься в сторону, но не успевает: Изуку двигается слишком быстро, не позволяя ему застыть на одном месте. Он не видит лиц парней, танцующих рядом с ним, или просто не хочет смотреть — знает, что на них обнаружит. Так всегда происходит с теми, кто чересчур самоуверен, думая, что поразить Изуку — плёвое дело; что если предположить, что он с чем-то не справится, то можно знатно подняться в его глазах, если справишься сам. Но проблема в том, что этим его не впечатлить. Да его, наверное, уже ничем не впечатлить. Разве что… Он застывает всего на секунду, но не позволяет своему телу остановиться танцевать. Сквозь громкие басы слышится резкий визг шин, и Изуку может поклясться, что знает, кому он принадлежит, хотя вариантов наваливается масса. Он продолжает двигаться, уводит волну от плеч в бёдра, но косится в сторону того, откуда доносился звук. Когда Шото рассекает толпу с привычным равнодушием и одаривает Изуку всего одним взглядом, он понимает: произойдёт что-то по-настоящему хреновое. Шото не просто зол, он пугающе холоден, как человек, который способен на убийство без раздумий. И он не смотрит на Изуку с равнодушием, томящимся на его лице, — нет, он смотрит на Изуку с пренебрежением, со злостью, доводящей до отвращения. Изуку не реагирует, не перестаёт танцевать, не выказывает ни единой эмоции. Шото не останавливается и проходит мимо. Сжимает челюсти, играет желваками и смотрит привычным взглядом исподлобья, теперь наполненным нечитаемыми ледяными эмоциями. Шото отдёргивает длинный пиджак, свисающий до колен, задевает тонкую цепь, закреплённую у пряжки ремня на приталенных штанах, и лезет рукой в кобуру, касающейся заправленной чёрной рубашки. В прощальном отблеске неоновых огней Изуку замечает, как Шото подбрасывает пистолет в руке, снимает его с предохранителя и уверенной поступью направляется куда-то вдаль. Музыка обрывается, и он резко выдыхает, замирая в заключительной стойке. Парни позади пытаются отдышаться. Неудивительно: третий заход без передышки. Они говорят о чём-то, обращаются к нему, хвалят, но Изуку их не слышит. Он смотрит вдаль, не двигаясь, и расплывается в своей самой безумной ухмылке, пока огни азарта зажигаются в его глазах ярким пламенем. — Он меня в чём-то подозревает, — вслух констатирует Изуку, задыхаясь от восхищения. — Он точно подозревает меня. Как же он хорош. Шото пробирается сквозь тёмные переулки, бредёт по мокрому асфальту и сворачивает за угол, где на яркой площадке, окружённой невысокими старыми зданиями с валяющимся у подножья щебнем, тусуется вся его компания. Дорогие тачки припаркованы вразнобой, оставлены купаться в ярких отблесках неоновых огней, которыми квартал напичкан доверху — это и есть причина, по которой он был выбран, по которой именно этот отрезок площадки служит сегодняшним местом сборищ местных стритрейсеров с восседающим во главе Шото. Они распивают спрайт из банок по старой традиции, обмениваются последними новостями о мире гонок, часто обсуждают новинки тюнинга, демонстрируют содержимое внутренностей под капотом, словно хвастаются тем, что от заводской сборки остаются считанные детали. Шото находит нужного человека прежде, чем выныривает из полутьмы улицы. У него в руках заряженный ствол, но даже это не даёт ему секунды, чтобы замешкаться, и прежде, чем остальные замечают его, приветственно махая руками, он преодолевает расстояние в несколько широких шагов и выставляет его перед Бакуго, утыкаясь в него пронзительным взглядом. Бакуго не выглядит напуганным, но дышит часто и прерывисто, неоднозначно хмурясь. Парень, болтающий с ним секундой ранее, отпрыгивает в сторону и растерянно расставляет руки. Все затихают, переглядываются в немом удивлении, смешанным с застывшим в глазах страхом. Киришима медлит всего секунду, обмозговывая, а затем резко срывается с места, но рука Сэро, утыкающаяся ему в грудь, одним толчком возвращает его обратно. Киришима выгибает бровь, вопросительно зыркает, но Сэро лишь качает головой: — Поверь, сейчас в это лучше не вмешиваться, — серьёзно говорит он, всматриваясь в Шото, вылавливая те самые безумные нотки абсолютной отверженности, которые пугают и оставляют лишь ждать наилучшего исхода без второстепенного вмешательства. Сэро может надеяться лишь на одно: — Шото с Бакуго на самом деле очень близки. Всё будет в порядке, — ему хочется в это верить. Очень близки, да? Киришима раздражённо цыкает, поворачивает голову обратно, наблюдая, как Бакуго тяжело сглатывает и косится на дуло выставленной пушки. Шото склоняет голову набок, и из-за этого его лицо почти невозможно разглядеть. Причудливые тени скользят по ним, выплясывают фиолетовым светом, падают к лужам на асфальте, подбираются к подошвам кроссовок и возвращаются обратно. Всё это происходит, потому что никто не стоит на месте: Шото медленно подходит, и Бакуго подходит тоже, потому что не боится. Он понимает: Шото никогда не возьмёт в руки ствол, если знает, что не сможет сдержаться. — Ты ведь понимаешь, почему это происходит, — цедит Шото, подбираясь почти вплотную. Бакуго не отвечает, окидывает мимолётным взглядом толпу, и подмечает, что зевак становится только больше: теперь к ним присоединяются и танцоришки, прибежавшие посмотреть на зрелище. Хорошо. Всё идёт так, как нужно. Шото не отвлекается, но так и должно быть. Наблюдать за окружением — работа Бакуго. Остановить Шото в такой ситуации может, разве что, Урарака, но она всё ещё не приехала, и это хорошая возможность, чтобы воспользоваться выпавшим временем. Остальные точно не посмеют приблизиться, понимая, что конфликт возгорается между двумя самыми опасными людьми в их окружении. Нельзя так просто возразить Шото и невозможно усмирить Бакуго, это абсолютно тупиковая ситуация, в которую непозволительно вмешиваться. Понимая это, они оба со спокойной душой тянут время и ждут, пока вокруг соберётся больше народу. В доме Бакуго привычно пусто. Он никогда не нанимает прислугу, в его обслуживающем персонале лишь несколько горничных, приходящих в то время, пока его нет дома, чтобы прибраться в комнатах и забить холодильник необходимыми продуктами, список которых Бакуго всегда оставляет на столешнице. Он не любит чужое присутствие в своём доме, а готовкой занимается сам, когда не предпочитает домашней кухне дорогие рестораны. И случается такое довольно редко. Он выбирает приглушённое освещение и тёмные оттенки в интерьере, в отличие от Шото, в доме которого царят минимализм и светлые чистые тона. Поэтому в кухне Бакуго, отделанной чёрным мрамором, горят несколько небольших светильников, заменяя основное освещение, чего сейчас явно недостаточно: сумерки за окном затягиваются густой синевой ночного неба. Он стоит у столешницы, косится на бутылку рома неподалёку, но водить в нетрезвом состоянии ему претит. Поэтому всё, на что остаётся отвлечься Бакуго, пока Шото спиной к нему разглядывает тёмные улицы за окном, собственное отражение в отполированной столешнице, смотрящее на него неспокойным взглядом. Шото начинает первым, и спокойствие его, как обычно, холодным клинком разрезает сердце: — Я не хочу думать, что ты можешь предать меня, — он не оборачивается, лишь вздёргивает голову и засовывает руки в карманы. — Я поверю, если скажешь, что не предавал. Никому бы не поверил, но тебе поверю. Ну так что, Бакуго? — Какого чёрта ты несёшь? — хмурится Бакуго, отрывает ладони от столешницы и поворачивается к Шото всем корпусом, подходя ближе. Он не может заглянуть в его глаза, но это, наверное, и к лучшему: его собственные мечутся в попытке выведать хотя бы один намёк на ситуацию, заставившую Шото так подумать. Мечутся, но не находят. В голове абсолютная пустота. — Ответь на вопрос, Бакуго, — чеканит Шото. Руки его слегка напрягаются, но этого не видно под чёрной рубашкой, заметны лишь вздёрнутые плечи и сведённые вместе лопатки. Шото спокоен, выглядит спокойным по крайней мере, но тело его заметно напряжено под грузом тяжёлых мыслей, не покидающих его уже который день. — Я никогда… — Бакуго раздражённо цыкает, переходя на злостный шёпот, — …не предавал тебя. И Шото ему верит. Кто-то из толпы просит остановить их, пока дело не дошло до настоящего убийства, и сюда не загремели копы. Но просить — это всё, что они могут в такой ситуации. Шото больше не двигается с места, и Бакуго замирает вслед за ним, останавливаясь в десяти метрах от макларена, на котором сегодня приехал. Шото недоверчиво смотрит ему за спину, оглядывает чёрный корпус машины, грозно щурится, переводя взгляд обратно. Бакуго без доли страха возвращает его. Он не поднимает руки над головой, никоим образом не задумывается над желанием сдаться и подчиниться, он стойко выдерживает любой напор без колебаний. — Почему ты сегодня на макларене и где твой аэро? Отвечай, — с нажимом произносит Шото, и взгляд его становится ещё строже. Бакуго не двигает ни единой мышцей лица. — Один ублюдок протаранил меня во время нашей гонки. Аэро временно вышел из строя. — Тогда почему не приехал на широне? — спрашивает Шото, и Бакуго замирает в немом удивлении. — Что? На каком ещё, нахрен, широне? Шото, наконец, поворачивается и опирается поясницей о стену рядом с окном. Мягкий свет скользит по его щекам, заделываясь тенью под скулами, отчего лицо его становится острым и очерченным. Он складывает руки на груди, молчит продолжительное время, но Бакуго не подгоняет, лишь готовится слушать и хмурится время от времени, предвещая бурю внутри. Шото поджимает губы и начинает: — Бугатти широн. На днях он настиг меня у светофора, чтобы погонять. На полпути я понял, что это ловушка, но не остановился: хотел посмотреть, чего он добивается. Когда мы вышли на широкую трассу, он обогнал и подрезал меня, ссылаясь на то, что я не справлюсь со скоростью и управлением и врежусь в него. Но даже несмотря на опасность нашего столкновения, водитель не вышел из машины. Скорее всего, он понимал, что мне удастся вырулить вбок. Нет, он позволил мне это сделать. Он мог выбрать забитую автомагистраль, и тогда мне некуда было бы деваться, но он выбрал трассу с раскидистой обочиной, а значит в его планах не было убить меня. Может, припугнуть, но и это не основная цель. Он хотел засветиться. Знал, что я пробью номера и узнаю, кому принадлежит машина, — Шото делает паузу, поднимает глаза на внимательно слушающего Бакуго, и задаёт вопрос, который интересует его больше всего: — Что, чёрт возьми, тачка, оформленная на тебя, делает у левых типов? И кто они такие? Бакуго потирает переносицу, долго молчит, пропуская через себя явно не лучшие воспоминания. Ром всё-таки стоило разлить по стаканам. — Я её проиграл, — он взмахивает руками в воздухе, пожимает плечами, — вот так просто: меня обставили и забрали за это тачку. Я не хотел говорить тебе, это же ёбаный пиздец. Только подумай: широн тогда только выпустили, я сделал предзаказ сразу же и получил его уже через две недели. Первый свой заезд решил сделать гоночным, не откатав на широне ещё ни разу. Типа, с которым мы тогда гоняли, я видел впервые. У него была обычная оттюнингованная тачка, ничего примечательного мне в глаза не бросилось. Но он был так уверен, что обставит меня, и я заинтересовался. Само собой, я пошёл ва-банк, о другом и речи быть не могло, — Бакуго шумно выдыхает, устало потирает лицо и с особым раздражением продолжает: — Меня уделали, и это даже не самое, блять, хреновое. Оказалось, что за рулём той тачки был другой человек, я так и не увидел, кто именно. Когда я вышел из машины на финише, тот тип подошёл ко мне и сказал, что мы не устанавливали никаких правил, запрещающих ему использовать другого водителя. И он, мать его, был прав. Вот так я и лишился широна. Который год я уже прочёсываю все точки сборов самых разных стритрейсеров в поиске того ублюдка, но с тех пор я так ни разу его и не видел. Плевать на всё, мне нужен тот водила из его тачки, чтобы взять у него реванш. Он был блядски хорош, должен признать. Я хочу откатать с ним ещё раз. Шото серьёзно обдумывает услышанное, внимательно смотрит на Бакуго, чтобы считать реакцию с его лица. Не врёт. Он точно не врёт. — Этот человек, как он выглядел? — Чёрные волосы и какие-то стрёмные татуировки. На нём была кофта с капюшоном и тёмные очки, так что особо разглядеть его не вышло, но я сразу узнаю, если увижу, — Бакуго на секунду замирает, и лицо его становится серьёзным. — От него исходит, гм… Короче говоря, вы с ним чем-то похожи. Чувства, которые он вызывает, далеки от приятных. Шото кивает, дослушивая до конца. Он отталкивается от стены, обходя Бакуго и направляясь к выходу, но замирает у двери и произносит: — Хорошо, тогда поступим вот как: ты мне подыграешь. Рядом раздаётся громкий визг шин, но толпа едва ли обращает на это внимание. Урарака расталкивает всех с такой силой, что вслед ей прилетает много нелестных высказываний, но плевать: она еще в машине видела, какая херня тут происходит. А эти болваны только и будут делать, что стоять и смотреть, на другое они не способны. Подхватывая Сэро за руку, она тащит его с собой и практически толкает в сторону Бакуго, пока сама становится рядом с Шото. Тот не обращает на это абсолютно никакого внимания. Он ждёт ответа на вопрос, который задал Бакуго, но тот продолжает недоумённо хлопать глазами и сжимать кулаки от подступающей ярости. — Опусти чёртов пистолет, Шото, — выдыхает Урарака, но прикоснуться не решается. Она поворачивается и подаёт сигнал Сэро, который заходит за спину Бакуго и медленно оттягивает его, обхватывая рукой за живот. Бакуго поддаётся, и Урарака продолжает: — Решим это по-другому, независимо от того, что произошло, — уговаривает она, но он остаётся непреклонен. — Отвечай, что ты делал в грёбаном широне, когда пытался убить меня, — Шото повышает голос, но эмоций от этого не прибавляется. Сэро отдёргивает Бакуго, но тот начинает брыкаться, силясь выкрикнуть ответ. — Про что ты, нахрен, говоришь? Убить тебя? Ты в своём уме? — он не на шутку злится, и Сэро понимает, что если не пресечь это сейчас, то потом перепалку не остановит никто. Урарака становится напротив выставленной пушки, и из толпы слышится голос Момо, которая приходит с остальными только сейчас. Бакуго вырывается из хватки Сэро. — Как ты вообще можешь думать, что это был я? Широн уже давно не моя тачка, болван, ты мог бы спросить, что произошло, прежде, чем наставлять на меня чёртов пистолет, ты знаешь? Киришима успевает вовремя. Он заламывает его руки и медленно оттаскивает назад, замечая, как льдинки в глазах Шото приобретают совсем уж нехороший оттенок. Честное слово, так бесстрашно злить его может только чересчур отчаянный человек, а Бакуго как раз входит в ряды таких людей. Он ругается и силится зарядить Киришиме по ногам, но все попытки оказываются тщетными: у этого недоумка слишком хороший хват. Киришима отводит его к машине, и Шото заканчивает прежде, чем Бакуго исчезает за тонированным стеклом: — Ещё один промах с твоей стороны, и ты сюда больше не явишься, — он опускает пистолет, щёлкает предохранителем и засовывает его обратно в кобуру, разворачиваясь и покидая ошеломлённую толпу. Киришима усаживает Бакуго на пассажирское сиденье, кивком головы показывая Сэро присмотреть за его веномом, а сам садится за руль. Было бы слишком опрометчивым пускать Бакуго водить высокоскоростную тачку в таком состоянии. Через минуту макларен выруливает с раскидистой площадки и исчезает из зоны видимости всей толпы. Пока Шото уходит в одну сторону, Бакуго уезжает в другую. И на этом для остальных их пути расходятся. Изуку хватает лишь трёх секунд, чтобы отказаться от мысли и дальше наблюдать за происходящим. Он отделяется от толпы, скучковавшейся вокруг намечающейся драки, и бредёт обратно, намереваясь встретиться лишь с одним человеком. Он знает, что никакой драки не произойдет: кто вообще в здравом уме полезет на человека с оружием в руках? Ах, разве что Бакуго. Это вполне возможный вариант. Теперь площадка, всего мгновение назад забитая толпами народу, пустынно переливается в свете ночных огней лужами на асфальте. Неподалёку от центра припаркована одинокая агера. Такая необычная, по мнению Изуку, словно глазастая, с изгибами корпуса у фар, с причудливыми дверями — он уже знает, как грациозно они откидываются вверх, с оранжевыми полосами на чёрном корпусе и изогнутым лобовым стеклом. Полировка мерцает в сплетении неоновых цветов, черный перекрывается разноцветными оттенками, утопает сначала в фиолетовом, затем в ярко-синем, оранжевом, жёлтом. Зданий вокруг почти нет, но многочисленные вывески на фонарных столбах, заменяющие свет самих ламп, выполняют свою работу и освещают округу до вспышек в глазах. Духом неоновой свободы наполнено это место. Изуку подходит ближе, его отражение в чёрном корпусе следует за ним, скользит к синхроспиральным дверям, отражается тёмным пятном на фоне ярких отблесков. Его лица совсем не видно, и дело даже не в отражении: маска с капюшоном прикрывают всё, кроме мерцающих зелёных глаз. Оранжевые полосы в самом низу тонкими линиями тянутся по всему корпусу агеры, присоединяясь к феерии цветов, и Изуку кажется, словно агера специально играет огнями, чтобы впечатлить его. Что она, что её хозяин не перестают удивлять. На обширной площадке так пусто, что даже непривычно. Толпа не рассасывается с места действия даже тогда, когда всё заканчивается. Костал Савер принимает к себе эту банду стритрейсеров, как принимает всех, кто этого желает. Спустя всего несколько дней, в которые они используют этот район как место сборищ, люди понемногу начинают принимать их за своих, тусоваться и расспрашивать обо всём, что интересует. Шото в этом не участвует. Конечно же. В основном это прерогатива тех ребят из его круга, кто только рад лишний раз покичиться, или Сэро, потому что он чересчур общительный, или Урараки, потому что она тусуется с этими ребятами из-за своей девушки так долго, что уже давно привыкла к общению с ними. Шото же явно не требуются никакие новые знакомства. Ему и старых сейчас настолько достаточно, что даже много, за всеми не уследишь. Доказательство тому — сегодняшняя ситуация, а вернее её причины и последствия, с которыми ещё предстоит столкнуться. Но в проблемах вырисовываются новые лица, и сейчас как никогда хочется, чтобы они действительно были новыми, и точно не теми, кого он уже знает и кому почти безоговорочно доверяет. Но реальность, само собой, знатно подводит. Она та еще сука. Бакуго разворачивается, словно хочет сказать ещё что-то, и Шото останавливается у дверей. За окном пролегает густая темень, забирается внутрь через щель между тяжёлыми шторами, переплетается с мягким тёплым светом небольших светильников на кухне, но уползает дальше и тонет во мраке, потому что свет в остальной части дома не горит всё то время, пока они разговаривают. И дело не в осторожности или ненужной конспирации, дело лишь в том, что Бакуго к такому привык, и дом его полностью к этому приспособлен. — К чему тебе вообще устраивать весь этот спектакль? — наконец, спрашивает Бакуго, безостановочно обдумывая весь проговоренный Шото план. Закатить сцену перед всеми? Допустим, это в стиле Бакуго. Но явно не в стиле Шото. Сработает ли? Шото медлит с ответом, словно не знает, стоит ли вообще это упоминать. Он думал об этом, как о самом абсурдном исходе, клише — если можно так сказать, понимал, что заинтересованность к нему не беспочвенная, не вызвана лишь одним статусом и красивым личиком — не в этом случае. Он понимал, но не спешил верить. Добытая информация ещё не говорила ни о чём ровным счётом, не предписывала, что в ряде подозреваемых будет один конкретный человек, не предполагала даже того, что отношение к делу имело то подавляющее большинство, с которым они успели столкнуться. Возможно, враг прятался где-то на окраине, возможно засел в дальних заброшенных зданиях, оккупировал склады, не высовывался или почти там не появлялся. Возможно, но нет. Было бы слишком просто. — Урараке удалось узнать местоположение наших китайских друзей, — отвечает Шото, всё ещё не оборачиваясь. Не знай Бакуго про его извечное равнодушие, подумал бы, что слова даются ему с трудом. — Они в Костал Савер. Шото сразу замечает человека, стоящего у своей машины, но не сразу понимает, кто это. Приходится обойти агеру, чтобы заглянуть ему в лицо, скрытое за капюшоном и чёрной маской в придачу. Сегодня Изуку тише, чем обычно, сегодня и вид его не такой броский, как обычно, хотя общие тенденции стиля всё равно сохранены. Он слишком любит безразмерные толстовки, подвёрнутые штаны и массивные кроссовки, а его средний рост и худощавое телосложение заставляют любые тряпки смотреться неплохо. Ни с кем не перепутаешь. Изуку держит руки в карманах, упираясь поясницей о двери поблескивающей на свету агеры. Шото останавливается в метре от него и ничего не говорит. Вокруг них никого нет, но это не значит, что народ не ломанётся сюда через некоторое время. Он не знает, сколько Изуку планирует стоять вот так, перекрывая ему путь к водительскому месту, но сам не желает ждать больше ни секунды. Не желает, но ждёт. Застывает отчего-то, всматривается в лицо напротив, пытается прочесть хоть что-нибудь в зелёных глазах, но тщетно: те устремлены куда-то в пол и полуприкрыты тяжёлыми веками. Изуку демонстрирует свой серьёзный взгляд, и это впервые на памяти Шото. Он знает, что это не продлится долго. Сегодня он не нападает, лишь терпеливо ждёт, словно Шото единственный, кто должен объяснить свой поступок. Но Шото не собирается ничего объяснять, и Изуку это понимает. Они встречаются взглядом слишком внезапно, врезаются друг в друга неясными тёмными чувствами. Это не злость и не раздражение, это что-то граничащее с тотальным равнодушием. Недолго думая, Шото достаёт пачку сигарет из кармана длинного пиджака и зажимает одну меж губ, закуривая. Пламя от зажигалки на секунду озаряет его лицо тёплым мягким светом, и этот момент выглядит таким умиротворенным, что Изуку не отрывает взгляда до тех пор, пока Шото не выпускает шлейф дыма. После этого Изуку, наконец, возвращает себе привычную ухмылку, и уголки его глаз по-лисьему тянутся наверх. — Ты не должен поступать так со мной, — говорит Изуку. Ему хочется подойти ближе, хочется вдавить Шото в машину вместо того, чтобы опираться на неё самому, но он знает, что трогать его сейчас слишком опасно. — Ты мне интересен, так что не должен поступать так. Шото склоняет голову, медленно проходится взглядом по его телу, но без капли эмоций, даже без капли заинтересованности, на которую рассчитывает Изуку. Сегодня Шото абсолютно не хочет её выражать, но Изуку знает, что она никуда не исчезла. Более того, она стала больше и приобрела ещё один пункт — подозрение, скользкое и опасное, о которое можно легко обжечься при неправильном обращении. Но разве с Изуку не всегда так было? Разве опасность не то, что изначально связало их тугой гремящей цепью? — И это все причины? Просто потому что ты мне интересен, я не должен так поступать? — Шото слегка вздёргивает брови, но взгляд не останавливает. Изуку не отвечает. Он дожидается, пока Шото перестанет бегать глазами по его рукам, где закатанные рукава открывают прекрасный вид на исполосанные шрамами предплечья и тоненькую серебряную цепочку на кисти. Как только это происходит, Изуку делает шаг вперёд, спускает чёрную маску на подбородок, хватается рукой за локоть Шото, — не рискует прикасаться к его оголенной коже — подводит руку к себе и затягивается начатой им сигаретой. Шото ничего не говорит, но и не сопротивляется. Он внимательно наблюдает за тем, как зелёные волосы копной спадают на глаза Изуку, закрывая обзор на них для Шото, как губы его смыкаются в игривой усмешке, когда обхватывают фильтр сигареты. Изуку выдыхает куда-то вбок. Он поднимает глаза на Шото, находясь вплотную, как хотелось ещё с самого начала, смотрит нечитаемо, едва ли можно различить что-то из-за спадающих на глаза волос. Но губы говорят сами за себя, и впервые улыбка его — сдержанная, почти нежная, похожая на ту, которая машинально возникает перед поцелуем с любимым человеком. Изуку знает, чем играть. Шото не знает, как сопротивляться. Он тяжело сглатывает, и это не ускользает от внимательного взгляда напротив. — Если я скажу, что ты должен безоговорочно верить мне, поверишь? — спрашивает Изуку, цепляется пальцами за лацканы пиджака, льнёт ближе, изо всех сил отказывая себе в желании прикоснуться губами к пульсирующей венке на шее. — Нет, — отвечает Шото. Он не отпускает голову, не хочет встречаться взглядами, потому что уже предварительно знает, что проиграет. Изуку знает об этом тоже. — Я дам тебе ещё один шанс, — поджимает губы он, не теряя улыбки. — Будешь ли ты безоговорочно верить мне, несмотря ни на что? Все мерцающие вокруг огни тонут в медленном потоке мыслей, застывают в густой пелене образовавшегося наваждения. Все образы сплетаются воедино со свежими воспоминаниями, проходят по венам несущимся потоком и ударяют в голову, словно быстродействующий наркотик. Вот Изуку выгибает спину в танце, вот смотрит так завлекающе, словно уже заранее знает про отголосок, который вызовет. Вот Шото выжимает молниеносные триста, вот шины его агеры нагреваются до предела и разрезают воздух протяжным визгом. Вот цвета смешиваются с запахом, делая их видимыми, вот вкус переплетается со звуком и заседает на кончике языка, давая себя распробовать. И для Шото, который не привык чувствовать ничего, всего этого слишком много. Для Шото это ёбаная феерия. — Нет, — повторяет он. Но верит ли ему кто-нибудь? Поцелуй выходит рваным, смазанным поначалу, но резким и чётким в середине. Поцелуй выходит горячим, обжигающим, идеально описывает натуру обоих. Поцелуй, мать его, сбивает с ног, когда Шото резким движением тянет толстовку Изуку вниз, просто потому что ему нужно за что-то схватиться, нужно выплеснуть подступившую страсть в цепкий сильный хват и освободиться от неё хотя бы на четверть. Изуку оплетает его шею руками, и Шото пытается его осадить, ещё раз оттягивая свободную толстовку вниз, но это не работает. Он лишь прижимается своим животом к чужому, словно ощущая томящийся внутри жар, запускает ладонь в волосы, чтобы пропустить их меж пальцев и нарушить идеально очерченный платиново-красный сплит. Шото перестаёт терзать плотную ткань и задерживает ладони на боках. Изуку даже через толстовку чувствует, как сжимаются его пальцы, и эти ощущения — слишком отчётливые — явно сулят ему мелкую россыпь синяков на следующее утро, и это уже не в первый раз. Шото отчего-то взбудоражен, движения его резкие и грубые, едва ли отдают прежним холодным спокойствием, скорее меняются в сторону злости от поселившейся внутри неопределённости. Неопределённость — это возможно для Тодороки Шото? Они отстраняются друг от друга на выдохе. На спасительном выдохе, проталкивающем в лёгкие дозу кислорода. Шото на секунду стискивает челюсти, будто в чём-то сомневается, но всё-таки переводит взгляд обратно на Изуку, который даже не думает перестать так нагло пялиться в его глаза. — Когда ты танцуешь, — тихо произносит Шото, поворачивая к нему голову, — я начинаю чувствовать, — взгляд его впервые кажется каким-то уставшим, словно смягчается. — У меня нет эмоций. Я не могу их испытывать. Изуку не спрашивает, что это означает, не интересуется даже тем, чем это вызвано. Шото не врёт, когда говорит, что от Изуку ему нужны лишь танцы: они пробуждают что-то, что разнится с его привычным пресным равнодушием, и он принимает это за способность чувствовать. Но он не знает, как ещё Изуку может заставить его испытать самый разнообразный букет эмоций. Изуку уже заставляет, и именно поэтому для Шото он единственный, кому можно позволить многое. Он не понимает природу своих чувств, не знает даже, чем они вызваны и что означают, но их наличие уже значит многое. Это значит, что Шото не бездушный робот во всей этой матрице выстроенных его отцом событий. И думая об этом, Изуку может лишь горестно вздыхать: ему-то известно, насколько это далеко от правды. Изуку хмыкает, подводит подбородок выше так, чтобы остановиться губами возле мочки уха. Шото не реагирует, но ему и не нужно. Изуку делает это без какой-либо задней мысли, лишь хочет прошептать на ухо следующие слова: — Почти все люди вокруг тебя — предатели. Ты должен быть внимательнее. Больше он не говорит ничего. Отстраняется, засовывает руки в карманы и натягивает маску на лицо. Шото не спешит останавливать его, не спешит переспрашивать — знает, что больше Изуку ничего не скажет. Они играют по-крупному, подначивая интерес друг друга: Шото ни о чём не рассказывает, а Изуку ни о чём не спрашивает. Не спрашивает, потому что уже знает. И это, мать его, очередной проигрыш.