burning neon

— Я никогда не думал, что смогу увидеть это выражение на твоём лице. Шото чувствует себя посреди горящего здания. Он хочет чувствовать этот огонь и внутри тоже, но не чувствует. Он всё ещё ничего не чувствует. Эти изменения не к лучшему. Они только ещё больше отдаляют его от моральных устоев, которых ему следовало бы придерживаться. Он пренебрежительно шаркает кроссовком по дорогому ковролину. И хочет выстрелить в лампу из пушки, спрятанной в кобуре под курткой. Это пустое помещение, состоящее из огромного экрана и ярких ламп, словно создано для того, чтобы почувствовать себя в нём мелкой сошкой — незначительной, миниатюрной фигурой на большой шахматной доске. За доской сидит Старатель, но противника у него нет. Его шахматы из стекла, и каждый раз, когда фигура выходит из игры, она разбивается на осколки, которые больше нельзя склеить. Выражение на лице Шото — противостояние. Он становится соперником, но он всё ещё на шахматной доске, а не за её пределами. — Мой брат хочет убить меня и уничтожить всё, что мне дорого. Мой ещё один брат. Из-за тебя. Старатель молчит. Он смотрит на Шото так, будто ничего не слышал. Или так, будто уже знает, что он в курсе. На его лице нет улыбки, но Шото привык чувствовать её — ехидную, властную. Власть — это то, из чего состоит его отец. И то, кем он является. Каждый раз, стоит ему услышать что-то, что ему ни за что не понравится, и он улыбается. Потому что у него есть власть, дабы подчинить даже самую безвыходную ситуацию. Он не отвечает. Шото понимает — он и не собирается прерывать тишину. Вместо этого Старатель переводит тему. — Разве я не говорил тебе возвращаться только тогда, когда ты встретишься с ним лично? Огонь повсюду, и потушить его невозможно. Он разрастается медленно, но ему по прежнему не удаётся достичь Шото. Огонь — это Старатель, и он не получает отклик, как бы не пытался. Шото не прощает предательств. Но его отец не называет это предательством. Он называет это «дрессировкой». И дрессирует Шото всю его жизнь. Потому что это то, из чего она состоит. Из предательств. — Покажи мне, что ты именно тот, кем я тебя воспитываю. Связь прерывается. Его отец заканчивает звонок. Комната погружается во мрак, но Шото не двигается с места. Он остаётся один на один с потухшим экраном, но огонь не тухнет. Часто Шото хочет пустить его внутрь, но ему это не удаётся. Злости не удаётся проникнуть в его чрево. Или — ей не удаётся оттуда выйти. И Шото лучше не знать, какой из этих вариантов для него губительнее. Его телефон вибрирует в кармане. Шото не берёт трубку. Он выходит из комнаты. Серый ковролин меняется на красный. Огонь охватывает целое здание. И Шото прикрывает глаза. Сэро набирает ещё раз. Шото отвечает только спустя пять пропущенных звонков. Сэро знает — не стоит набирать ещё раз, но ситуация не терпит отлагательств. Шото поднимает трубку, и у него самое скверное настроение из всех возможных. — Это срочно, — сходу говорит Сэро. — Приезжай в Костал Савер. События разворачиваются стремительно. Столько времени Шото не мог прознать хоть что-либо о происходящем, и вот теперь кто-то ход за ходом перемещает его фигуру по доске. Такое происходит только тогда, когда фигурой хотят победить. Или когда фигуру хотят навсегда выкинуть с доски. Он садится в чёрную тойоту. Не хочет быть замеченным или хочет отгородиться от всего хотя бы на секунду. И тот, кто бы не знал Тодороки Шото, так бы и подумал. Но проблема в том, что это не может быть ни первое, ни второе. У Тодороки Шото нет желаний. Нет страхов. Нет эмоций. У Тодороки Шото есть только имя, и оно такое громкое, что с ним слишком тяжело справиться. Он паркуется возле круглосуточного. Сэро внимательно смотрит на то, как небо затягивают сумерки, а потом отрывает спину от стены и кивает Шото на вход. Нейто стоит за прилавком. У него в руках PSP. Шото смотрит сначала на него, а потом на Сэро, ожидая, пока ему всё объяснят. Нейто отрывается от приставки. — Твой друг держит меня здесь с прошлой ночи. — Это не правда! — Шучу, он отвозил меня к себе. Мы провели вместе всю ночь. — Что? Эй! Шото зажимает виски. Сэро прочищает горло. — В Костал Савер нет китайцев, — говорит он. — Только русские. — И наркотики, — улыбается Нейто. Он кивает на дверь в несуществующую подсобку. Её прикрывают раскинувшиеся ветки фикуса. Шото кидает смятую купюру на прилавок. — Налей мне чего-нибудь выпить. — Это чёртов магазин, а не бар! — вопит Нейто. Шото переводит на него взгляд. И получает банку спрайта. Нейто складывает руки на груди. — Всё это время ты был в курсе. Он пожимает плечами: — Я просто играл с вами в вашу же игру. И к тому же, — Нейто улыбается, — мне не поступала одобрительная команда сверху. Банка пшикает выходящими газами. Шото подносит её к губам и делает глоток. — А теперь поступила? — Можно сказать и так. — Урараке дали информацию, которой мы не можем верить. Она говорила, что уверена в ней на девять с половиной, но этого оказалось недостаточно, — встревает Сэро. — А этой информации мы, значит, верить можем? Он не находит, что ответить. Шото подводит итоги в своей голове. — В Харбор Вью китайцев тоже нет, — улыбается Нейто. — Их нет нигде. Это наша территория. Местоположение было неправильным. В игру вступает третья сторона, которая решает внезапно заявить о себе. Шото получает ответы на вопросы, которых у него даже не было. И всё в один день. Кай Чисаки решает открыть ему правду о брате, Нейто Монома решает раскрыть ему правду о своём бизнесе и тех, кто им занимается. Но это совсем не то, что нужно Шото. — Почему сейчас? — Ты начинаешь рыскать, и это выбешивает, — его улыбка исчезает. — У нас с Изуку договор. Ребята танцуют здесь, потому что это хорошее место. Это хорошее место для нас, потому что ребята танцуют здесь. Секрет в том, чтобы держать всё на поверхности, сечёшь? Нам нужно внимание, но совсем не такое внимание, которые предлагаешь нам ты. — Вам не нужно обычное внимание. Вам нужно то, которым можно обмануть и одновременно выдать за мелкое хулиганство. Такое, какое можно крышевать, не напрягаясь, — Шото шумно выдыхает. — Вот я и спрашиваю, кто вас крышует? Нейто улыбается. — Это не китайцы. Но, о боже, правда тебе не понравится ещё больше. Ему не понравится. Когда ему вообще нравилось что-либо? Шото смотрит в окно, за которым медленно начинает темнеть. Скоро всё вокруг загорится привычным неоном, скучная жизнь из обязательств и дел сменится свободой, музыкой и холодными напитками. Машины начнут кучковаться в одной стороне, танцоры — в другой. К ночи толпа смешается, как адреналин смешается с запахом дешёвой газировки. Проживая день в мыслях о будущем, люди придут сюда, чтобы жить только одной ночью. Так всегда проще: думать, что будущего не существует. Они будут здесь. Как вчера, как позавчера, как за день до этого. Каждая ночь — последняя, но каждый день — борьба за следующий. Они придут. Но Шото здесь не будет. Шото предпочитает не курить в машине. Но сегодня выбрасывает окурок сквозь опущенное стекло. Он нажимает на кнопку, и остаётся наедине с собой. Вытаскивает телефон из кармана. Бакуго поднимает не с первого раза. — Это не китайцы. Это русские. Они держат наркофабрику в Костал Савер. Китайцев там нет. Бакуго молчит, но Шото знает, что он дома. И что он один. Это означает, что он обмозговывает. Пока Бакуго сидел в тюрьме, Шото многое держал под контролем. Шото не упускал ничего и добился больших перемен. Но на Шото висит ответственность, которая на Бакуго висеть не могла — ответственность старшего сына, обязанного перенять семейные дела. Бакуго не знает, что такое ответственность, но ему известно, как тяжело держать всё под контролем, когда марионеток дёргают разными нитями. И всё бы хорошо, но нити дёргаешь не ты. Но Бакуго больше не в тюрьме. Теперь их двое. А с двумя марионетками справиться куда сложнее. — Эй, Шото, — говорит он. После долгой тишины его голос звучит чересчур спокойно. — Да? — Кто-то подкатил грёбаный широн к моему дому, — напоминает Бакуго. Как будто это не одна из самых важный вещей, которую Шото постоянно держит в голове. — Я знаю. — А это значит, что кто-то из этих ублюдков видел, как мы срались в Костал Савер. Шото вздыхает. В этом и проблема. В этом и вся блядская проблема. — Я знаю. Китайцы нигде и везде одновременно. Они не кучкуются в местах, которые известны Шото, они не устраивают сборищ, они не пришли сюда, чтобы вытеснить местных стритрейсеров. Они пришли за Шото и всеми, кто ему близок. И у них грёбаные шпионы. — И ещё кое-что, — Шото откидывается на сиденье. Усталость выжигает покрасневшую слизистую. — Я знаю, кто ими руководит. И зачем. Бакуго не нравится долгая пауза. Шото думает, как сказать это правильнее. Как сказать это так, чтобы Бакуго не рванул в неизвестность первым же делом. Он никогда не думает. Ему кажется, что следовать за своими инстинктами — это и есть думать, и Шото хочет управлять этим в своих целях. Но нельзя управлять катастрофой, как бы ты не старался. — Отец временно ушёл с поля боя, чтобы заставить нас разобраться во всём, — произносит Шото. — Он не хотел сталкиваться с последствиями. И теперь мы здесь, чтобы показать, чему научились. Всем известно, насколько неожиданно было увидеть Старателя, загремевшего за решётку. На его руках многочисленное количество крови, но он там за неуплату каких-то налогов. Разве не странно? Бакуго прекрасно это понимает. Так же прекрасно, как и то, что он такая же фигура на доске, которой не дано знать о планах хозяина, управляющей ею. Старатель — единственный человек, подчинившей себе катастрофу. — Какого хера я вообще должен что-то кому-то показывать? — фыркает Бакуго. — Я ничему не научился. И ничему не научусь. Я умею только делать так, как хочу. — Потому что у тебя нет выбора, — Шото медленно опускает взгляд вниз. Приборная панель слабо блестит лиловым светом. — Здесь наш старший брат. Бакуго кладёт трубку. Точечный свет потолочных светильников тускло освещает его фигуру, падает на нахмуренный лоб, когда он поворачивает голову. Киришима стоит в дверном проёме со стаканом лимонада в руках. Он убирает веточку мяты с ободка и делает последний глоток, кидая её внутрь. — И зачем ты меня позвал? — спрашивает он. — Бакуго Кацуки, который меня ненавидит. На Бакуго расстёгнутая чёрная рубашка и тёмные штаны. Киришима рефлекторно толкается языком во внутреннюю сторону щеки, пока его взгляд медленно бегает по обнажённому торсу, по неприкрытой груди и рельефно выступающим кубикам. У Бакуго смуглая кожа, но внутри его дома так темно, что она кажется Киришме бледной, почти просвечивающейся. Бакуго откладывает телефон в сторону. — Я хочу погонять, — произносит он. — Ты на широне. Киришима смотрит в окно так, будто через него действительно сможет увидеть припаркованный чёрный бугатти широн. Он здесь. Снова и снова. Киришима улыбается и садится в кресло, откладывая пустой стакан на журнальный столик. Закидывает ногу на ногу и подпирает подбородок кулаком, уместив руку на подлокотнике. — И что же сподвигло тебя усадить меня в эту печально известную машину? — спрашивает он. — Машину, из-за которой все считают тебя предателем. — И ты считаешь? — вдруг произносит Бакуго. Он поворачивается к Киришиме и упирается о барную стойку посреди кухни. — Даже если бы ты был предателем, Бакуго, я простил бы тебе это, — улыбается он. — А ты? — А я бы спалил тебя ко всем херам. Киришима смеётся. Он смотрит на Бакуго, и выражение лица его интересует. Никогда ещё он не видел так отчётливо, как похожи они бывают с Тодороки Шото. Бакуго взрывной и непредсказуемый, он неуловимый, его лицо — выражение всеобщего протеста, клыкастая улыбка, которая никогда не сулит ничего хорошего. Даже его стойка — бой, который он готов дать в любой момент каждому, кто попытается его остановить. Но иногда он… Замирает. Его выражение лица становится нечитаемым, его желваки напрягаются, а глаза смотрят вдаль, даже если перед ними есть конкретная цель. Он становится сосредоточенным, холодным и отстранённым. Он становится тем, кто видит тебя насквозь, а план твоих действий — на десять пунктов вперёд. Сыном своего отца. И всё же породистых богачей видно издалека. Они уже стоят так, словно родились, чтобы завладеть целым миром. И никакой бедняк, выросший в трущобах, но заработавший огромное состояние, никогда не сможет стать одним из них. Он будет стоять рядом, и в его глазах будет неутолимый голод. В то время, как у первого, — безграничная власть. Но, возможно, это именно то, что должно идти рука об руку. Так подбирают себе слуг. После того, как завладеют их сердцем, заставив беспричинно и неустанно всюду следовать за собой. — Я катался со многими. До и после тюрьмы, — начинает Бакуго. — Иногда всё это казалось мне такой блюдской скукой, что приходилось валить в другой штат, лишь бы найти кого-то поинтереснее. Мне перестал нравиться сам процесс езды. Он был пустой. Внутри меня ничего не происходило. — Дай угадаю, — улыбнулся Киришима. — А потом появился я. — А потом появился он, — подчеркнул Бакуго. Он кивнул на окно. — Тот, кто забрал у меня широн. И я понял, для чего вообще ездил всё это время. Я искал его не для того, чтобы забрать широн обратно, а просто потому, что мне необходимо было почувствовать это ещё раз. Бакуго достёт пачку сигарет из кармана рубашки. Киришима молча наблюдает за тем, как щёлкает зажигалка, и как на лицо Бакуго медленно падает тень, когда он убирает сигарету после первой затяжки. — Но я не нашёл, — подводит итоги он. — Я опять мотался куда угодно, лишь бы почувствовать. Когда ты привязался ко мне, как последняя псина, и одержал победу, я готов был разорвать тебя. Ты действовал мне на нервы, я хотел победить и навсегда избавиться от тебя. И в конце концов я понял, что никто, помимо тебя, не приносит мне никаких чувств. То, за чем я охотился, оказалось внутри тебя. У Тодороки Шото есть одна проблема — он не чувствует. Он лишился этой возможности в далёком детстве, и причины никому неизвестны. И у Бакуго есть проблема — он не чувствует. Бакуго — наркоман. И его доза настолько велика, что не осталось больше человека, способного дать ему столько, сколько необходимо. Это адреналиновая зависимость, последний укол которой неизбежно принесёт смерть, потому что тогда и только тогда Бакуго сможет почувствовать, что он получил достаточно. Что он, наконец-то, ощутил всё в полной мере. И ведь он даже не знает, что Киришима не играет в полную силу. Он бережёт заключительную дозу напоследок. Киришима поднимается с кресла. Он подходит ближе, даже немного щурится, когда Бакуго выдыхает дым от сигареты неподалёку от него. Киришима снова опускает взгляд на расстёгнутую рубашку. Кожа кажется ему холодной. — Нет ни одного человека, понимающего тебя так, как я, Бакуго, — улыбается Киришима. Бакуго поднимает голову. Его хмурое лицо вторит Киришиме, насколько опасна близость, которую он хочет предложить. С такими, как Бакуго, каждое прикосновение — возможность ощутить холодное дуло пушки у своего виска. — Тогда садись в грёбаный широн, дерьмоволосый, — сплёвывает он и тушит сигарету в серебряной пепельнице.

***

Шото щёлкает вкладку за вкладкой на макбуке. Бесполезно. Он периодически просматривает каталог, в котором проскальзывает новый кёнигсегг. Характеристики его вполне устраивают, но его агера нравится ему больше. Он переводит взгляд на часы, постукивает чёрный ручкой по столу и откидывается на кресле, зажимая виски. Девушка из прислуги медленно открывает дверь, когда Шото даёт ей разрешение войти. Она кладёт поднос с заварочным чайником и чашкой на стол, наливая заказанный чай с мелиссой в посуду. Шото благодарит её, и девушка медленно удаляется, случайно задерживая взгляд на его теле слегка дольше дозволенного. Пояс тёмно-синего вафельного халата расслаблено болтается, открывая вид на обнажённый торс и тёмно-синие пижамные штаны. Она уходит. Шото прикрывает глаза и возвращается к своим мыслям. Китайцы не наркоторговцы. Наркоторговцы — русские. Китайцев привёл старший брат Шото, и они следуют за ним, чтобы отомстить. Харбор Вью был покинут, потому что русским требовалось расширить территорию своего производства. Они ушли в Костал Савер и забрали всех с собой. Китайцы не находятся нигде и находятся везде одновременно. Он берёт в руки ручку и медленно выводит в блокноте: «Есть ли китайцы в Костал Савер?». А потом вспоминает припаркованный около дома Бакуго бугатти широн. Нигде и везде одновременно.

«Почти все люди вокруг тебя — предатели. Ты должен быть внимательнее».

«— Вот я и спрашиваю, кто вас крышует?

— Это не китайцы. Но, о боже, правда тебе не понравится ещё больше».

Иида открывает дверь после негромкого стука. Шото уже давно ждёт его, поэтому лишь слегка поднимает голову, параллельно косясь на время. Он звонил ему почти час назад. Иида не проходит дальше, останавливается в нескольких шагах от письменного стола. Его руки сцеплены в замок. В одной из них — стопка скреплённых бумаг. Шото едва ли обращает на это внимание. Работы Ииды предполагает носиться с документами всё его свободное время, и нет никого надёжнее него в этом вопросе. Семья Тодороки сотрудничает с ним уже десять долгих лет. — Ты хотел меня видеть, — констатирует он. Иида — не часть прислуги. Он — доверенное лицо Старателя и правая рука Шото. Он уважает всю семью Тодороки, но это именно они — те, кто в нём нуждаются. Он может позволить себе обращаться на «ты» с кем угодно из младшего поколения, но не делает этого. Шото и Бакуго просят его об этом лично. Шото вздыхает. Иида — один из немногих, кому он действительно может доверять. И иногда он забывает, что Иида — в первую очередь человек Старателя. Все в этом доме, в этой семье, в этом городе — в первую очередь люди Старателя. — С каких пор у моего отца наркофабрика в Костал Савер и почему мне об этом ничего неизвестно? Иида не выглядит удивлённым или раздосадованным. Он не вздыхает и не делает паузу, в попытке подобрать правильный ответ. Он говорит прямо: — Старатель посчитал, что необходимости твоей осведомлённости в этом нет. У твоего отца другой человек в Костал Савер. Он поручил это ему.

«Его отец знает, что он встречался с Изуку. Его отец знает Изуку».

«Почти все люди вокруг тебя — предатели. Ты должен быть внимательнее».

«Они пришли за Шото и всеми, кто ему близок. И у них грёбаные шпионы».

Шото переворачивает ручку, коротко клацает ею об стол. Щёлк — срабатывает механизм выдвижения стержня. Он откладывает её в сторону. — Иида. — Да? Его пальцы сцеплены в замок. Шото прикладывает их к губам. — Я хочу, чтобы нашёл всё про моего старшего брата. И я хочу, чтобы ты сделал это так, чтобы мой отец ничего не узнал. Иида слегка опускает голову. — Боюсь, это невозможно. — Почему? — Потому что он уже приказал приготовить мне это, — он кладёт скреплённые документы на стол. — Это досье на Тодороки Даби. Даби. Его зовут Даби. Шото мельком оглядывает первую страницу первого документа. Имя и фамилия выделены моноширинным жирным шрифтом. Снизу, едва заметным курсивом, добавлено: Имя, данное при рождении: Тодороки Тойя. Заказчик меняет имя. Нынешняя фамилия не установлена. Дата рождения: 18 января 1986 год — снова жирным шрифтом. Он старше Шото на восемь лет, а его день рождения приходится на тот же месяц, что и день рождения Шото. В каком возрасте отец избавился от него, если Шото даже не подозревал, что у него вообще есть старший брат? И по какой причине это произошло? Он переводит взгляд с документов обратно на Ииду, но тот никак не меняется в лице. Он давно знаком с Шото, ему известна любая реакция, которую — теперь уже средний сын — может выдать. Но Шото не выдаёт никакой реакции. И это именно то, чего ожидает Иида. — Здесь та информация, которую моему отцу выгодно мне показать? Он качает головой: — Здесь всё. — Он хотел, чтобы я нашёл брата самостоятельно, так почему же теперь предоставил мне всё на блюдечке? И здесь Иида немного медлит. Он смотрит Шото прямо в глаза, не отрываясь, потому что это именно то, чего от него сейчас хотят. Шото нужны точные и твёрдые ответы. Его мысли уже зацепились за правильный, но он хочет услышать это от Ииды. — После того, как они затеяли рассорить тебя с Бакуго, его планы изменились. Шото играет желваками. Его челюсти сжимаются, и Иида видит это даже сквозь сцепленные в замок руки, которые рефлекторно напрягаются до побелевших костяшек. Вот оно. — И кто же рассказал ему о том, что кто-то затеял рассорить нас с Бакуго? Иида не отвечает. Потому что Шото уже всё знает. У него больше нет вопросов. Он отпускает Ииду, и тот негромко закрывает за собой дверь в кабинет. Шото делает глоток чая. И снова щёлкает ручкой. Щёлк. Щёлк. В Костал Савер сейчас гремит музыка, клацают стеклянные бутылки с алкоголем, двигаются разгорячённые тела. Лето в Южной Каролине душное и влажное, но по вечерам штат затягивает прохладный свежий воздух, рассеивая весь дневной зной. По вечерам в Чарлстоне отрезвляющий муссон прямиком из Атлантического океана, но в Костал Савер всё иначе. В Костал Савер ты дышишь глубже, и пьянеешь всё больше. И всё внутри Шото требует той опьяняющей свободы. Оно вожделеет погрузиться в неон и забыть обо всём, что происходит в солнечным лучах. Шото знает — это ловушка похлеще всякой зависимости, она предназначена для того, чтобы утянуть его, заставить потерять бдительность, забыться. Это уже происходит. Он думает только о дороге и агере, способной плавно резать воздух ровной гладкой трассы на самых больших скоростях; он думает о том, как трясётся мокрый асфальт под глубокие биты раздающейся музыки, и как она — оглушающая и непокорная — поддаётся пластичным движениям самых разных людей, способных подчинить своим танцем и её, и весь мир в целом. Но сегодня он здесь. Сегодня он в кабинете над стопкой бумаг, а в его руке чашка чая с мелиссой просто потому, что всё заходит слишком далеко без его присутствия. Он перестаёт всё контролировать, а в нынешних реалиях это совсем непозволительно. Его воспитывали так, чтобы он контролировал. Поэтому малейшая потеря власти над ситуацией — провал. В его случае — погибель. Обязательная погибель либо его, либо тех, кто ему дорог. Он погружается в бумаги. Смотрит страницу за страницей. Щёлк. Щёлк. Перед ним судьба человека, который должен был возглавлять семью, сидеть на месте Шото и выполнять все поручения отца. Тодороки Даби должен был присутствовать на семейных встречах, обсуждать приобретение нового бизнеса и способа легализации того, что легализовать невозможно. Он должен был спасти их мать и не допустить того, что произошло. Он должен был быть здесь, в то время как Шото, подобно Бакуго, никогда бы не знал об ответственности и семейных обязательствах. В то время как Шото мог бы исчезнуть отсюда навсегда. Но Тодороки Даби не посещает семейные встречи. Его нет в семейном древе, и он никогда не будет частью огромной корпорации, завладевшей Америкой. Даби никогда не будет Тодороки. Потому что в возрасте шести лет его продали Лун Тоу китайской мафии. Голове дракона. Продажа произошла в семь утра 19 января. На следующее утро после его дня рождения. Как только погасли фонари. Даби вернулся через двадцать восемь лет и объявил войну всему миру со словами «Фонари больше не горят». Шото закрывает документ и откидывается на спинку кресла. Его тело медленно расслабляется. В мыслях всплывает разговор с Бакуго, бугатти широн и тёмная ночь, разбавленная тусклым светом потолочных светильников.

«— Этот человек, как он выглядел?

— Чёрные волосы и какие-то стрёмные татуировки».

Jann — Gladiator Фотография Даби, растянутая на целую страницу в досье Ииды, сделанная словно специально нанятым папарацци, демонстрирует Шото высокого худого человека в чёрной кепке и тёмной футболке. Даби явно не видит, что его снимают. Он куда-то торопится, поправляя козырёк кепки. На его руках блэкворк татуировки, на шее и подбородке — то же самое. Из-под кепки торчат смоляные волосы, в ухе — четыре кольца в хеликсе. Шото не видит его глаз, но видит, как он сжимает сигарету длинными тонкими пальцами с выкрашенными в чёрный ногтями. И на его фалангах тоже татуировки. Весь силуэт Даби — сплошное воплощение чёрного, глубокая тьма, не вписывающаяся в разнобой цветов жаркого дневного Чарлстона. Он напоминает Шото его самого. Он тоже никогда не вписывается. Мгла затягивает его, словно переносится с фотографии в реальный мир. Перед глазами всё чернеет, веки медленно опускаются вниз. Умиротворение растекается по телу приятным теплом. Мягким, как глоток чая. Должно быть, травы действительно могут успокоить даже его выжженное нутро, подпитываемое лишь кофе и сигаретами. Перед глазами возникает большой дом, палящее летнее солнце и высокая трава. Неясные силуэты превращаются в смутно знакомые очертания, приобретают человеческие контуры, очерки, профили. Они превращаются в давно утраченные им воспоминания. Шото не слышит громкий звонкий смех, который обычно транслируют в фильмах на таких моментах. Он видит лишь, что трава слишком высокая для такого невысокого него. Он раздвигает её руками, бежит вперёд — она щекочет ему колени. Он оборачивается назад, и видит лишь подол длинной белой юбки. Женщина догоняет его и берёт на руки. Этот голос ему настоящему не знаком, но знаком ему прошлому. Здесь глаз ещё не болит, здесь он не ощущает стянутую неживую кожу под ним. Но здесь он всё ещё чувствует. Эмоции разного калибра — волнения, радость, переживания, восторг. Он не может понять их по-настоящему, поскольку теперешний он — пуст. Но он слышит собственный смех, ощущает приятное покалывание на коже и теплоту в животе. Шото не знает, как проявляются эмоции физически. Он ощущает глубоко внутри, но дальнейший их путь наружу мозг категорично блокирует. Возможно, когда-то Шото чувствовал так много, что теперь почувствовать хоть что-либо для него попросту невозможно. Он моргает. Тёмные тучи собираются на небе, женщина прижимает его к себе и накрывает сверху платком, когда первые капли дождя медленно падают на землю. Она несёт его в дом, и он видит лицо своего отца. А потом засыпает у неё на руках. Воспоминания меняются, словно он видит сон во сне. Они быстро проскальзывают друг за другом — неуловимые, поспешные. Мерцают словно вспышки в темноте, и Шото не удаётся ухватиться ни за одно из них. Он видит высокую траву. Густой лес. И сумерки, вот-вот готовые перейти в ночной мрак. Женщина больше не несёт его. Она тянет Шото за руку и куда-то торопится, сжимая в руках обод небольшой дорожной сумки. На ней всё тот же белый сарафан и тёплая вязаная кофта. Он хочет остановить её, потому что ему тяжело бежать так быстро, но она неумолима. Она ведёт его в самую чащу леса, и большой дом исчезает за гущей деревьев. — …Мы не позволим ему сделать это, правда? — до Шото доносятся лишь обрывки её фраз, он внимательно прислушивается. — У вас даже родимые пятна одинаковые. Вот здесь, на волосах. Она поворачивается к нему, указывает на свою голову, где в светлых волосах выделяется серебряное пятно. Шото касается своих волос. Родимое пятно, заставившее его впоследствии красить волосы в серебряно-красный сплит. У неё такое же. И у кого-то ещё такое же. — Мама тебя спасёт, Шото, — она улыбается. — Церковь примет нас, и мы будем спасены. От слова «церковь» всё внутри Шото исходит нестерпимым спазмом. У Шото настоящего. Резкая вспышка в голове провоцирует жужжащую боль в висках, и он щурится так сильно, что всё перед ним исчезает. Снова калейдоскоп. Но на этот раз — никакого света. Тёмный коридор, жёлтые лампы, подвальное помещение. Он лежит на твёрдом холодном камне, а его тело приковано к нему кожаными наручниками. На нём ничего нет. А перед ним — лица, спрятанные под белыми масками, и тела в чёрных мантиях. — Так нужно Богу, малыш, так нужно Богу! Тебе нужно очиститься и стать другим, Шото. Ты будешь другим. Ты не будешь таким, как он. Громкий детский крик. Кровь. Ожоги. Непрерывные вспышки. И время, длиною в вечность. Мозг откидывает его обратно за высокую стену. Он годами строил её кирпич за кирпичом. Шото не чувствует ничего. Он открывает глаза и не может пошевелиться. Вокруг только тёмный густой лес и взволнованные голоса вдали. Его находит поисковая собака. Он слышит ехидный голос Хокса.

«Не хочу слышать нравоучения от мальчика из леса».

Шото просыпается от прикосновения и тут же отдёргивает руку, будто его касается жгучий язык пламени. Кожа горит и немеет, он прижимает руку к груди и быстро дышит, пытаясь как можно скорее вернуться к реальности. На его лбу выступает холодная испарина. — Кошмар приснился? — он недостаточно оклемался, чтобы понять, что ему говорят. — Слышал, спать сидя очень вредно. Снится всякое. Шото медленно поднимает голову. Его взгляд кровожаднее, чем обычно. Это взгляд зверя, загнанного в угол, потому что сон проходит, но ощущения от него — нет. Шото не в лесу. Что хуже — он ещё там, в том самом подвале, о котором ничего толком не помнит. Он переводит взгляд на часы — уже давно заполночь. Он в кабинете за закрытой дверью. В доме, полной охраны. И он не один. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Шото. У него часто бывает плохое настроение, но это — что-то иное. Это расшатывает его и заставляет потерять концентрацию. Это оседает в лёгких и затрудняет дыхание. Словно инородный предмет, оно мешает ему вздохнуть полной грудью. Шото закуривает в попытке заглушить сигаретным дымом послевкусие отвратительного сна. — Ты сам дал мне ключи, — Изуку крутит связку ключей на пальце. Шото переводит взгляд с тлеющей сигареты прямо на него. — Это ключи от танцевального зала. Они не отпирают эту часть дома. Изуку пожимает плечами и улыбается. Он бы не заявился сюда, если бы не знал, что всё уже давно известно. Он ведь не появлялся до этого. А теперь он здесь, прямо рядом с Шото глубокой ночью, бессовестно расхаживающий по дому, словно по своему собственному. И он не показал бы, что это ему доступно, если бы не знал, что всё уже давно известно. Значит, Иида рассказал ему даже это. Свет лампы режет глаза. Шото хмурится, зажимая виски. Он проводит ладонью по лицу и останавливает её на губах, сжимая в кулак. Внимательно смотрит на Изуку. На его лице написано, что он ждёт разговора, который Шото хочет завести. Шото его не ждёт. Он не чувствует ни разочарования, ни огорчения. Всё происходит так, как происходит с ним всегда. — Ты оказался не на моей стороне. Ты добывал сведения для моего отца. Изуку улыбается. Он опирается о большой лакированный стол рядом с Шото и складывает руки на груди. — Ошибаешься. Я делал это именно потому, что выбрал твою сторону, — он хмыкает, наклоняя голову. — Никто не заставлял меня присматривать за тобой. Я выбрал быть вместе с тобой тогда, когда увидел тебя. Оценил тебя. Ты заинтересовал меня, поэтому я согласился. Сначала был ты, и только потом — твой отец. Шото вспоминает их первую встречу. Это он наткнулся на Изуку, а не наоборот. Но это Изуку оценивал его, а не наоборот. — Твой отец хотел, чтобы я занялся этим. Но мне не то чтобы было дело до какого-то там богатенького сынка, — он пожимает плечами. — Было много вещей, в которых ты нам откровенно мешал. Налаженные до твоего прихода, они были системой, которая идеально работала. Меня устраивало контролировать её и не более. Новое задание мне было ни к чему. Но прежде, чем ты начал всё рушить, ты показался мне на глаза, и этого хватило. В конце концов, я принял решение, что готов рушить её вместе с тобой, лишь бы наблюдать, как ты собираешься поступать дальше. Лишь бы наблюдать за тобой. Я работаю на твоего отца. Но я делаю свою работу на него выгодной для тебя. Шото понимает, что Изуку имеет в виду. Иногда наблюдать — это уже достаточно. Ему не нужно ничего, кроме танцев, но часто в его мыслях проскальзывают излишние вопросы. Кто такой — человек, который танцует перед ним? Что стоит за его спиной? Как он оказался здесь? Как смог стать таким, какой он есть? Они совершенно бесполезны, как и ответы на них, но каждый раз, стоит Шото зайти немного дальше в своих знаниях, как он начинает чувствовать всё больше и больше. Когда о красивой кукле перед тобой, о которой ты ничего не знаешь, появляются какие-то подробности, она начинает оживать. Ты смотришь на неё снова, и внутри тебя всё начинает оживать тоже. Он выдыхает. Эта часть собственных мыслей ему совсем не нужна. — Блондин сказал, что у вас с ним сделка. Изуку вздыхает. — У них сделка со Старателем. Через меня. С Нейто я был знаком ближе, чем он с кем-либо из его семьи. Так что неудивительно, что этим занимался именно я. Здесь всё просто: Старатель обеспечивает им охрану, они дают ему процент. Вот и всё. Всё вообще оказывается слишком просто. Весь сегодняшний день. Весь сегодняшний день с Шото делятся информацией со всех сторон, и это пиздец как просто. Слишком просто. В таких ситуациях задумываешься не о сведениях, которые получаешь, а о подвохе, из-за которого они достаются тебе так легко. — Почему ты ничего мне не сказал? — Потому что твой папаша решил тебя выдрессировать, — Изуку отмахивается. — Хочет, чтобы ты сам во всём разобрался. Но, похоже, с их стороны есть такой же игрок, как и с нашей. Поэтому мы решили, знаешь, объединиться. Мне будет проще, если ты будешь знать всё, и мы вместе поймём, кто он такой. Потому что, похоже, он близок с тобой. И пытается вычислить меня. Он немного медлит, а затем продолжает: — Урараке нарочно подкинули неверную информацию. Вдумайся. Она говорит, что китайцы в Костал Савер, они подгоняют широн к дому Бакуго. Двух зайцев одновременно. И всё бы хорошо, если бы они не знали, что вы с Бакуго разыграли сцену ссоры, тем самым узнав, что в Костал Савер действительно есть шпионы. А потом не появились русские, сказав, что китайцев здесь и быть не может. Они не учли, что этим «двух зайцев» сами попали в ловушку и выдали нам, что у них есть шпион. Но нам тоже пришлось кое-чем пожертвовать. — Чем? — Мной. Шото делает ещё одну затяжку. Облизывает губы. Его совсем не удивляет, что Изуку в курсе того, что ссора была фальшивой. Изуку в курсе даже того, про что не в курсе Шото. Он за пределами доски, в то время как Шото всё ещё блядская шахматная фигура. Он смотрит Изуку прямо в глаза, но выражение его лица ни на толику не меняется. — Верно. Я бы подозревал тебя после информации от Урараки о китайцах и Костал Савер. Но ты не шпион. Ты врал мне о другом. Изуку не отрицает. Он вскидывает руки, потому что Шото имеет на это полное право. Шото может думать, что Изуку — главарь китайцев, что он работает на них, может думать, что он — псина Старателя. Шото может думать, что угодно. Но это не меняет фактов, которые у них есть. Шото оставит Изуку рядом с собой ровно до того момента, пока в этом будет смысл. Прежде всего Изуку — танцор, а уж потом кто угодно, по мнению Шото. Так что сначала он попросит его станцевать, а затем выстрелит в голову за предательство. — Факт моего существования, который они раскрыли, уже ставит нас в невыгодное положение, — продолжает он, не обращая внимания на слова Шото. — Но мы не проиграли, пока они не знают, кто именно — человек, приближённый к Старателю. Правда, и мы не знаем, кто именно — человек, приближённый к Тодороки Даби. Шото вздыхает: — Они не знают о тебе. Они, возможно, предполагают, но не знают наверняка. Информацию про шпиона мы с Бакуго узнали сами. Всё остальное нам выдали русские. Ты нигде не засветился. — Ошибаешься, — улыбается Изуку. И добавляет: — Кай Чисаки. Шото замирает. Его губы слегка приоткрываются, а лоб хмурится. Кай Чисаки сказал, что он союзник Шото, потому что хочет быть на стороне победителя. Но он не сказал, кто именно выдал ему информацию, которой он владел. — Кай Чисаки получил информацию от доверенного лица. Он сам принял решение, как лучше ему поступить, — Изуку отмахивается. — Но дело не в нём. А в его близких. Семья Тодороки выбирает сторону или из финансовых предпочтений, или из личных. Кажется, в личные предпочтения Хокса ты совсем не входишь. — Хочешь сказать, что Хокс на стороне Даби? — Не он один, — улыбается Изуку. — Но с остальным я разберусь. И об этом я и говорю. Пришлось пожертвовать. Доверенное лицо дало информацию, а значит выдало, что оно и вовсе существует. Что у тебя есть помощник. Вряд ли Хокс не в курсе, что Кай делает за его спиной. Он по нему с ума сходит. Шото шумно выдыхает. Его рука выдвигает ящик стола и безостановочно шарится в поисках ибупрофена. Он выпивает таблетку насухо, тушит сигарету в пепельнице. И подытоживает: — Китайцы не пришли сюда, чтобы вытеснить нас с улиц. Это всего лишь мой старший брат вернулся, чтобы отомстить, после того, как его продали главарю китайской мафии, а потом он подчинил себе половину моей семьи, и теперь я должен играть в игру «найди-предателя-и-не-выдай-своего-предателя». — А ещё не проебать русскую наркофабрику, потому что это очень дорого обойдётся твоему отцу, — Изуку кивает. — Примерно так. Он отрывает поясницу от стола и собирается уйти, но в последнее мгновение останавливается на распахнутом халате Шото. Его грудь медленно вздымается и опускается — дыхание уже давно приходит в норму. Оголённый рельефный пресс ненавязчиво выглядывает над расслабленным поясом халата. Изуку медленно обводит его взглядом, а потом поднимает голову, словно ничего не происходит. — Приезжай в Костал Савер, Шото. Тебе нужно отдохнуть. Шото закуривает вторую сигарету. Он поднимает взгляд и устало смотрит куда-то за Изуку. А затем вздыхает. — Уходи, — говорит он. И Изуку уходит.

***

Шото не появляется в Костал Савер. Ни завтра, ни послезавтра, ни днём после. Изуку даёт ему время. Проходит неделя, но этого всё ещё недостаточно. Изуку не звонит и не приходит. «Уходи» от Шото значит, что он сам найдёт его, когда потребуется. Но требуется слишком много. Он не катается и не отдыхает. Он решает дела, и Иида растерянно даёт ему поручение за поручением, не зная, что хуже — когда Шото не интересуется завещанными ему делами вообще, или когда интересуется ими так запойно, что спит по четыре часа в сутки. Он заводит рабочий телефон и отключает свой личный. И его нет в штате. Сейчас, когда опасность таится за каждым углом, куда не доходит зона наблюдения Изуку и Ииды, его нет в штате. — Скучаешь по нему? — Нейто ухмыляется, садится на порог своего круглосуточного. Сегодня достаточно влажно, и неоновая вывеска блёкло отражается в скопившейся под входом луже. Изуку опирается спиной о стену здания. В его руках банка спрайта, которую Нейто ему протягивает, как только выходит на свежий воздух. Изуку неоднозначно хмыкает. — А ты? — Шутишь? — Нейто кивает на громогласный визг шин, сотрясающий целый район. Он прерывается громкими выкриками и крепкой бранью. Это Бакуго высовывается из окна аэро во время дрифта, чтобы крикнуть Киришиме пару ласковых. — Мне и этих двоих хватает. Изуку озадаченно смотрит вдаль, откуда толпа попеременно скандирует имена Бакуго с Киришимой. Урарака болеет за Киришиму — её голос слышен громче всех. Наверное, это единственный человек, не имеющей ни толики страха перед Бакуго Кацуки — так открыто болеть за кого-то, кроме него. — Я думал, он сюда больше не заявится. Хотя, раз уж его братца здесь нет, — Нейто пожимает плечами. Он делает глоток из своей банки спрайта. — На твоём месте я бы больше переживал за своего напарника, — Изуку поворачивается. — Когда Фумикаге собирается вернуться обратно в Штаты? Нейто пожимает плечами. — Как только выслушает всё, что скажет ему маман. Уверен, она не в восторге от того, какие страсти кипят вокруг её бизнеса. — Само собой, ей ведь придётся лететь аж сюда, если что-нибудь произойдёт. Или если что-нибудь произойдёт со Старателем. Так ведь они договорились? Изуку улыбается. Нейто улыбается в ответ. Похоже, китайская мафия довольно сильно пугает Старателя, если он сам решил отсидеться в тюрьме и даже привлёк русских как запасной вариант, лишь бы обеспечить себе безопасность со всех сторон. Неужели Тодороки Даби воспитывали так безжалостно, что теперь перед ним не может существовать ни единой преграды? — Ну честное слово, связываться с богачами — отстой… — он устало вздыхает и опускает голову. Заезд где-то вдалеке заканчивается, но угрожающих возгласов Бакуго не слышно. Он уже давно перестаёт грозиться убить Киришиму, вместо этого желая только беспрерывно соревноваться с ним. И Киришима соглашается. Он думает, что позволь он Бакуго выиграть всего один единственный раз, и это всё закончится. Но он не совсем прав. И Изуку видит это намного отчётливее него. Нейто машет рукой в сторону остановившихся машин. Мысли об этой проклятой семейке не могу оставить его в покое. Но он рассуждает о них сугубо с профессиональной точки зрения. С точки зрения высококлассного дилера. — С такими людьми, как они, нельзя связываться, — повторяет он, но уже не так эмоционально. — Они наркоманы без наркоты. Только представь, что будет, узнай они, что спектр чувств растёт с геометрической прогрессией, стоит тебе только закинуться чем-нибудь. О, это была бы первая и последняя доза Бакуго. Он слишком любит накладывать удовольствие на удовольствие. В его случае — наркоту на скорость. Бакуго ему интересен. Наблюдать, как наркотики действуют на людей, вроде него, — самое увлекательное занятие. Бакуго и без того живёт так, словно всю жизнь под наркотой, попеременно поглощая огромные всплески адреналина с каждым заездом. Он уже зависим. Что будет тогда, когда он предпочтёт удваивать дозу синтетическим путём? — Думаю, им это прекрасно известно. Именно поэтому никто из них этим не занимается. Иногда приходится выбирать что-то одно, если хочешь порадоваться этому дольше. А синтетика не для них. — Это явно не про Бакуго. Выбирать что-то одно, чтобы порадоваться этому дольше? Нет. Он из тех, кто предпочитает всё и сразу, лишь бы почувствовать самый лучший в мире трип. А потом сдохнуть. Я видел много таких людей, но он — самый безумный. А этот красноволосый — его катализатор. Вместе они попросту ебучая бомба. Изуку улыбается. — Ты плохо его знаешь. Одного и второго. Шото возвращается в Чарлстон через три дня. Он заходит в дом, вешает ключи в ключницу и садится на диван. В руке — очередная таблетка ибупрофена. Она уже едва может заглушить его головные боли. Иида появляется из-за спины. У него в руках планшет, и он приветственно кивает Шото. Шото не удосуживается ответить. Он сжимает виски так сильно, будто может причинить им бóльшую боль, чем делает это его организм. — Что дальше по списку? Иида исподлобья наблюдает за Шото. Он откладывает планшет на журнальный столик и закидывает ногу на ногу. — Ничего, — говорит он. Шото отрывает ладонь от глаз. Он смотрит сначала на планшет, а затем на Ииду. — Совсем ничего? — Ты выполнил всё, что было нужно. И даже больше, — Иида приподнимается с кресла, забирая планшет с собой. Он понимает, что на непринуждённую беседу Шото сейчас не настроен. — У тебя выходной. Отдохни как следует. Он уходит, и Шото остаётся один. Настолько уставший и беспечный, что засыпает прямо в кресле, когда таблетка ибупрофена понемногу притупляет его сжимающую обручем головную боль. Вечером он посещает Грин Эйкерс. Середина отрезка. Здесь они собрались перед тем, как навсегда попасть в точку невозврата. Здесь они были до того, как приехали в Костал Савер. Шото оглядывает заправку, будто она может напомнить ему о чём-либо. Но она лишь точка на полпути, и не может дать ему никаких ответов. Он вставляет пистолет в бак и ждёт, пока тот не заполнится. Шото делает вид, что так и должно быть. Он платит за бензин на кассе и садится в машину, чтобы вернуться туда, где уже никогда никого не будет. Перед высоким зданием заброшенного торгового центра лишь порванная сетка, безуспешно залатанная в некоторых местах. Здесь нет ничего, но раньше здесь было всё и даже больше. Здесь больше не кипит жизнь, и тачки самого разного калибра не въезжают на парковку, чтобы мгновением позже стартовать отсюда в захватывающей гонке. Здесь нет открытых термобоксов на асфальте, из которых торчит газировка и банки с пивом; нет громкой музыки и скучковавшегося народа, пришедшего сюда, чтобы посмотреть на заезды или поучаствовать в них. И первое и второе — чистый адреналин, от которого невозможно отказаться. Здесь пусто. Только мрак, который был всегда, но теперь уже без надежды хоть на мгновение стать светом. Шото знает, почему возвращается сюда. Он был здесь до того, как всё навалилось на его плечи тяжёлым грузом. Всю жизнь отец твердил ему, что Шото придётся жить его жизнью, и всю жизнь Шото принимал это, как должное. Отец обещал ему выйти за пределы доски, но как бы далеко Шото не поднимался — отец всё равно был выше. И это не прекращалось. Он был здесь до того, как осознал это. И до того, как действительно понял, что его ожидает. Он никогда не будет вместо отца, он всегда будет под ним. Под руками человека, тянущего за нити. Шото опирается о правое крыло агеры. Поднимает голову кверху и достаёт пачку сигарет. Здесь, где фонарей совсем нет, звёзды светят ярче всего. Вместе с зажигалкой Шото достаёт и мобильник. Личный. Он включает его, игнорируя абсолютно все пропущенные звонки и сообщения, чтобы набрать один единственный номер. Изуку поднимает со второго гудка. — Ты здесь, — говорит он. Это не вопрос. Он выдыхает эти слова прямо в трубку так, словно задерживал дыхание всё это время. Изуку знает, на какие точки нажимать. Он умеет говорить то, что услышать хотят. Или не хотят, — и от этого становится только интереснее. Он умеет быть чувственным и дарить чувства, но он делает это осторожно, ловко и изобретательно. Он делает это так, чтобы никто не догадался, врёт он или говорит правду. — Я скоро буду, — произносит Шото и сбрасывает. Ветер уносит сигаретный дым в чёрные дыры окон, которым никогда не посчастливиться ими стать. Торговый центр никогда не достроят. А Шото никогда не сможет вернуть прежнюю жизнь. Он и без того слишком долго отсрочивал неизбежное, словно чувствовал, что вскоре придёт момент, который изменит его будущее раз и навсегда. Момент, разделивший жизнь Шото на до и после. До — когда он думал, что сможет видеть близких тогда, когда ему заблагорассудится, и это никогда не изменится; и после — когда он поймёт, что теперь это невозможно. Бакуго вдруг замолкает. Он хмурится и поворачивает голову, прислушиваясь. Его пальцы рефлекторно сжимают банку спрайта, и она мнётся в его руках. Но Бакуго совсем не злится. Он насторожен. — Я слышу её, — произносит он, и Киришима озадаченно поднимает брови. Кёнигсегг агера имеет характерное звучание, когда набирает или сбавляет скорость. Так звучит самое что ни на есть наслаждение. Бакуго слышит его первым. Киришима слегка наклоняет голову, вслушиваясь, а затем звук доходит и до всех остальных. Толпа из танцоров и стритрейсеров понемногу отступается, давая дорогу превосходной агере. Она только и рада быть в центре внимания — подмигивает фарами, впитывает неон, отражая его превосходно отполированной поверхностью. Шото нравится сочетания чёрного с любым другим. Его первая — тойота — смесь чёрного с лиловым неоном. Чёрная супра с фиолетовой иллюминацией. Агера — чёрно-красная, похожая на него. Яркая подсветка, синхроспиральные двери — в ней есть всё, чтобы сводить с ума. И её оценят даже те, кто совсем не разбирается в машинах. Потому что один лишь вид агеры кричит о том, что она покорится далеко не каждому, кто решит ею завладеть. — Шото приехал? — удивлённо шепчет Киришима. Его мысль раздаётся всем вокруг, потому что они тоже начинают шептаться. Они говорят о том, как давно он не повлялся, они говорят о их ссоре с Бакуго, они вспоминают многое. Но Шото выходит так, словно не слышит ничего из этого. Шото поднимает взгляд, и ни один из присутствующих не смотрит ему в глаза. Это тот эффект, которого ему каждый раз удаётся достичь. Нельзя застать Тодороки Шото врасплох. Нельзя заставить его почувствовать себя неуютно. Он приезжает на самой дорогой тачке штата, и в его власти всё, что попадает в поле зрения. Он подкуривает, не торопясь, пока толпа всё ещё не выдаёт ни звука. А потом проходит мимо. Так, словно для него никого и не существует вовсе. Его челюсти сомкнуты, глаза смотрят исподлобья, словно выискивают цель и не замечают больше ничего вокруг. Он останавливается и разворачивается. Сигарета зажата меж его губ. — Включайте грёбаную музыку. И время снова отмирает. Люди пытаются вернуться к обсуждениям, звучащим до появления Тодороки Шото, но это оказывается слишком непросто. Они с Бакуго не пересекаются взглядами. Не разговаривают. Они не видят друг друга, но их отчётливо видит Киришима. Ему совсем неинтересно, что происходит с Шото, но очень интересно, что происходит с Бакуго. В конце концов — он причина, почему Киришима вообще затесался в компанию Тодороки Шото. И он и правда видит только Бакуго. Но боковое зрение не может его подвести. Киришима переводит взгляд, и Шото внимательно смотрит на них двоих. Он ожидает. Бакуго поворачивается следом. — Так и собираетесь проторчать там всю ночь? — спрашивает Шото. Бакуго напрягается. Киришима хлопает его по плечу, разряжая обстановку. — Кажется, это сигнал. Шото идёт туда, где ожидает увидеть Урараку. Возле Урараки всегда есть Сэро. Возле Сэро — все остальные. Они кучкуются около заброшенного склада. Сидят на ящиках и хлещут газировку. Урарака замечает его первой. Она тут же срывается с места, но вовремя вспоминает, что Тодороки Шото категорически нельзя касаться. Вместо этого она застывает с облегчённой улыбкой, и Шото немного смягчается, когда видит её лицо. Урарака напрягается, когда видит — его. У Шото бледно-серая кожа и впавшие щёки. И без того выделяющиеся скулы теперь совсем острые, и оттого его лицо выглядит старше, серьёзнее. Глубоко залегающие круги под глазами, уставший вид. Он не выглядит так, словно приехал сюда расслабиться. Он выглядит так, словно у него самые дерьмовые новости в мире. В какой-то момент Тодороки Шото перестаёт быть свободным. На нём чёрная водолазка, тёмные штаны и кожаная куртка. На шее — серебряная цепь. Он выглядит как обычно, он одет как обычно. Его плечи всё ещё широкие, а фигура — властная и влиятельная. Но он ещё более замкнут, чем до этого. Теперь до него практически невозможно достучаться. — Я думаю, ты должен знать, кто заправлял здесь в твоё отсутствие. Она делает шаг в сторону, и Шото видит его. На Изуку кроссовки с толстой подошвой, чёрные штаны карго и безразмерная ветровка серого цвета. Под тёмной панамой торчит копна чёрно-зелёных волос. На его лице маска. Он стоит в центре, опирается спиной о заброшенное здание и внимательно смотрит на Шото. И Шото возвращает ему взгляд. Правда, на этом всё заканчивается. Он отворачивается и переводит своё внимание на остальных. Сэро подаёт ему банку спрайта. — Даже не хочу слышать то, что ты сейчас скажешь, — отмахивается он. — Ты выглядишь так, словно пришёл сказать нам, что китайцы наколдовали нам апокалипсис. Урарака не хочет его поддерживать, но не может не согласиться. Момо тоже здесь. По правде говоря, здесь даже Нейто, потому что теперь это касается многих. Так одна проблема разрастается в полный армагеддон. Шото переводит взгляд на Бакуго, но тот уже давно смотрит на него. Киришима склоняется ближе, шепчет на ухо так, чтобы было слышно лишь Бакуго: — Так вы решили помириться? — он улыбается. — Сомневаюсь, что с ним можно просто так помириться, — хмыкает Бакуго. — Возможно, так даже лучше. — Шото, — Урарака скрещивает руки на груди. Она нечасто бывает такой серьёзной. — Это была западня. Адрес, который я получила, — грёбаная фикция. Они знают… — Это не фикция, — прерывает её Шото. — Не совсем. Он замолкает, решая закурить. Урарака вопросительно смотрит на него, ожидая, пока Шото продолжит. Но Шото не продолжает. Он обрывает тему так быстро, как будто боится, что ещё какая-нибудь деталь просочится в толпу. Он больше не может позволить себе доверять кому-либо. Теперь всё, что они обсуждают на сборах, — оружие его соперников. — Я пришёл сказать, чтобы вы следили за своей безопасностью. Постарайтесь не встрять в дерьмо, — он делает затяжку. — С остальным я разберусь сам. Изуку удивлённо поднимает брови. Этого практически не видно, но он сканирует Шото так, словно стремится прочитать смысл его действий, хотя он и излагает его прямыми словами. Шото решает взяться за всё сам. Оставить позади Бакуго, Урараку, Сэро, Киришиму и всех, кто всё это время был рядом с ним. В конце концов, это то, что Изуку имеет в виду. Почти все люди вокруг тебя — предатели. — Как ты себе это представляешь? — фыркает Бакуго. Его недовольный голос звучит отрезвляюще, словно он произносит правильные слова за всех присутствующих. — Оставляешь нас всех позади, как ненужный мусор? Думаешь, что лучше тебя с этим никто не справится? Они полезли на мою территорию. В мой блядский город. И ты говоришь мне, что разберёшься с этим сам? Я выпотрошу каждого, кто зарится на то, что я люблю. А если кто-то вздумает мне помешать, пусть нападает без сожалений. Бакуго сжимает челюсти. Его взгляд становится совсем недобрым. — Я не буду тащиться позади тебя, грёбаный Шото, — добавляет он. Киришима склоняет голову набок, заинтересованно переводя взгляд с Шото на Бакуго, и наоборот. — Это твой выбор, — отвечает Шото. Он тушит сигарету об асфальт и прячет руки в карманы. А потом уходит. И никто не решается следовать за ним. Никто, кроме одного единственного человека. Изуку настигает его в тёмном переулке. Здесь нет света, а в дырках внутри асфальта скапливаются глубокие тёмные лужи. — Одиночкой быть проще, чем в команде? — слышит Шото. — Думаешь, что не будешь отвечать за каждого из этих людей. Думаешь, что так они перестанут быть тебе дороги. Но это работает не так. От того, что ты откажешься от их помощи, они не перестанут быть целью твоего брата. — Я и не думаю, что перестанут, — Шото останавливается. — Мне надоело быть частью спектакля. Он оборачивается: — Я хочу собственный.