burning neon

Кейго ещё долго смотрит в активный экран смартфона перед тем, как заблокировать его и дождаться, пока, наконец, злосчастное сообщение уйдёт с его глаз. Есть у него несколько секретов, а у них, в то же время, — несколько категорий. В первую очередь он не любит говорить о своей жизни — о том, почему Хокс — это хорошо для него, но плохо для других; о том, почему он единственный из семьи не владеет никакими активами (кроме подаренных, но и теми предпочитает не заниматься лично); почему у всех членов его семьи разные фамилии и, в конце концов, почему он ненавидит говорить о своём брате. Почему он ненавидит Кая Чисаки. На самом деле, все те, кто проводит достаточно времени в кругу Кейго, со временем узнают ответы на свои вопросы. Но о последнем Кейго молчит до конца. Вы можете предполагать, но вы никогда не узнаете наверняка. И причина, по которой Кейго считает, что его утро бесповоротно испорчено — смс сообщение, которым Кай любезно одаривает его раз в неделю. Просто чтобы удостовериться, что Кейго всё ещё жив, и танцы не привели его куда-то в подворотню, в которой и осталось его безжизненное тело. Есть более весомые причины, по которым его утро действительно должно быть испорчено — утечка информации, добытые присланными людьми сведения о том, что приближается нечто нехорошее. И это нечто — ещё один его брат. Но Кейго выбирает именно первую причину. Ему нравится думать, что Кай — единственное несчастье, которое может угрожать его спокойствию. В конечном итоге, всё можно высечь из мыслей, но не это. Не его. Скорее всего, Кай Чисаки — причина, по которой у Кейго всё изначально идёт не так. Примерно с четырёх лет, когда он осознаёт, что отличается от своих сверстников. Не только обеспеченным положением, но и мышлением, которое никто вокруг не понимает. Кейго крутится возле брата, как крутятся все младшие рядом со старшими, но позже думает об этом слишком долго. Когда Кай понимает, он ничего не говорит. Он всё ещё защищает, и для Кейго это — полный провал. Лучше бы он просто сказал, как это мерзко, и забыл о нём навсегда. Но «мерзко» для их семьи — повседневность. Вещи, которые в ней происходят, не найдут понимания у остальных, их точно не приведут в пример. Но это то, кем они являются. Кай это прекрасно понимает. А Кейго… делает вид, что понимает. Именно поэтому, Хокс — жизнь, в которой он может воплотить все свои фантазии, запрещенные для понимания другими. Он ей не делится. Именно поэтому, Кай — человек, которого он ненавидит больше всего. Ведь если сказать «любишь», всё отрицание, которое он пронёс сквозь свою жизнь, лишится всякого смысла. Но в тяжёлые времена всё становится кристально ясным. Так и здесь. Кай Чисаки знает, кого тщетно пытается назвать братом. Он не уверен, в какой именно момент это произошло, но он достаточно хладнокровен для того, чтобы не придавать этому значения. И Кейго это презирает. Кай до того равнодушен, что его не волнует даже настолько отвратительные вещи. Тем более чья-то там любовь. Поэтому Кейго решает отстраниться. Жизнь коротка, рядом с его семьёй — ещё короче. Срать на тех, кто придумал чёртову мораль и решил, что чувствовать правильно, а что — нет. У него есть чёртовы деньги и десятки поклонников, выстраивающиеся в очередь, чтобы забронировать всего один его танец. Но, блять, этого не хватает. Почему этого не хватает? Кейго останавливается, когда понимает, что заходит слишком далеко. Каждый раз, стоит его мыслям углубиться, как он тут же возвращается в реальность путём созерцания первого попавшегося объекта. И это всегда — красный бархат, которым покрыты стены внутри Сэвиля. Он повсюду, и он напоминает Кейго, чем именно выстлано его настоящее имя. Хокс на вкус как дорогое шампанское и аромат горькой вишни, которым пахло всё внутри Сэвиля. Сам Сэвиль тоже был красным и горьким на вкус, но с приятной ноткой пьянящей сладости. И Хокс как никто лучше подходил ему. Он был рождён, чтобы стать его частью. — Уолтэр, — он обращается к дворецкому. — Принеси мою маску. Хокс делает шаг внутрь гримёрки и садится перед зеркалом. Распахивает шёлковый халат и наносит на кожу парфюмерное масло, раскатывая аромат по ключицам и шее. Останавливается, чтобы тщательнее разглядеть своё отражение в зеркале. Он совсем не похож на американца. У него греческий профиль, золотые кудри и янтарные глубокие глаза. Он отращивает бородку, чтобы его лицо не казалось чересчур смазливым, а в ухе держит несколько сережёк — отличительная черта. В Сэвиле не принято носить украшения. Но это не касается Хокса. Уолтэр приносит его атрибут. И Хоксу пора переодеваться, потому что в закрытой комнате под специальным номером уже ждёт гость, выложивший немалую сумму лишь за несколько минут приватного танца. Но Хокс знает, что всегда есть вариант задержаться подольше. Просто, если они оба будут не против. — Говоришь, его раньше не было в Сэвиле? — Хокс разрешает Уолтэру остаться. Он скромно стоит у двери. — Нет, — он качает головой. — Но это определённо важная фигура. — Но у него ведь есть приглашение, не так ли? — хмыкает Хокс. Он крутит свою маску в руках — ничего особенно, всего лишь карнавальная маска, впоследствии скрывающая лишь половину его лица. Хокс не переживает за свою безопасность или за свой гонорар. Он, как и остальные, всего лишь не хочет, чтобы клуб посещали другие. Всё, что происходит в Сэвиле, должно оставаться в Сэвиле. — Конечно, — кивает Уолтэр. — Вы же знаете, что по-другому сюда не попасть. — А ещё я знаю, что у меня очередь на месяц вперёд. Кем же нужно быть, чтобы сдвинуть её всего одним своим присутствием? Уолтэр не отвечает, и Хокс со вздохом натягивает маску на лицо. Он переодет и полностью готов к сеансу. Уолтэр сопровождает его до нужной двери, а затем неспешно возвращается в главный зал. Хокс хватается за ручку и открывает дверь. Он смотрит на стену, покрытую красным бархатом так, словно заранее знает, что ему придётся приводить себя в чувства. Его не интересуют хрустальные люстры (хотя, за них определённо можно зацепиться взглядом), которые он видит в четырнадцать лет — впервые, когда попадает в Сэвиль. Его не приводит в восторг огромный холл, главный зал с тёмно-красным ворсистым ковром, доставленным сюда прямиком из Индии. Но Хоксу нравится красный. Ему нравится бархат на стенах, дорогая кожаная обивка каждого дивана. Ему нравятся позолоченные подносы и хрусталь, который на них носят. Ему нравится, что в Сэвиле целых три этажа, два из которых отведёны для специальных комнат. Эти комнаты — сделка, которые заключают постояльцы вместе с хозяином. Они удовлетворяют его интерес, а он предлагает им то, что они хотят. Комнаты намного интереснее, чем гольф-площадка, бассейн или бильярд. Всего этого Хокс видел предостаточно. Но комнаты — это его личный мир, в котором он может позволить остаться себе настоящему. И он остаётся, пока другие смотрят на него с восхищением. Они жаждут его. Они вожделеют. Вот, почему Хоксу нравится красный бархат. Вся комната — красный бархат. Вот, почему это первое, за что цепляется его взгляд, когда он пытается вернуть себя в реальность. И этот раз — не исключение. Он едва ли думал, что это произойдёт так быстро. Но в Сэвиле есть одно правило. Если дверь в комнату закрывается — она уже не может открыться обратно без исполнения оплаченного заказа. И у Хокса никогда не бывает с этим проблем — вряд ли осталось что-то, чего он может бояться. Его не пугают жизненные перипетии, он не испытывает страха, потому что умеет закрывать все вопросы — деньгами или телом. Но это. Это было иным. Это было тем самым спазмом диафрагмы. Это было проблемой, которую невозможно решить. Это был Тодороки Шото в закрытой комнате перед ним.

Два дня назад

Шото откладывает книгу в сторону. Книгам от первого лица никогда нельзя верить. Как и людям, преподносящим происходящее сугубо с личной точки зрения. Это неизбежно, и это нельзя контролировать — он не может никого винить. В его случае третьих лиц слишком много, и это делает только хуже. Он может доверять лишь автору его жизни, знающего обо всём лучше всех. И он доверяет. Но любой исход не может его устроить. «Плохой или хороший — он всё равно имеет место быть» — это неверно. Шото нужен только тот, который максимально выгоден для него. Иида заходит после негромкого стука в дверь. Он подносит планшет к глазам, готовый предоставить Шото отчёт. В последний раз он был в Костал Савер целую неделю назад, и Ииду снова беспокоит, что он совсем не отдыхает. Но Шото предпочитает об этом не думать. Костал Савер забывается так быстро, будто его и не существовало вовсе. — Я подготовил машину, — объявляет Иида. — Водитель приедет через час. Насчёт номера в отеле… Тебе не понравится. Могу предложить снять виллу на берегу. Шото отмахивается. Это не займёт много времени. — Не нужно, — он качает головой. — Я не собираюсь там спать. Иида поднимает серьёзный взгляд. Это не нормально. Не потому, что это вредит здоровью — Шото делает вещи и похуже, способные вщент угробить его здоровье, — но потому, что он должен быть собранным и сконцентрированным, если хочет совершить задуманное. — Но ты должен. То, что ты собираешься сделать — серьёзная вещь. Не пренебрегай возможностью нормально соображать. Шото усмехается. В последнее время он приобрёл такую привычку — усмехаться. И никто не понимает, откуда она взялась. — Мне не о чем переживать, если каждый мой шаг отслеживается, — он приподнимает брови вверх. — Правда? — Это не значит, что мы всегда успеем вовремя, — пресекает Иида. — Не стоит на нас надеяться. Он и не надеется. Просто подчёркивает, что знает. Знает о том, что не может уехать даже в соседний город без непрерывной слежки. Все записи будут передаваться прямиком на большие экраны в специальном кабинете целой бригады, которую наймёт его отец. Все решения Шото — его собственные. Так хочет показать Старатель. Он вздыхает и сдаётся. Иида разворачивает планшет с фотографиями виллы, которую собирается снять для Шото. Сто восемьдесят четыре квадрата, два этажа, три спальни, мансарда и бассейн. И это всё на два блядских дня. На кой ему вообще сдался бассейн? Шото безучастно смотрит куда-то за Ииду, увлечённо рассказывающего ему про жилплощадь, и соглашается, не желая тратить время на глупые споры. Персидские ковры его мало интересуют. Иида замолкает, подтверждая бронь, и какое-то время они с Шото лишь молча смотрят друг на друга. Всё становится хуже. У Шото были улучшения, пусть даже он полностью игнорировал порученные ему дела, но он жил — представлял из себя равнодушного, но живого человека. Ненавидел выезжать в дневную жару, но с удовольствием покидал дом ночью. Он был увлечён мальчиком-танцором, пусть и специально подброшенным в его поле зрения. В нём время от времени проскакивала искра, и её возможно было заставить разгореться. Но Шото собственноручно затушил её. Он понял, что пытаться бесполезно, и уничтожил огонь внутри себя, защищаясь. Он испытал что-то, осознав, какую роль действительно играет, и это ему не понравилось. Эти чувства ему не понравились. Поэтому он перестал пытаться. Отстранившись от всех и превратив свою жизнь в череду механических действий, он обезопасил себя и свой рассудок. Но стал тем, про что его психиатр говорил «необратимый тяжёлый случай». Шото отрезал себя от попытки стать полноценным человеком. Его вещи выносят наружу, когда водитель подъезжает к дому на чёрном крайслере. Он отказывается от бронированного внедорожника, чтобы быть более неприметным, но крайслер — не то, что может казаться неприметным. В конце концов, главное в этой поездке — совсем не конспирация, но и позволить себе приехать на одном из своих гиперкаров он тоже не может. Иида мало поддерживает эту затею, но может пойти на некоторые уступки. — Я делаю это не из-за твоего отца. Я делаю это, потому что знаю тебя очень долго. Шото вздыхает. Он останавливается у открытой двери крайслера и отрывается от созерцания белого кожаного салона. Сидеть на заднем сидении, пока машиной управляет кто-то другой — его самое ненавистное занятие в мире. — Его ты знаешь дольше. Шото садится в заведённую машину и больше не поднимает взгляда на Ииду. Машины. Он проводит пальцами по люксовой обивке. Машины — это ещё одни эмоции. Такие же ненастоящие, как и те, которые он позволял себе испытывать до этого. Машины — это способ заполнить пустоту. Он тщетный и не долговечный, но он помогает. В периоды, когда Шото следовало бы испытывать злость, он садится за руль и испытывает лишь то, что его жизнь в кои-то веке может заполниться чем-либо. Он давит на газ, сила инерции вжимает его в сиденье — это работает. Внутри него что-то есть, но ему непозволительно выбраться наружу. Раньше — да. Раньше это не несло бы таких губительных последствий, но теперь он не может позволить этому случиться. Они выберутся из его чрева вместе с воспоминаниями и сожгут всё вокруг, включая его разум. Ехать до Колумбии около четырёх часов. Личный телефон Шото всё ещё отключён без надежды на дальнейшее пользование. Он оставляет его дома. В девять вечера Шото покидает виллу «Breeze on Inn». На нём белая рубашка и чёрный джемпер, длинная серебряная цепь под воротником. На ногах чёрные зауженные штаны, заправленные в высокие ботинки. Классика, но никаких костюмов. Место, которое ему нужно — Сэвиль. Так называется то, про что никогда и никому не расскажут. Про Сэвиль упоминают сугубо в личных приглашениях, об этом клубе не разговаривают, его не обсуждают. Он достаётся избранным, как своеобразная грамота за достижения. Сэвиль показывает, что ты достоин, даже если по привычным нормам это не так. А значит, в Сэвиле самая дорогая развлекательная программа и лучшие мероприятия. Лучшее для лучших. Шото устало вздыхает, упираясь кулаком в щеку. На самом деле, это лишь очередной бесполезный клуб. Там нет высоких тем для обсуждения. И всё, чем занимаются богачи — бесполезно треплются, заказывают шампанское и снимают мальчиков под хорошим прикрытием. Сэвиль — это не клуб для джентльменов, это удачное и почётное алиби. Отмазка для жён, горделиво рассказывающих, что сегодня их мужья играют в гольф в знаменитом закрытом клубе, но не называют, в каком. Потому что не знают. И чем занимаются их мужья они тоже не знают. И на самом деле попасть туда невозможно даже для Тодороки Шото. Сэвиль не зря существует с 1868 года. Он слишком дорожит репутацией — билет туда не купить даже за бешеную сумму. Даже за наличные. Но Сэвиль не подозревает, что стал обречён, стоило ему лишь попасться на глаза семейству Тодороки. Оно привыкло рушить всё, даже самое ценное. И да — Тодороки Шото не получал приглашение в Сэвиль. Но его получил Иида Тенья. А ещё Иида Тенья дал Тодороки Шото полную информацию о месторасположении, планировке и всех тонкостях, которые последнему стоило бы знать. Иида Тенья, семья которого была членами клуба ещё с самого начала его основания, подарила Тодороки Шото входной билет. И это в Сэвиле было разрешено. Чёрный крайслер заезжает внутрь. Перед ним услужливо открывают позолоченные ворота. Тодороки Шото проводят внутрь. И он терпеливо присаживается на красный бархатный диван в отведённой ему комнате, забрав с подноса бокал шампанского. Стоит двери открыться, как свет немного потухает. Он замечает это краем глаза и хмыкает про себя. Должно быть, всё это сделано для того, чтобы обстановка казалась интимнее. Обстановка, которая назревает сейчас, скорее, способна перерезать кому-то глотку невообразимо острым лезвием. Но он смотрит на Хокса. И напряжённость в воздухе едва отдаёт затесавшимся страхом. Дверь закрывается — ловушка захлопывается. — Хокс, — смакует Шото. Он произносит это легко, обыденно. Выражение его лица не меняется ни на секунду. Но Кейго чувствует себя загнанным в угол. Эта ещё не начавшаяся битва уже заведомо им проиграна. — Сними свою маску. В Сэвиле нет места неповиновению. Пока ты гость и платишь достаточно, все привилегии в твоих руках. Все инструменты — тоже. Кейго знает это лучше всех, поэтому он востребованнее остальных, популярнее остальных. Кейго не отказывает, потому что нет чего-то, способного его смутить. Не было. Он не учёл некоторых возможностей. Поэтому он снимает маску. И Шото впитывает в себя чужую ненависть так, словно это самое вкусное, что ему доводилось пробовать. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Кейго, и его кулаки сжимаются. — Я пришёл, чтобы ты станцевал мне. Шото кладёт полупустой бокал шампанского на столик перед собой. Его ноги скрещены, и он проделывает то же самое с руками, сцепляя их в замок. — Что? — не понимает Кейго. И взгляд Шото становится твёрже. — Начинай танцевать, Хокс. И этот миг — короткий, но затянувшийся на целую вечность, это мгновение, за которое Кейго успевает лишь впериться взглядом в чужое лицо так, как хотел бы приткнуться ножом к чужому горлу, это мгновение — погибель. Лишь одно выражение лица способно заставить Шото встать и уйти, потому что он получил достаточно. Он получил полностью поверженного оппонента. Кейго никогда не сможет отмыться от этого унижения. Это то, что творят Тодороки с теми, кого считают ниже себя. Это равноценно тому, чтобы опустить их на колени. Кейго никогда не стыдился того, чем занимается. Он не боялся даже самых аморальных вещей, и ему было совершенно плевать на то, какие про него ходят слухи. Но то, что происходило сейчас — это про другое. Это про то, как напротив него во властной позе возвышался человек, получивший над ним полный контроль. Как подбородок его был немного приподнят, потому что он смотрел сверху вниз. Про то, как он был полностью расслаблен, потому что понимал — ему ничего не угрожает. Он способен устранить каждую проблему. Устранить Хокса щелчком пальцев, если впоследствии, он тоже станет проблемой. Или Шото знал, что он уже ею стал. Иначе его бы здесь не было. И Хокс начинает танцевать. Потому что у него выбора, кроме как признать полное поражение. Но, по крайней мере, остаться в живых. И тогда Шото наносит финальный удар. Он говорит, что знает самую большую его тайну. Он называет её по имени. И велит не останавливаться танцевать. Кейго приходится наклониться ближе во время танца, и Шото хватает его за волосы. Он притягивает его голову к себе так резко, что Кейго шипит от боли, но ничего не произносит. Шото хочет говорить это, глядя ему в глаза. — Человек свободный, которым ты так любишь притворяться, ничего не стыдится, — произносит Шото. — Он знает о себе всё и всё себе разрешает. Он всё в себе принимает. А ты надеваешь свою свободу, как маску. Она всё никак не может прирасти к твоему лицу, Хокс. Шото видел свободу. Он знает, что это такое. У неё горящие зелёные глаза, и она заставляет волосы встать дыбом, стоит ей лишь поднять на тебя взгляд. Она опьяняет и заманивает, но она играет с тобой, помогая тебе взлететь, но не подставляет руки, когда ты падаешь. Она одновременно существует и не существует, потому что она призрачна и неуловима. Ты можешь увидеть её в тёмном переулке на фоне яркого неонового света. И не поймёшь, что способно ослепить тебя больше — свет или она. Ты можешь увидеть её на крыше здания, которое вот-вот упадёт. Она всегда будет готова спрыгнуть вниз, но никогда не сделает этого. Ей не будет ничего интересно, но она сделает всё, чтобы осуществить то, что задумала. Она ни к чему не привязана, но никогда не уйдёт, пока первыми это не сделают её враги. Каждому хочется стать частью свободы. Но она далеко не всем по зубам. — Зачем ты пришёл? — спрашивает Кейго. К его глазам подступают слёзы, потому что Шото оттягивает его волосы слишком сильно. Он поджимает челюсти. — Мне было интересно, на что ты ещё способен, — Шото отпускает его. Музыка приглушённая, плавная, и Хокс продолжает танцевать, потому что команды прекратить не поступало. Двери всё ещё заперты. Его шёлковая рубаха сползает с его плеча, и он тяжело сглатывает. Никогда прежде это не ощущалось так горько. Но он ещё не осознает, что действительно будет настолько горьким, что он так и не сможет это проглотить. Шото продолжает: — После того, как ты объебался и заставил брата переспать с собой, — на что ещё ты можешь быть способен? — Шото подаётся вперёд, его взгляд становится внимательнее. — Даже не знаю, что в этом удивляет меня больше: твой поступок или то, как Кай легко позволил тебе это. Он забирает бокал со столика и полностью осушает его. А потом кивает на него Хоксу. Хокс знает, что должен лично налить гостю шампанское из бутылки, но его руки не слушаются. Он неуклюже наполняет бокал и замирает с опущенной головой, чтобы не смотреть Шото в глаза. — Я знал о том, что ты танцуешь и спишь за деньги со стариками ещё до того, как узнал, какая извращённая у тебя любовь к собственному брату. Ещё до этого я гадал, на что ты способен. И вот я снова это делаю. Гадаю, на что ты способен, Хокс. Шото опускается ниже, и Кейго ничего не остаётся, кроме как поднять голову и взглянуть на него. Бутылка шампанского всё ещё у него в руке. Шото внимательно смотрит в его глаза, впитывает всю ярость и весь стыд, который Хокс хранит в себе, а потом говорит хрипло, приглушённо: — А когда вскроется ещё кое-что, я снова буду гадать. Даже после этого я не прекращу думать о том, что ещё ты можешь выкинуть, жалкий кусок дерьма. Между ними повисает пауза, которую Шото нарочно выдерживает. Ему нравится наблюдать за тем, как ведёт себя Хокс. Кейго чувствует, что его загнали в угол. Он прятался в самом надёжном месте, но Тодороки Шото нашёл его, схватил и встряхнул. Он смотрел на него, и Кейго отчётливо читал в его взгляде то, что он хотел донести. Я просто убью тебя. Меняй, что хочешь: имя, форму — я всё равно тебя убью. Никакие причины мне больше не нужны. — Сейчас я не буду спрашивать тебя, как давно ты сотрудничаешь с моим братом, — Шото опускается обратно и откидывается на спинку дивана. Его взгляд направлен вперёд, в то время как Хокс всё ещё сидит перед ним на коленях. — Ты всего лишь крыса, которая не способна сделать что-либо сама, и мне плевать на то, какие у крысы причины пойти против меня. Меня не волнуют ни мотивы твоей ненависти, ни твои заговоры. Мне нужно только одно. Хокс поднимает голову. Шото сжимает челюсти. — Устрой мне встречу с Тодороки Даби. Кейго издаёт смешок — он нервный и глухой, словно Кейго поперхнулся воздухом, потому что не способен ровно дышать. Но Шото, заинтересованный хоть каким-то действием со стороны, удивлённо склоняет голову набок. Кейго наконец-то смотрит ему прямо в глаза. — Он уничтожит тебя. Вас всех уничтожит. Кейго звучит, как обиженный мальчишка, избитый местной шпаной на улице. Он униженный и разозлённый, но он способен не противодействовать, а лишь злостно сжимать кулаки и челюсти. Он словно грозится старшим братом, который точно за него отомстит. Но в семье Шото всё работает далеко не так, как в стандартной. И старший брат действительно отомстит, если это окажется в его интересах. Или встанет на сторону обидчиков, если не окажется. Шото усмехается. И вот снова! Кто его этому научил? Его зрачки расширяются, словно из комнаты понемногу высасывают весь свет, подбородок поднимается. Он смотрит на Хокса так, будто прицеливается, чтобы перерезать ему глотку. — В твоих интересах, чтобы он сделал это, пока не стало слишком поздно. Поэтому приведи его. Я буду здесь завтра вечером. Кейго отшатывается. Он не понимает, кого видит перед собой. Его чёртов брат, зачастую молчаливый и равнодушный, превращается в нечто, что заставляет Кейго подчиняться. Даже несмотря на то, что это он — именно тот, кто владеет информацией, Шото всё равно чувствует власть, которую не дано почувствовать ему. Кейго знает всю его поднаготную — даже ту, которую не дано вспомнить Шото. Боязнь прикосновений, шрам, мальчик из леса. Он способен сокрушить его лишь одними своими знаниями, которые теперь принадлежат и Тодороки Даби. Но Шото… Чёртов Тодороки Шото перестаёт быть всего лишь уличной шпаной, не способной решить что-то большее, чем тёрки между бандами стритрейсеров. За совсем короткое время он откидывает всё, кроме того, что находится в интересах его семьи. Он обретает власть, он излучает её всем своим видом. И его моральные границы стираются. Это финальная ступень на пути к тому, чтобы сделать из Тодороки Шото идеального главу семейства — убить в нём последнюю часть, способную отличать плохое от хорошего. Отныне хорошее лишь то, что выгодно для него. И неважно, каким способом этого достичь. Кейго рывком выдыхает воздух — психогенная отдышка. Теперь он понимает. Шото превращается в своего отца. И у этого слишком высокая цена.

***

Всего сто пятьдесят миль от Колумбии. Если бы Бакуго знал, как близко находится к брату, то ни за что бы не оставил этого просто так. Но Бакуго находится в соседнем штате, и его брат — последнее, что волнует его в данный момент. Это привычно — не волноваться о том, чем занят Шото, но не в нынешних реалиях. В последнее время Бакуго вообще часто выбивается из понятия «привычно». Первое: он даёт отвезти себя в соседний штат. Второе: он даёт сделать это Киришиме Эйджиро. Бакуго говорит, что его заебал этот скучный город. Киришима понимает намёк. Бакуго говорит, что он хочет оторваться где-нибудь, чтобы забить на всё дерьмо, которое с ними происходит. Киришима понимает намёк. С одной стороны Бакуго собственноручно открывает охоту на себя: он даёт команду всем тем, кто с ним не согласен. С другой стороны, сейчас ему лучше держаться подальше от Шото. Что-то происходит, и он совсем не тот, кто должен это остановить. Бакуго знает, в чём его брат действительно нуждается. В ком он нуждается. Но он не любитель вверять чужие судьбы в свои руки. Он называет это «мне поебать». Бакуго поворачивает голову и протягивает руку, когда Киришима приносит ему коктейльный бокал с красным зонтиком. Он садится на серый велюровый диван, раскидываясь на добрую половину — так, чтобы непременно оказаться рукой за спиной Бакуго. Они здесь, чтобы немного перевести дух после дороги. А ещё потому, что Бакуго приглядывается. Ему трудно угодить в плане всего, что не касается дорог и машин. Он ходит в клубы, но это не то, что доставляет ему удовольствие. Именно поэтому, они всё ещё на сером диване у самого входа, а не в вип-ложе в закрытой зоне. — Тебе правда это нужно, — произносит Киришима так, словно отвечает на немой вопрос в голове Бакуго. — Это дерьмо невозможно скучное, — цыкает Бакуго. Он смотрит на свой бокал, и его настроение портится ещё больше. — Я же просил принести мне что-нибудь сносное. — Тебе понравится, — улыбается Киришима. — Смущает зонтик? — Дело не в этом, — он вспыхивает. Стакан летит в сторону и разбивается об пол. Девушка на каблуках, вальяжно идущая к своему столику с бутылкой пива, запоздало отдёргивается в попытке избежать осколков, но Бакуго не обращает на неё внимания. Киришима слегка наклоняет голову набок, осматривая место событий. Что ж, он знал, что происходит, когда Бакуго что-то не нравится. — Это всё — полная херня. Клубы — отстой, а эти ебучие коктейли из дешёвого алкоголя такие отвратные, что меня тянет блевать, — Киришима краем глаза подмечает, как к ним уже направляется кто-то из персонала, но Бакуго это не останавливает. Он продолжает: — Ты поспорил, что сможешь сделать так, чтобы мне было адски весело. Ты проигрываешь, дерьмоволосый. Бакуго встаёт с дивана, его руки в карманах чёрных джинс. Сзади него тут же возникает силуэт, обращая на себя внимание лёгким подёргиванием за рукав красной рубашки. Киришима поджимает губы — это было ошибкой. Рефлексы Бакуго включают агрессию на любую несанкционированную тактильность, особенно тогда, когда он этого совсем не замечает. Мужчина в дешёвом костюме скручивается и негромко вскрикивает, когда Бакуго заряжает ему локтем в нос. Сначала Бакуго и сам едва понимает, что происходит, но позже он уже держит бедолагу за воротник так, словно собирается откинуть его от себя куда подальше. — Весело… — Киришима не уверен, что им будет весело, но приключения они точно найдут. — Весело? Что ж, давай начнём прямо сейчас. Он встаёт с дивана следом за Бакуго. А потом хватает его за предплечье и дёргает на себя с такой силой, что Бакуго срывается с места, теряя контроль над человеком, которого только что держал за ворот. Киришима делает рывок, и они оба сбегают с места событий, хотя всё это — настолько пустяк, что Бакуго смог бы решить его одной лишь наличкой в своём кармане. Но им не нужно решать проблемы. Им нужно, чтобы это было весело. — Я покажу тебе кое-что, — кричит Киришима, когда они выбегают из клуба. — Но не уверен, что ты сможешь отпустить это, когда найдёшь, — он улыбается: — прямо, как и меня. Ему просто везёт, что всё разворачивается так быстро. Бакуго не успевает понять, что Киришима тащит его через всю улицу с кучей народу снаружи, как в самом сопливом романтическом фильме, и весь этот абсурд настолько наигранный, что и обсуждать не стоит. Напускная киношность может стоить ему жизни. — Это дерьмо отвратительно приторное, — Бакуго отдёргивает руку, когда они останавливаются. Киришима заводит его в переулок за клубом, чтобы пройти через него к парковке. Он оглядывается, когда Бакуго приглаживает чёрную куртку. А затем, никого не обнаружив, возвращается к диалогу. Бакуго успевает уловить, как быстро недовольное выражение лица Киришимы приходит обратно к нейтральному. — Ты когда-нибудь бывал в «Сфере»? — спрашивает он. — Да, — отвечает Бакуго. — Это… — Киришима останавливается. — О. Вот как. Знаешь, я многое слышал об этом клубе, но хотел впервые сходить туда вместе с тобой. «Сфера» была местом, куда Бакуго наведался сразу же в день её открытия, предварительно заказав вип-билеты. Раньше «Сфера» работала по предзаказу и попасть туда было достаточно трудно, но затем её феномен перестал быть чем-то особенным, и внутрь стали пускать каждого, кто готов был отвалить около пятидесяти баксов за вход. Трёхэтажное здание действительно имело форму сферы, но из-за того, что комнаты внутри, наполненные оптическими иллюзиями, лазерами и односторонними зеркалами, напоминали куб, часто клуб так и называли. Кардинально противоположные геометрические фигуры ещё никогда не относились друг к другу так прямо. — Это и есть то веселье, которое ты собирался мне показать? Киришима не находит, что ответить, но Бакуго отмахивается. Он засовывает руки в карманы и двигается к своей машине. — Мы можем поехать вместе, — предлагает Киришима. Напрасно. Они приехали сюда отдельно и передвигаться будут отдельно. Бакуго не говорит, что это потому, что ему хочется погонять с Киришимой в перерывах от скучной езды. Он говорит, что ненавидит, когда в машине кто-то есть. Он говорит, что ненавидит, когда Киришима болтает без умолку. Но он не ненавидит. Шото ненавидит. А Бакуго всегда нужны зрители. Они едут к окраине. «Сферу» выстроили в специальном месте, потому что изначально она не предполагалась, как развлечение для всех и каждого, а оттого центр приходится оставить позади. Бакуго ныряет в ночную тишь первым. Киришима следует за ним, внимательно исследуя обстановку на дороге перед и позади себя. Мимо пролетают яркие вывески торговых центров, кафе и клубов. Медленно они подбираются к жилым комплексам, а позже оставляют позади и их. «Сфера» стоит в одиночестве. На её парковке несколько машин, но вокруг неё — никого. Бакуго останавливается. Он достаёт телефон из кармана и проверяет пропущенные прежде, чем выйти из машины, но не успевает. Киришима открывает дверь с пассажирской стороны и садится внутрь. — У меня кое-что есть. Бакуго смотрит на протянутую руку. Кое-что — это очередная вещь, которой Киришима пытается спасти ситуацию. Он хочет взять право владения обстановкой на себя и показать, что может быть полезен — так кажется Бакуго. Но он ещё раз поднимает взгляд на Киришиму и разом перечёркивает все мысли. Ничего Киришима не хочет. И ни о чём он не думает. Потому что смотрит только на Бакуго. И делает первое, что взбредёт в голову так, словно испытывает его. И Бакуго ведётся. Он берет розовую таблетку с мелкими буквами на ней — плафон освещения не даёт разглядеть наверняка — и закидывает её в рот, не отрывая взгляда от лица напротив. Киришима проделывает то же самое. Они молча выходят из машины, останавливаясь лишь на мгновение. Бакуго не нравится, что Киришима пялится так явно — он без слов даёт понять, что сомневался, сделает ли это Бакуго или нет. Но в Бакуго вообще не стоит сомневаться. По части наркотиков — тем более. Он не самый лучший пример трезвой и здоровой жизни. Абсолютно нет. Охранник даже не задерживает на них взгляд. Бакуго стоит лишь произнести имя и фамилию, и он открывает перед ними входную дверь. Запихнутый перед турникетами хромовый ресепшен растягивается на половину стены, а девушка с оранжевыми волосами за ним мило улыбается, жестом приглашая подойти к ней. Бакуго платит налом. Она выдаёт им небольшой презент в зип-пакете. Пройдя через турникеты, Бакуго тут же скидывает вес в мусорку, вылитую таким же хромом, что и ресепшен. Киришима одаривает его вопросительным взглядом. — Нет ничего хуже, чем брать стафф у незнакомых людей в каком-то дрянном клубе, — отвечает он. — Получается, мне ты доверять можешь? — Киришима улыбается. — Помнится, ты как-то из одной бутылки со мной пить отказывался. Бакуго улыбается тоже. Это первый раз, когда Киришима видит что-то подобное на его лице. Он говорит: — Я и сейчас откажусь. Но ему никто не верит. DAKOOKA — Люби меня Первый этаж не привлекает их внимания. Здесь бар и несколько диванчиков, обтянутых красным кожзамом. Если пройти дальше, можно увидеть коридор с россыпью дверей и позолоченными номерными табличками на них — те самые вип-ложи, о которых у Бакуго имелось совсем иное представление. Оказалось, если ты попадаешь в «Сферу» — нет ничего скучнее, чем просто сидеть за закрытыми дверями. Поэтому Бакуго только отрицательно качает головой и жестом показывает Киришиме следовать за ним. Они подходят к эскалатору и поднимаются на второй этаж. Здесь начинается веселье. Экскурсию проводит Бакуго. На самом деле, он всего лишь пропускает всё самое скучное и показывает Киришиме места, которые понравились ему больше всего. И Киришима не говорит ни слова, лишь бы не разрушить этот флёр покладистого Бакуго — мнимое ощущение того, что его действительно возможно приручить. Но подсунуть ему значительную дозу экстази совсем не значит приручить его. Возможно. Они останавливаются в комнате с лазерами. Это большое пустое пространство, наполненное зелёным светом и рассечённое на различные геометрические фигуры с помощью лазеров. Внутри никого нет, и это большая удача. — Это лабиринт, — произносит Бакуго и проходит вперёд. Киришима следует за ним, уклоняясь от неподвижных лазеров. Ему интересно, что будет, если задеть их, но он этого не делает. Посреди огромной комнаты они одновременно оказываются такими отдалёнными и такими близкими. Бакуго оборачивается, чтобы понаблюдать, как внимательно Киришима оглядывает стены и потолок, разбирая, откуда струятся лучи. Его бордовая рубашка приобретает зелёный оттенок, брюки становятся темнее. На его лицо попадает тёмно-зелёная тень. Она скользит по нему по мере того, как Киришима медленно поворачивает голову. Он уже смотрит на Бакуго, пристально наблюдающего за ним. Через мгновение слышится гул дым-машины, пространство заполняется искусственным туманом. Появляются новые лучи красного цвета, и одежда Киришимы приобретает свой истинный оттенок. Красный очень подходит его выразительному взгляду. Они останавливаются так, словно им есть что сказать друг другу, но каждый ждёт, пока заговорит другой. И эта пауза вовсе не неловкая — она необходимая. Она говорит больше, чем они говорили друг другу до этого. Бакуго отворачивается. Он исчезает в дыму, а его место заполняют новые лучи. Зелёный постепенно исчезает. Через арку в конце лабиринта он проходит в другое помещение, и вокруг него сразу же появляется сотня отражений из самых разных зеркал. Синяя подсветка больно бьёт по глазам, но он всё равно проходит вперёд. В одном из зеркал Бакуго видит отражение Киришимы. Он оборачивается, но сзади никого не обнаруживает. — Сейчас ты чувствуешь, что тебе весело? — спрашивает Киришима. Бакуго не видит его, но слышит его голос вполне отчётливо. — Это не твоя грёбаная заслуга, — отвечает Бакуго, оглядываясь по сторонам. Он продолжает двигаться вперёд. — Ты правда в это веришь? — кричит Киришима. — Что находится на третьем этаже? — Танцпол. Киришима медлит. Бакуго начинает понимать. — Тогда почему здесь всё ещё никого нет, Бакуго? В его голосе отчётливо слышится смешок. Ухмылка. Так Киришима поступает постоянно — ухмыляется, словно уверен в себе на сто из ста в каждом грёбаном случае. Бакуго не слышит музыки. Даже эха, которое могло бы доноситься с третьего этажа. И Бакуго не встречает ни единого человека внутри клуба. Никто не спускается вниз, никто не поднимается наверх. Но охранник стоит у двери, девчонка жует жвачку за ресепшеном, бармен протирает стаканы у стойки. И это всё. — Ты выкупил его, — вслух произносит Бакуго. — Ты соврал мне, что никогда здесь не был, дерьмоволосый. И выкупил весь ебучий клуб на сегодняшний вечер. Отражение Киришимы снова показывается в одном из зеркал. Оно скользит дальше, и Бакуго следует за ним, пока оно не выводит его из комнаты. Через следующий арочный проём они попадают в бесконечную комнату. Это всё те же зеркала, но теперь расставленные так, чтобы создавать действие непрерывности. Эффект от нахождения внутри комнаты — ощущение бесконечности пространства, близкое к ощущению пребывания в открытом космосе. Здесь установлены сотни разноцветных диодов, которые создают впечатление нахождения где-то в галактике или на облаке звездной пыли. Бакуго оглядывается по сторонам. Все, кроме платформы, на которой он стоит — это зеркала. — Потому что ты сказал, что хочешь уйти, — Киришима появляется справа от него, словно никуда и не исчезал. — И я подарил тебе убежище. Бакуго медленно поворачивает голову, как будто пытается разглядеть Киришиму среди бесконечных звёзд, сделанных из многочисленных диодов. Его силуэт чётко выделяется среди огней, а под действием экстази ещё и кажется чем-то совершенно иным на фоне целой вселенной. Киришима ничего не говорит и не двигается, он лишь внимательно смотрит на Бакуго, наблюдая за выражением его лица. И оно впервые за долгое время такое же, как тогда у него дома, когда он пригласил Киришиму сесть в чёрный широн. Как будто он одновременно существует и одновременно — нет. — Эта торговая марка называется «Kiss», — произносит Киришима, улыбаясь. Он имеет в виду таблетки, которые они съели. — Понимаешь, почему? Никаких стимуляторов — амфетамина, кофеина. Но значительная стимуляция окситоциновых нейронов. Ты будешь чувствовать ко мне такую привязанность, что подумаешь, будто не сможешь прожить без меня и дня. Бакуго поднимает голову кверху, его глаза внимательно рассматривают звёздное небо. — Разве ты схавал не то же самое? — Таблетки ни при чём. Бакуго кажется, что он сдаётся. Его голова медленно склоняется набок, взгляд скользит по чужому лицу. Он пережёвывает происходящее так, будто всё ещё сомневается. Но концентрация веществ в его крови уже достигла пика, а значит рациональность больше не управляет его мозгом. Теперь всё вверяется нейромедиаторам, и это то, на что Бакуго автоматически соглашается именно тогда, когда забирает таблетку из рук Киришимы. Сейчас они оба возвышаются посреди космоса, будучи единственными во всём безграничном пространстве. И на мгновение Бакуго кажется, что это и правда так. Что каким-то образом они попали куда-то за пределы Земли и теперь уж точно можно не волноваться, раз уж все остальные там, а они — здесь. Теперь уж точно можно не думать ни очём, ни о чём не переживать. Что остановит его, когда он впервые захочет поддаться своим желаниям? Ничего. А что останавливало его там? Ничего. Киришима протягивает руки. Бакуго делает шаг. Он верит ему не больше, чем кому-либо из своего окружения. Не верит вовсе. Но здесь можно расслабиться. Здесь можно не думать о доверии и недоверии, здесь можно шагнуть вперёд и упасть в бездну чужих чувств. Здесь можно прикоснуться к губам, не боясь вытаскивать лезвие из позвоночника позже. Здесь нет разницы. А там, на Земле, разница есть. Там идёшь навстречу, независимо от того, за спиной ли чужой нож или прямо перед тобой. Там существуют чувства. Там есть любовь. И Бакуго уже видел, что она может творить. Его брат был проявлением самой большой любви. Она разрушила его, изуродовав его лицо, стоило ей только позволить обрушиться на него в полной мере. Но здесь такого быть не могло. Здесь были лишь они двое, и никакая судьба не вела учёт последствий их собственных поступков. Это будет позже, за пределами космоса и дверьми этого здания. Здесь всё останется так, как не может остаться где-либо ещё. Здесь они оставят настоящих себя — неиспорченных, наивных и влюблённых; чтобы за пределами снова накинуть на себя слой толстой кожи из недоверия и хладнокровия. Сначала Киришима накрывает руками плечи Бакуго. Затем одна из них скользит к его щеке, а вторая замирает на шее. Пульс Бакуго совершенно спокоен — Киришима может сказать об этом, нащупывая сонную артерию. Бакуго не чувствует опасности. Его инстинкт самосохранения затихает здесь и сейчас, и он впервые поднимает глаза на человека, будучи совершенно расслабленным. — Я подарил тебе убежище, — снова произносит Киришима. — Это я. Я твоё убежище. Никогда больше не произойдёт подобного. Никогда больше Бакуго не промолчит, услышав такое. Никогда больше он не посмотрит на Киришиму так, словно он признаёт и принимает каждое его слово. Они выберутся наружу, и никогда больше Бакуго не будет смотреть на него, как на убежище. Но это не значит, что он больше никогда этого не почувствует. И сейчас, стоит ему действительно вывернуть себя наизнанку, стоит лишь молча взглянуть на Киришиму, оставив ответ так явно блестеть в глазах, он полностью капитулирует. Прикрывает глаза и накрывает губы Киришимы. Прижимаясь ладонью к его затылку, он подталкивает его к себе достаточно, чтобы углубить поцелуй. Рассыпанные вокруг них звёзды точечно мигают разными цветами в темноте. Свет распространяется на всё вокруг, кроме них самих. Будучи словно чёрные дыры, они поглощают его, не в силах воспроизвести самостоятельно. Бакуго зарывается пальцами в его волосы. Он горячо выдыхает в губы Киришимы, и всё это перерастает во что-то неконтролируемое и беспорядочное. Дыхание Бакуго становится горячим, его взгляд — нетерпеливым. Киришима отстраняется только на секунду, чтобы ещё раз взглянуть на него — льнущего ближе, разгорячённого и ненасытного. Такого же, каким он и был до этого, только не в отношении Киришимы. — Веди меня, — произносит Бакуго, словно самому себе. — Ты же меня направь. И Киришима смотрит на него ещё раз. Ещё и ещё, пока эта пелена очарования не исчезнет с его глаз. Но она не исчезает. Бакуго видится ему самым прекрасным из того, что Киришиме только доводилось видеть. Самым желанным. Самым манящим. Бакуго как эта комната, сотканная из звёзд. Он есть превосходство в истинном проявлении, и он есть любовь. — Люби меня, — отвечает Киришима. Будто делиться мыслями вслух разрешено только здесь, и больше такого шанса никому из них не выпадет. Только здесь. Пока они в окружении лишь одних звёзд, которые никому ничего не расскажут.

***

Шото приглаживает лацканы пиджака. Это автоматическое действие, которое он совершает перед зеркалом каждый раз, лишь бы не смотреть на своё лицо. Под расстёгнутым пиджаком чёрная водолазка с горловиной и крупной серебряной цепью на шее. На ногах серые штаны и дорогие лаковые туфли. Одежда — это важно, особенно, когда встречаешься с братом, которого не видел, примерно, всю свою жизнь. — Господин, — обращается к нему один из водителей, почтительно склоняя голову вниз. — Мы готовы. — Шото, — прерывает их голос сзади. Он механический, потому что доносится из открытого макбука, развёрнутого на дорогом письменном столе из красного дерева. Шото оборачивается, подходя ближе. Лицо Ииды выглядит серьёзным, и он делает ещё хуже, когда строго поправляет очки. Шото знает, что он хочет услышать от него. — Если что-то случится, я нажму на неё, — заверяет он. На руке под пиджаком у Шото висит беспроводная кнопка вызова — пластик с красной точкой посередине. Он знает, что не сможет пронести туда оружие и телефон, но пройти туда с ней будет вполне реальной задачей. Спрятанная в сгибе локтя, она быстро сможет оказаться в его ладони, стоит ему лишь раз тряхнуть рукой. — Будь осторожен, — говорит Иида и отключается. Шото ещё немного смотрит туда, где только что было открыто окно видеозвонка. Если у них есть кнопка быстрого реагирования, то они где-то неподалёку. Шото не знает, как давно он перебазировал всех в Колумбию, но если Иида действительно создал отряд для штурма, значит он тоже там. — Выдвигаемся, — командует Шото. Он выходит за дверь, и остальные выходят за ним. Телохранителей назначает ему Иида, хотя и сам понимает, что это бесполезно. Шото оставляет их в автомобиле ещё перед входом в Сэвиль. Он больше не работает с людьми, которых не выбирает сам. И ему бы хотелось избежать лишних жертв. Хотя бы немного сократить их количество. На крыльце у массивной тяжёлой двери его встречает дворецкий, приглашая внутрь. Огромный холл внутри сияет пустыми красными стенами, и Шото ненароком оглядывается, подмечая следы от висевших на них фоторамок. Дворецкий ведёт его вперёд по коридору к заготовленной комнате и, пока они всё ещё в пути, Шото разрешает себе ненавязчиво поинтересоваться: — Разве здесь не висели портреты основателей? — он немного склоняет голову набок. — Я что-то путаю? — Нет, сэр, что Вы, — дворецкий снисходительно машет рукой. — Персонал иногда снимает его перед уборкой. Такое происходит нечасто, но при генеральной уборке это необходимо. — Проводите генеральную уборку в час пик? Шото улыбается. И дворецкий улыбается тоже. Ответа не звучит, но Шото больше не интересуется. Дворецкий отводит его в самый конец коридора к двери посередине. Он открывает её, и перед Шото предстаёт действительно большое и просторное помещение. Внутри бильярд, барная стойка с разнообразной выпивкой, журнальный стол и два полукруглых кожаных дивана. Шото делает шаг внутрь, и дворецкий закрывает за ним дверь. Apashe — Lacrimosa Хокс сидит перед журнальным столиком в своей маске. Он ничего не говорит даже тогда, когда Шото подходит ближе. На столе он замечает бутылку с виски и два стакана. Пустым стоит только один из них — он ожидает Шото. — Сегодня ты не обслуживаешь гостей? — спрашивает он. Хокс сжимает челюсти. Не потому, что ему не нравится то, что говорит Шото, а потому, что Шото идёт в очевидную западню к людям, которые со стопроцентной вероятностью убьют его в ближайшие полчаса, но всё равно пышет уверенностью так, как будто у него есть тысяча выходов из подобной ситуации. К его удивлению, Хокс встаёт с дивана и тянется к бутылке, наливая содержимое в стакан. Теперь Шото понимает, что ни один из стаканов не принадлежал Кейго. — Он обслуживает, — доносится голос из-за спины. — Я был в поисках чего-то поинтереснее, но, должно быть, ничего лучше чёртового бурбона в этой дыре нет. — А ты предпочитаешь что-то лучше чёртового бурбона? — усмехается Шото. Он не оборачивается, но чувствует, как к нему приближаются из-за спины. — Хотя бы шотландский скотч, — отвечает ему голос. — Я себя уважаю. Силуэт появляется прямо сбоку Шото, и только тогда он позволяет себе оторвать взгляд от стакана и поднять его на человека рядом с ним. Тодороки Даби выглядит иначе, чем на фото. Они невероятно похожи с Шото, но выражение его лица совершенно иное. Оно больше похоже на то, в кого Тодороки Шото понемногу превращается. А ещё он мельком вглядывается в татуировки на его теле. И понимает, что под ними скрывается. — Смотрю, тебе тоже перепала эта прекрасная доля ощутить невероятные муки при столкновении с большими температурами, — тянет Даби, намекая, на ожог на лице Шото. — Я бы посоветовал тебе сделать, как я, и перетянуть все ожоговые шрамы татуировками, но, я так понимаю, тату на лице — немного не твой стиль, правда? Он легко падает на диван, рывком забирая со столика свой стакан и опустошая его одним глотком. В пустом стакане громко перекатываются камни для виски. — Я думал, что достаточно хорошо осмотрел помещение, — едва ощутимо улыбается Шото, садясь на диван напротив. — Но тебя здесь совсем не заметил. — Я умею прятаться, — отвечает Даби. — Я умею много чего. Знаешь, я ведь и правда выучил так много вещей. Возможно, оно того стоило. — Стоило чего? — спрашивает Шото. — Всего, — усмехается Даби, расстёгивая белую мятую рубашку. Вся его грудь перетянута татуировками, но рубцы всё равно видны отчётливо. — Слышал, тебе тоже кое-что перепало. Снять сливки получается только тогда, когда для этого приходится здорово пострадать. Ну и зачем же ты хотел меня видеть? Хокс наливает ещё по одной. Шото делает глоток виски. Тёрпкий вкус перекатывается во рту и затем согревает горло. Он складывает руки в замок. — Разве это не ты хотел меня видеть, когда объявил войну мне и всем, кого я знаю? — спокойно спрашивает он. — Видеть? — удивляется Даби. — Я не хотел тебя видеть. Вовсе нет. Я хотел убить тебя. Тебя, Бакуго, Старателя, Мицуки, Ииду… Да многих, понимаешь ли, долго перечислять. Я хотел убить всех. — Ты довольно осведомлён, — Шото облизывает губы. Он склоняет голову набок и внимательно наблюдает за Хоксом, отстранённо стоящим в углу и дожидающимся новой команды. — Вряд ли я сунулся бы сюда без каких-либо сведений, не находишь? — Даби склоняется к середине стола, чтобы подобраться ближе, но Шото не двигается. — Значит, вот какая это история. Старший сын с тяжёлой судьбой возвращается, чтобы отомстить отцу-предателю и всем, кто к нему относится? — вздыхает он. — Это по-детски глупо. Здесь мы ведём бизнес. Сотрудничаем и убиваем с выгодой, чтобы с этого поиметь. Ты же узкомыслящий фаталист. Наш город не принимает таких, как ты. Шото делает очередной глоток и вглядывается за спину Даби. Если они поснимали портреты, значит они к чему-то готовятся. Если Даби появился так, чтобы Шото его не заметил, значит он пришёл извне. Это две составляющие, которые ему стоит принять во внимание как можно скорее. — Предпринимательская жилка во мне так и не пробилась. По-видимому, нас с отцом разлучили слишком рано, и он не успел этого во мне воспитать, — Даби пожимает плечами. — Всё, что я могу сделать, это найти человека, которому убийство Старателя будет чрезвычайно выгодно. И поиметь с этого. Двух зайцев одновременно. — Или ты можешь найти нескольких, которым будет выгодно убийство каждого отдельного родственника, интересующего тебя. И поиметь с них всех. — Учишь меня вести бизнес, Шото? — улыбается Даби. — Предлагаю сотрудничество. Двери, закрытые за ним дворецким, открываются снова. Шото видит, как двое грузных мужчин заходят внутрь и проходят к Даби, останавливаясь по обеим сторонам дивана, на котором он сидит. У одного из них бита в руках. — Отлично. Тогда ты не против, что мои деловые партнёры будут присутствовать здесь вместо меня? Я ничего не смыслю в бизнесе, в отличие от них, — Даби внимательно смотрит на Шото, а затем переводит взгляд на Хокса, нервно переминающегося у стены. Его кулаки сжимаются, но он по-прежнему не говорит ни слова. — А, верно. Я обещал отпустить нашего друга Кейго, не так ли? Видишь ли, я заверил, что его жизни ничего не угрожает. Но кто знает, что может случиться, да? Шото не удостаивает Хокса взглядом, когда тот уходит. Он встряхивает рукой так, словно капля виски попала ему на пиджак. В ладонь бесшумно выкатывается пластиковая кнопка. Перед тем, как уйти, Даби разворачивается: — Мне не жаль, что всё так происходит, Шото. И я не раскаиваюсь. Я жаждал этого с тех самых пор, когда попал в ад, и теперь я хочу затащить туда вас всех. Даби исчезает за дверью. Шото поднимается с дивана, чтобы что-то сказать громилам, но его прерывает невероятно громкий грохот. Всего за секунду до того, как ударная волна накрывает их с головой, он успевает нажать на кнопку вызова. А затем она разлетается на части. Изуку долго спорит с Иидой из-за камер, к которым невозможно подключиться. Иида говорит, что они должны были сделать это раньше. Что они должны были получить к ним доступ прежде, чем Шото наведался туда. Но Изуку говорит, что это бесполезно. Он говорит, что они всё равно бы отключили их, чтобы обезопасить себя. Они не обыскивали Шото, но он прошёл через металлодетектор, а значит им хватило бы мозгов на какие-то грёбаные камеры. — Это бесполезно, — Изуку хватается за переносицу. — Я выйду покурить. Он кидает очередной взгляд на пустые мониторы на стенах, которые так и не смогли выявить картинку с камер наблюдения, а затем разворачивается. Как только он делает шаг к выходу, всё помещение загорается красным светом. Что означает только одно: Тодороки Шото нажимает кнопку. Всего на секунду Изуку поворачивает голову, встречаясь взглядом с Иидой прежде, чем сорваться с места. Шото пытается прокашляться, будто это поможет освободить его лёгкие от пыли и штукатурной крошки. Он встаёт на ноги, держась за уцелевший подлокотник дивана — всё остальное вывернуто синтепоном наружу. Оглядывается, но никого не обнаруживает. Ты только не переживай, Шото, мама защитит тебя. В его ушах звенит, но с головой всё ещё хуже. Белые вспышки перед глазами наряду с разрывающим шумом в голове заставляют его скорчиться и осесть на раздробленный пол. Только слегка повернув голову, он боковым зрением замечает, как деревянная дубинка вдруг возвышается над его головой. Нужно принять прощение. Помолись Богу и прими своё прощение, преодолевая все испытания. Он делает шаг в сторону и рывком поднимается с пола. В восемнадцать двадцать четыре Тодороки Шото начинает сопротивление. По протоколу у штурмовой бригады есть всего семь минут, чтобы доехать до места назначения. За семь минут есть вероятность спрятаться, спастись и уцелеть. За семь минут можно провернуть сотню вариантов действий, если только твоя голова не находится перед дулом пистолета. Если находится — всего половину. Изуку знает, что Шото с этим вполне справится, но его челюсти под массивным шлемом с балаклавой всё равно напряжённо сжимаются. Семь минут — оптимальное время, чтобы выжить. Семь минут — оптимальное время, чтобы совершить массовое убийство. Когда они бегом выбираются из чёрного грузового буса, Изуку сильнее прижимает автомат к груди и двигается в первой линии ко входу. Он быстро разглядывает обвалившуюся стену в правой части здания и жестом указывает всем разойтись, когда они входят внутрь. Изуку посылает штурмовиков парами — по две на каждый этаж, а сам двигается к подорванной бомбой территории. Это первый раз, когда ему не хочется найти Шото. По крайней мере там, куда он направляется. И он действительно не находит. Всё, что Изуку удаётся увидеть, осматривая территорию, — два трупа со вспоротыми животами. У них по две пули во лбу и вываливающиеся наружу кишки. У одного наливающаяся гематома в области правой височной доли. Бита, валяющаяся рядом с ним, — очевидная её причина. — Кто-то нашёл нож в первую очередь, а уже потом обнаружил пистолет, — констатирует его напарник. — Кто-то? — переспрашивает Изуку. Он связывается с остальными по рации. Ещё две команды докладывают об обнаруженных трупах. Колотые раны вместе с огнестрельными. Вспоротые животы, отрезанные головы. Четверо человек. Изуку двигается к холлу, намереваясь исследовать противоположное крыло, пока звук рации не прерывает его. Сигнал хороший, но в рацию говорят тихо. Он склоняется ближе, пытаясь расслышать. — Здесь… Тодороки Шото… здесь… Правое крыло, второй этаж… Он. Вмен… Бирает… Нападать. Изуку срывается с места и несколькими прыжками одолевает лестницу на второй этаж. Он бежит по коридору, пока не замечает людей за открытыми дверьми в одной из комнат. Они держатся крепкой шеренгой, но он всё равно расталкивает их. И застывает на месте. Тодороки Шото держит пистолет в одной руке и нож в другой. Прижатый ремнём, второй пистолет находится у него в штанах. Сзади него лежит бездыханное тело со вспоротым животом и пулевым ранением в голову. Пятеро. За семь минут Тодороки Шото убил пятерых человек. Изуку внимательно смотрит в его глаза — зрачки расширены и не реагируют. Он не различает происходящее и готовится нападать. — Всем выйти, — командует Изуку, немного пятясь назад. Шото внимательно наблюдает, как остальные покидают комнату. Он незримо смотрит в одну точку до того момента, пока Изуку медленно не кладёт свой автомат на пол. Манипуляции с оружием Шото не нравятся, и он поднимает свой пистолет, выставляя прицел аккурат между глаз Изуку. — Погоди, — останавливает он, поднимая руки перед собой. Медленно возвращая их к голове, Изуку аккуратно снимает шлем и стаскивает балаклаву, опуская их на пол рядом с автоматом. — Шото, — сглатывает он, делая небольшой шаг вперёд. — Это я. Всё закончилось. Ты… Ты убил пятерых человек. — Ты в безопасности. Теперь всё будет хорошо. Изуку подходит медленно, но стремительно. Шото всё равно не смотрит на него, но пушку не опускает. Поэтому Изуку медленно нажимает на его руку, заставляя её опуститься. Он забирает пушку и аккуратно кладёт её на пол, отодвигая в сторону. То же самое происходит и со второй. Нож Шото роняет сам. И тогда Изуку со всей силы бьёт его в переднюю часть нижней челюсти. Ему хотелось бы рассчитать силу, чтобы не сломать Шото челюсть, но ситуация слишком экстренная, и необходимость вырубить его намного выше, чем какая-либо другая. Тодороки Шото теряет сознание. Его тело обмякает в руках Изуку.