burning neon

Изуку поднимает глаза. Сегодня он не может притворяться, что огромный экран напротив не действует ему на нервы. Особенно то, как ярко Старатель выглядит на фоне царящей в комнате темени. — Ты знал, что это произойдёт, — подытоживает он. Старатель улыбается. Он поудобнее устраивается в своём кресле и закуривает. Надо же. Тюрьма со всеми удобствами. — Шото не просто так назначен главой семьи после меня. У него есть определённые качества. Ну конечно. Кто бы сомневался. Разве Старатель назначил бы на роль предводителя своего сына, если бы не знал, что тот из себя представляет? — Это не определённые качества, это ПТСР. Он отмахивается: — Называй, как угодно, — Изуку видит, как его рука теряется за подлокотником, нашаривая пепельницу и стряхивая половину пепла мимо. Это его мало волнует. — Шото — идеальный приемник. Он машина для убийств. Без чувств, страхов, сожалений. Он — холодный расчёт в чистом виде, и он единственный, кому это передалось от меня. Нужно было лишь небольшое давление, и он — сын своего отца. Изуку держит молчание. Его взгляд исподлобья забавляет Старателя, а невероятно чёткая картинка даже даёт возможность лицезреть, как лопнувшие капилляры, покрывшие белок, делают из него что-то нечеловеческое, а его лицо — нечитаемым. Изуку слышит не тишину, повисшую между ними, а слабый гул, сменяемый щёлканьем, стуками, вибрациями. Он нарастает, становится больше, ритмичнее, а затем пронзает, словно удары молота по металлу. Это не один постоянный звук, это череда механических импульсов: бум. бум. бум. Это аппарат МРТ, работающий в холодной стерильной комнате. Она просторная, но давящая, поглощающая звуки, словно под водой. Он открывает глаза, на секунду забыв, в какой реальности существует. Разговор со Старателем уже был. Теперь он часть его воспоминаний, и они чересчур старанно пытаются заполнить его голову. — Как только он пришёл в сознание, мы сразу же сделали МРТ головного мозга, — Изуку поднимает голову, будто забыл, что всё это время перед ним находился лечащий врач Шото. Он ещё несколько раз моргает, отводя взгляд от огромного белого цилиндра в центре, торчащего несуразно, словно огромная кость. — МРТ головного мозга, — повторяет Изуку. — Так-так-так, дайте-ка подумать, что показало исследование у человека с такого рода проблемами, — он нарочито по-актёрски потирает подбородок. — Удивите меня, господин доктор. Стоит отдать врачу должное: он не обращает внимания на этот выпад. Дело в том, что Изуку знает, насколько плохо обстоят дела. И Шото знает. И психолог Шото знает. Все знают. — Во-первых, мы нашли следы старой черепно-мозговой травмы. У него много рубцов на нервной ткани в височных долях — это часто бывает у людей, перенёсших достаточно тяжёлые удары по голове. Также у него наблюдается атрофия нескольких отделов лимбической системы. По сути… У него нет эмоционального ответа в мозге, который должен быть у любого нормального человека. Это также может объяснять и частичную амнезию, но я предпочёл бы отнести её к кое-чему другому. Изуку прячет руки в карманы и отворачивается. Он принимает эти факты как реальность, которая просто есть, и её не изменить. Доктор понижает голос: — Если я правильно осведомлён о произошедшем, — подчёркивает он, и это — правда. Иида действительно рассказал ему всё, ничего не утаив. Шото нужна была особенная помощь в особенной ситуации. — Его мозг адаптировался, чтобы убивать быстрее, чем осознавать, что делает. Я бы назвал случившееся посттравматическим триггерным эпизодом. В этом состоянии характерны провалы в памяти. Он словно выпадает из себя, теряет контакт с личностью, действуя инстинктивно. В его случае это сопровождается гипервиолентным ответом. — Его эмоциональный ответ может возобновиться? Изуку не уверен, что хочет знать ответ на этот вопрос. Что будет с человеком, которого разом накроет всё, что он так длительно сдерживал? — Произошедшее — уже сигнал того, что его защитный барьер сломан. И следующее, что его ждёт — триггер, совпавший с моментом слабости. Подавленные эмоции вернутся одним шквалом, и он не сможет их контролировать. Это неизбежно. Воспоминания, звуки, опасность, любовь, чувство вины. Нет ничего хуже эмоций для человека, привыкшего всё контролировать. Изуку кивает. Врач говорит ещё что-то об общих показателях здоровья Шото, но Изуку перестаёт слушать. Возможно, стоило поспать чуть дольше, чем сорок минут. Доктора вызывают, и он покидает Изуку, не забыв сказать, что они могут обратиться к нему по любому волнующему их поводу. Когда Изуку заходит в палату, Шото уже смотрит на него, предугадывая, что тот откроет дверь именно в эту минуту. Шото выглядит так, словно понимает, что натворил. И словно ему поебать. Изуку отводит взгляд и закрывает за собой дверь. Шото продолжает сопровождать его глазами, не отрываясь, пока Изуку не подойдёт ближе. Он смотрит исподлобья, но челюсти его не сомкнуты — он наблюдает, а не злится. И Изуку знает — он делает это, чтобы уловить любое враньё, которое Изуку способен ему предложить. Он смотрит за реакцией, погружается в ощущения, раздумывая, какое теперь отношение вызывает. Но у Изуку тяжёлые синяки под глазами, и у него нет сил играть в эти игры. Он садится рядом и наклоняется вперёд. На лице Шото несколько пластырей, наклеенные на лоб и челюсть, а на сгибе его локтя катетер с повязкой. И в целом — всё. Это единственное, что получил Шото, в то время, как остальные получили вспоротые животы и несколько пуль в височные доли. Он всё ещё молча разглядывает Изуку. Изуку разглядывает его. На Шото больничная рубашка, а пахнет от него мятой и антисептиком. Больничные запахи всегда отдают какой-то уязвимостью и отчуждённостью, но не в этот раз. Шото выглядит так, словно охотится. Или так, будто уже вернулся с охоты. И всё прошло более, чем удачно. Изуку не прикасается, но Шото всё равно напрягается. Он видит, как кожа на чужой шее покрывается мурашками, и ему это нравится. Холодок, пробегающий по коже твоего собеседника — хороший знак. — Деку, — произносит Шото. Его голос хриплый и тихий, но он говорит это так, словно насмехается над Изуку. И Изуку неодобрительно усмехается в ответ. Чёртовы мурашки спускаются вниз по его шее и расползаются по ключицам. — Ничего не поменялось. Это хищная констатация. Шото наблюдает достаточно, чтобы заключить: ничего не изменилось. Ни в отношении Изуку к нему, ни наоборот. — Ещё как поменялось, — усмехается он. Изуку хочется сказать, что посмотри, сейчас перед ним сидит долбаный зверь, но он, конечно же, не будет. Вместо этого он говорит: — Больничная рубашка охренеть как не вписывается в твой стиль. А затем он опускается ниже. Ещё ниже. И Шото позволяет ему нависнуть над собой, расставив руки по бокам. Это успокоительные и болеутоляющие; это тот факт, что кроме голоса Изуку в тот вечер, больше ничего в голове не всплывает. Это тягучесть и замедленность момента. Это недосып и остатки адреналина. Это цепкие пальцы Шото на подбородке Изуку. Это резкие движения, это напряжение, нарастающий гул внутри. Это недоверие и одиночество. Это жестокость и безвыходность. Это недовольные выдохи и смазанные поцелуи. Это повторения, повторения, повторения. Это ничего. И всё одновременно. Смятение совсем не проглядывается на лице Изуку, но оно чувствуется в его движениях и в его взгляде. Он ведёт себя настойчивее, он делает то, что не делает обычно — так он маскирует выжидание. Он хочет понять, к чему это приведёт, но у Шото нет плана. Изуку отстраняется. — Неделю назад ты говоришь мне уйти, а после целуешь так, будто между нами всё ясно, — вот, как это выглядит. — Между нами ничего не ясно, но разве тебе не это нравится больше всего? Ясность — это границы. Это сковывает. Изуку слегка склоняет голову, и взгляд его хмурится. Из привычно надменного, он становится недовольным. — Нет, тебе это не нравится, — констатирует Шото. — Теперь тебе это не нравится. Почему? Хочешь, чтобы между нами всё было ясно? Чтобы ты знал, как определять меня, а я — как тебя? Почему, Изуку? Что поменялось? Изуку внимательно смотрит на Шото, словно и не собирается задумываться над ответом. Шото ведёт себя чересчур довольно, будто знает что-то, чего не знает сам Изуку. — Это потому, что я чуть не умер? Это грань, по которой мы ходим изо дня в день, это не что-то новое. Потому, что ты чувствуешь привязанность? Ты есть свобода, Деку, ты не привязываешься. Ты этим и интересуешь — никто не может найти отголосок себя в тебе, — он наклоняется ближе так, чтобы обвести лицо Изуку внимательным взглядом. — Или ты хочешь знать обо мне всё, не говоря о себе ничего? Это и есть та самая «ясность», которая тебе подходит? Изуку давит смешок. Ему становится понятнее. — Ты защищаешься тем, что нападаешь. Думаешь то, что случилось вчера, делает тебя слабым? — Это, блять, делает меня чертовски сильным, тебе не кажется? — Шото склоняет голову на бок. И он, блять, прав. — Я хочу ясности потому, что жертвую своей жизнью ради тебя. — Это твоё грёбаное задание. — Это не моё грёбаное задание, Шото, — Изуку начинает приглушённо, но его наполненный злостью голос постепенно повышается. — Никто не может дать мне задание, пока я этого не захочу. Я не марионетка твоего отца, и я сам решаю, как и что делать. Ему полезны мои навыки, но он не отдаёт мне чёртовы приказы. Если бы ты был мне не интересен, я бы просто сказал «нет». — Но ты сказал «да», а ещё сказал «все вокруг — чёртовы предатели, не доверяй никому». И ты был прав. Потому что всё это время врал мне и управлял сведениями обо мне, прямо как он. Изуку прислоняется рывком, и едва сдерживается, чтобы не сжать чужое плечо напряжёнными пальцами. — Я сделал всё, чтобы это был твой и мой выбор, а не его. Ты сам нашёл меня, ты сам выбрал меня. И я выбрал тебя. Ничего из этого не было продиктовано Старателем. Ты шёл по предначертанному им пути, но принимал собственные решения. Ты уже давно за пределами доски, Шото. И теперь ты разыгрываешь эндшпиль, даже не представляя, как грамотно расставил фигуры. Изуку выдыхает и запускает руки в волосы, вставая с кровати и подходя к распахнутому больничному окну. — Ты тоже хочешь ясности. Тебя бы не волновало это так сильно, если бы ты не хотел. Шото откидывается на взбитую подушку: — Мне нужно знать, что ты на моей стороне, а единственное, что мне о тебе известно — то, что ты работаешь с моим чёртовым отцом. Как думаешь, это может меня волновать? — Тебя волнует, почему я работаю со Старателем? — Меня волнует всё, — чётко отвечает Шото. — Всё, что связано с тобой. И я не хочу открывать твоё блядское досье, я хочу, чтобы ты открыл свой рот и поведал мне это самостоятельно, как делают все, у кого есть хотя бы какие-то доверительные отношения между собой. Понимаешь, о чём я? Изуку оборачивается. Шото постукивает пальцем по губам и беззвучно произносит «своим чёртовым ртом». — Тяжело, правда? Говорить о событиях, которые сделали из тебя того, кем ты являешься. Практически невозможно. Шото ёрничет, и Изуку чётко это улавливает. — Я расскажу, — усмехается он. Чтобы это перестало давить грузом нужно либо быть не способным ощущать хоть какие-либо чувства, как Шото, либо относиться к этому, как к очередному вторнику, как Изуку. — Только не здесь. И не сейчас. Придётся нам с тобой немного проехаться, как только тебя выпишут.

***

Massive Attack — Angel (slowed) Сначала Бакуго возникает, заметив дом, напоминающий ему аквариум, стоящий среди сосен: он почти весь из стекла. Прозрачные стены и деревянная крыша, возвышающиеся на высоких балках, поднятых так, чтобы скрыть гостей от взглядов снизу, но предоставить им весь лес, как на ладони. Киришима припарковывается совсем не близко, и это пиздец как тяжело — тащить нетрезвого Бакуго сквозь тёмный лес к месту, которое он ни разу не видел. К месту, которое находится вдали от всего, укрытое меж вековых сосен, на самой опушке леса. Земля здесь влажная, а воздух пахнет мхом, листвой и дождём. Но Бакуго совсем не до этого. Он еле волочится по узкой, почти заброшенной тропе, заросшей корнями соседних деревьев. И возможно, всё это имело бы претензию на романтику, если бы дождь, начавшийся абсолютно предсказуемо для этой местности штата, не застал бы их на полпути, ещё больше размыв землю. Внутрь Киришима затаскивет Бакуго практически силой. Прерогатива стать частью стеклянного куба ему не прельщает. Но это было… интересно. Внутри дощатый пол скрипит редко и лишь в некоторых местах. Мебели мало: низкий кожаный диван цвета мокрого угля, деревянный стол, словно вырезанный из массивного толстого ствола, и огромная кровать в центре комнаты. Через прозрачное стекло Бакуго видит стены душевой. — Боже блядский, надеюсь, сортир решили не делать частью этого модерна и поместили за чем-то, что имеет цвет. Киришима улыбается. — Не переживай, ты всегда можешь просто- — Заткнись. Он не договаривает, но Бакуго чувствует, что прервать его, впоследствии, станет одним из лучших решений в его жизни. Лес смотрит внутрь. Это особенно остро ощущается рядом с панорамными окнами, в которые бьют капли разразившегося ливня. Гроза проникает в незащищённое пространство, вырывая его из уютного жёлтого света и отдельными вспышками охватывая всё внутри в грязный белый. Однако, стоит отдать должное: шумоизоляция здесь на высоте. Бакуго вряд ли поверил бы, что за окном гроза, не смотри он на неё собственными глазами. — Думаешь, если построить стеклянный дом, хоть и в лесу, это тебя убережёт? — спрашивает Бакуго. Он пренебрежительно осматривается, но Киришима видит, что ему нравится. — Нет. — Тогда зачем? — Я не строил дом в лесу. Я его арендовал, — он пожимает плечами. — Лес. Бакуго останавливается. Киришима наблюдает, как величественно возвышается его силуэт на фоне разбушевавшейся непогоды. — Ты арендовал лес? Киришима молчит. — Какого чёрта, дерьмоволо- Бакуго не успевает выдохнуть. Киришима прижимает его к окну, расставив свои руки по обе стороны от его головы. Бакуго только коротко вдыхает, но взгляд его говорит о том, что он готовится обороняться. Он держит позицию так, словно не сдал её час назад. — Потому что ты, Бакуго, — усмехается Киришима. Его горячее дыхание скользит по чужой шее. — Потому что я хотел дать тебе место, разве я не говорил? Твоё убежище. И ты позволил мне сделать это. Бакуго сохраняет огонь в глазах, но его тело ведёт себя всё более и более расслабленно. — Думаешь, я не знал, что ты делаешь? — он облизывает губы. — Ты увёз меня из Чарлстона в эту глушь, потому что я дал команду нападать всем, кто со мной не согласен. О, ты подумал, что это будет иметь последствия. Что ж. Лучше бы тебе меня, блять, не разочаровать. И целует. Не так, как в клубе, а страстно и без единой мысли. Едва сдерживаемое возбуждение разрывает грудную клетку и покалывает подушечки пальцев от нетерпения. На пол летит верхняя одежда. Важно почувствовать тепло чужого тела как можно большей площадью собственного. Бакуго обвивает шею, грубо зарывает пальцы в волосы, скользя по бритому затылку, притягивает к себе рывком, от которого Киришима едва не прокусывает его губу. Он ударяется о чужую грудь, и Бакуго со всей силы вжимается в его пах своим собственным, ощущая, как явно от недостатка давления изнывает его тело. Киришима накрывает его член рукой, но ткань джинсов мешает ему сжать покрепче. Бакуго откидывает голову и глухо выдыхает горячий воздух. Его стоны непривычные и ужасно возбуждающие. Киришима вжимается в него сильнее, оставляя свою руку меж их телами и продолжая поглаживать член Бакуго, постепенно расстёгивая ширинку. Бакуго запрокидывает голову обратно, и Киришима коротко, но грубо целует его прежде, чем опуститься перед ним на колени. Бакуго смотрит на него так, словно это самая правильная картина из всех существующих. Словно так и должно быть, а шанса на иной исход и не было вовсе. Верно. Их дуэт и есть сама истина, а их роли предопределены с самого начала. И Киришиму устраивает любить больше, пока Бакуго устраивает позволять. И Бакуго хватает его за затылок, растягивая самую торжествующую улыбку в мире, доказывая это. Его клыки-тройки как никогда хорошо видны Киришиме с этого ракурса, и картина его потрясает. Он сдался бы, даже если бы планировал держаться до последнего. Опуская ладони на ягодицы Бакуго, он зубами расстёгивает его ремень. И это немного… потрясает. Бакуго выдыхает расскалённый, разбавленный землистым петрикором, воздух, которого вполне хватает вплоть до того момента, пока Киришима не берёт его грёбаный член во всю длину. Он проглатывает вдох так, как будто не ожидает, что он будет таким категоричным с самого начала. Но Киришима растворяется целиком. Он работает без рук — они без остановки блуждают по телу, которое Бакуго так старательно, но бессознательно, выгибает, задыхаясь в ощущениях. Киришима проводит ладонью по его груди, задевая затвердевший сосок, и Бакуго накрывает своей ладонью его. Это так хорошо, что кажется пластиковым. Не настоящим. Бакуго смотрит перед собой так, словно они могут оказаться в каком-то ебаном шоу, и тысячи глаз будут наблюдать за тем, как Киришима разгорячённо отсасывает ему в стеклянной клетке посреди ебучего леса. Он усмехается. А это было бы неплохо. Киришима зажимает головку его члена, оттягивая кожу вверх, словно предупреждает, что закончить на этом — не вариант. Но Бакуго и не думает. Он опускает глаза вниз и снова по-звериному обнажает клыки-тройки, усмехаясь. — Я ничего не жрал с самого утра, — как бы между прочим делает вставку. Секунда на осознание, но понимание всё равно не укладывается в его голове. — Ты собираешься… — Че? — Бакуго искренне не понимает. А Киришима понимает. Понимает, что это его трахнули, а не он всё тщательно спланировал, лишь бы затащить Бакуго в постель. Ещё только произнеся то, как скучно в Чарлстоне, Бакуго уже знал, что переспит с Киришимой. — Твою мать, — и это, блять, крышесносно. Он поднимается с колен, и Бакуго притягивает его для поцелуя. Полминуты неясной возни, несколько шагов, и это Киришима возвышается над ним, уложив Бакуго на кровать. Он помогает Киришиме снять джинсы, избавиться от белья его и своего собственного. И теперь ничего по-настоящему не мешает чувствовать, как трётся прохладная кожа друг о друга, спотыкаясь о россыпь рубцов, которые неожиданно оказываются у Киришимы под одеждой. Бакуго нащупывает их кончиками пальцев, и хоть свет от вспышек грозы не даёт достаточно рассмотреть чужое тело, он понимает, что на самом деле прикасается к шрамам от колотых ран. Кроме этого, он замечает кое-что ещё. Толкая Киришиму в бок так, чтобы он приземлился лицом в постель, Бакуго садится на его бёдра, продолжая вжимать его затылком вниз. Он склоняет голову набок. И его глаза не перестают бегать по чужой спине. — Это что ещё за хрень? Он говорит не громко, и в его голосе не скользит агрессия. Он задаёт вопрос себе самому, и, кажется, тот ему нравится. Спина у Киришимы широкая и мощная, с чётко очерченными мускулами. И с неё на Бакуго смотрит затаившийся дракон. Он изгибается, словно живой, начинаясь от левого плеча, проходя вдоль позвоночника и заканчиваясь у правой части таза. По хребту проходит его гребень — волнообразный, с загнутыми шипами. Лапы с когтями вонзены в кожу, будто он цепляется за самого Киришиму. Между витками тела — вихри, облака, языки пламени, создающие ощущение движения. Бакуго не видит деталей, но понимает, что выполнена татуировка в традиционном восточном стиле: длинное змеиное тело покрыто чешуёй с тонкой прорисовкой, пасть раскрыта, а усатая морда полна решимости и звериной ярости. Она красная, чёрная и зелёная. И она настолько огромная, что скрывать её практически невозможно. Но Киришиме удавалось. — Ты просто не замечал, — словно читая его мысли, улыбается Киришима. Его голова всё ещё прижата к кровати. — Не хотел замечать, — отвечает Бакуго. И Киришима воспринимает это… многогранно. Это недомолвка повисает в воздухе, но сейчас категорически невозможно сосредоточиться. Киришима делает рывок, и всё возвращается на круги своя. — Ладно, — объявляет он, — прекращаем развлекаться. Он проводит рукой по волосам, зачёсывая выбившиеся из хвоста пряди, и взгляд его становится серьёзней. Бакуго даже потрясает то, какой отчётливый блеск он наблюдает в чужих глазах после того, как настроение Киришимы переключается на доныне неизведанное. Это обещает быть интересным. И это будет интересным. Бакуго снова цепляется за его шею, притягивая для поцелуя, и Киришима медленно вводит первый палец. Он кладёт вторую ладонь сначала на живот Бакуго, проводя рукой по напряжённым кубикам пресса, затем спускается ниже, обхватывая эрегированный член. Бакуго облизывается от удовольствия. Киришима вводит ещё один палец, не останавливаясь. Бакуго неплохо разработан — он явно не теряет времени, и Киришиме приходится закусывать губу, чтобы не дать этим мыслям завладеть его телом. Он улыбается, и его движения становятся резче, грубее, но Бакуго это только на руку. — У тебя не было никого, как только мы встретились, — это должно быть вопросом, но интонация у Киришимы утверждающая. Бакуго не спрашивает, какого хрена он так решил: пожимает плечами, потому что знает, злость — лучший двигатель секса. И это работает. Киришима хватает его под колени и задирает ноги. Выглядит он блядски могущественно. От мальчика, сидящего перед Бакуго на коленях, не остаётся и следа. Он превращается во внушающего громилу с широкими плечами и мощной спиной. И, вот же блять, Бакуго уже видел, насколько она хороша. Киришима входит внутрь, и больше Бакуго не ёрничает. Он всегда носится с ним как с драгоценностью, но сейчас его темп не даёт Бакуго и шанса. Игрушки, которые быстро ломаются, не в его вкусе, но Бакуго не такой. Он сильный и безбашенный, а ещё с лёгкостью вгрызётся в твою шею, если ты только посмеешь подумать иначе. Он быстро показывает силу, он легко доказывает власть. И он почти сразу же пытается оседлать Киришиму. Бакуго выгибает спину, запрокидывает голову и упирается в изголовье кровати, по обе стороны от Киришимы. Его бёдра двигаются нереально быстро и точно, и он, мать его, понимает, что делает. Кто, как ни Бакуго, с точностью понимает, как лучше всего получать удовольствие. Киришима едва слышно рычит от нарастающего возбуждения, и уже через мгновение он вжимает Бакуго в кровать, заставляя его оттопырить бёдра вверх. Он хватает его за член одной рукой, надрачивая, а второй вжимает его за затылок — точно так же, как Бакуго до этого делал с ним. Ничего личного. Киришима нависает над ним, облизывая его ухо и покусывая за мочку. Он убирает руку с затылка и хватает ею обе кисти Бакуго, собирая их за спиной. Ох, и похоже, это работает. Бакуго впервые издаёт настолько блаженный стон, будто перестаёт сопротивляться вовсе. Киришима чувствует, как липнет его ладонь — преякулят Бакуго стекает по его члену, собираясь в складках чужой ладони. Но они меняют позу. Потому что Бакуго внезапно решает, что хочет вцепиться пальцами в ебучего дракона так, словно действительно может разорваь его. Киришима не против: Бакуго так плотно прижимается своим животом к его, когда он ебёт его безжалостно и грубо, что боль от его пальцев где-то на периферии сознания и вовсе незаметна. А потом Киришима кладёт его на кровать, подкладывая под бёдра подушку. Он не знает, но Бакуго обожает эту чёртову позу. Он чувствует такое нарастающее возбуждение, что Киришиме приходится остановиться и прижаться своим вспотевшим лбом к его, чтобы не позволить этому закончиться. Всё не может взять и закончиться. И это правда не заканчивается. Ровно до того момента, как Бакуго, покрытый синяками и укусами, не отключается от изнеможения и усталости. Но происходит это утром и после четвёртого захода. Киришима слизывает кровь с губ и смотрит на Бакуго так властно, что будь тот в сознании, точно заставил бы глаза Киришимы закрыться. Потому что он, блять, снова делает это. Смотрит на Бакуго, как на самую большую драгоценность.

***

Урарака садится в свой авентадор сразу же, как только получает звонок от Ииды. Обычно Иида таким не занимается, но у него негласный приказ: обзванивать троих человек, как только что-то случается С Тодороки Шото. Так что Урарака садится в своей авентадор. Сэро уже предупреждён второй линией. А Бакуго не берёт грёбаную трубку. В руках у Очако букет свежих белых гортензий. Она представляет взгляд Шото, стоит только ему увидеть цветы в её руках, но это неважно. Больным принято приносить цветы в больничную палату, нравится ему это или нет. Первым её встречает даже не Сэро. Это Иида, и он внимательно смотрит на букет, а затем поднимает скептический взгляд на Урараку. Она трясёт цветами перед его носом, ожидая первой колкости, которая разорвёт тишину между ними, но Иида лишь с осторожностью придерживает её букет, останавливая интенсивную тряску, и забирает его в собственные руки. — Уверен, ты не задумывалась, что значат гортензии на языке цветов, когда выбирала их, — произносит он. Урарака склоняет голову. — Я, блять, даже не знаю, что такое «язык цветов». Они означают пустоту. Сдержанность эмоций и одновременно — утончённое совершенство — яма, в которую Шото сам себя и закапывает. Но Иида об этом не говорит. Он отмахивается, потому что это уже не имеет значения. — Его здесь нет. Урарака не понимает. Она открывает дверь в палату и только тогда верит, что там и правда пусто. — Ты позвонил мне двадцать минут назад. — Очевидно, я его недооценил. Они оборачивают голову, когда запыхавшийся Сэро врывается следом. — Приехал так быстро, как только смог, — а потом он оглядывается. — Пусто? И Иида устало выдыхает. Stromae — Tous les mêmes Чарлстон встречает плотным тёплым воздухом, напитанным солью. Проведя здесь столько времени, Шото впервые осознаёт, что никогда не был здесь по-настоящему. Он живёт в нескольих местах одновременно, и его не интересует ничего, кроме того, что может разбавить его скуку. Прогулки по набережной не входят в этот список. Но вот он здесь, приведённый механическим голосом навигатора. Под жарким летнем солнцем время словно замедляет свой ход, и Шото опускает голову, чтобы наблюдать, как летний зной стелется по улицам, заставляя асфальт мерцать. Он часто ездит по набережной, но никогда здесь не останавливается. Здесь неудобно передвигаться: узкие улочки, вымощенные булыжником, петляют между колониальными особняками с коваными балконами, пастельными фасадами и высокими ставнями. Здесь нет высоток, но есть старинные церкви с колокольнями, величественные особняки плантационного стиля и испанский мох, свисающий с вековых дубов. Он внимательно вглядывается в дома. Они напоминают ему дом Тошинори, и ему это не нравится. — Я сказал «как только тебя выпишут», а не «сбеги из больницы и напиши мне чёртову смску», Шото, — Изуку объявляется из-за угла так, словно стоял там уже некоторое время. — Не интересно, — Шото склоняет голову. Он опирается бёдрами на свою агеру, и Изуку понимает, как долго не видел его. — Это всё не интересно. Но это не совсем правда. На самом деле, Шото заинтересован. Он не понимает, почему Изуку позвал его в этот район и что его связывает с георгианскими домиками на берегу Атлантического океана. Но Изуку только качает головой и жестом указывает оставить агеру здесь. — Там её видеть не должны, — говорит он. И Шото подчёркивает для себя — там. Серьёзно? Он смотрит на палящее солнце и решает оставить льняную рубашку на плечах. Ситуацию спасает только освежающий бриз, долетающий с берега. — Как тебе повезло, что Иида успел привезти тебе вещи, — Изуку оглядывается на Шото: он выглядит свежо, несмотря на произошедшее. Он в белой майке и светлых джинсах. Невероятно лёгкий образ, так значительно отличающийся от его строгих закрытых нарядов раньше. На его лице несколько царапин и кровоподтёк на челюсти, прикрытый пластырем — можно ли сказать, что он едва не погиб прошлым вечером? Похоже, сам Шото тоже так не считает. — Дыру протрёшь, — произносит он. И он явно не доволен. — Ты ведёшь себя иначе. — Как? — Слишком осторожно. Изуку поднимает на него глаза. И ухмыляется. — Ты помнишь, что произошло после взрыва? Шото ухмыляется тоже. А затем кивает. — Сейчас мы говорим не обо мне. Они идут не долго, но улицы так петляют, что Шото едва может вспомнить, как вернуться обратно. Изуку приводит его к старому зданию с массивной дверью на одной из тенистых улиц. Оно скрыто за увитой жасмином кованой оградой и не имеет никаких опознавательных знаков, чтобы понять, что оно из себя представляет. Изуку внимательно смотрит на него вместе с Шото, словно давая ему шанс определить происходящее самостоятельно. Здание, некогда особняк с колоннами в стиле греческого возрождения, уныло глядит на мир облупившейся шпаклёвкой. Больше не задерживаясь, Изуку открывает двери ключом. Внутри — полумрак, мягкий свет ламп с шёлковыми абажурами, тяжёлые бордовые шторы и запах табака, парфюма и морской соли, въевшийся в диванную обивку, ковры и стены. Затхлый стоячий воздух кричит о том, как давно зал не проветривался. Изуку проходит вперёд, и Шото следует за ним, закрывая дверь. — Я уже кое-что подготовил для тебя, — он не оборачивается, но Шото может различить улыбку на его лице. Они проходят вперёд, выходят в коридор с многочисленными открытыми дверьми. Шото находит за ними большие широкие кровати. Правда, уже без постельного белья. В центре второго зала, в который они попадают, — небольшая сцена, слегка приподнятая, с овальной рамой, как театральный портал. Край сцены обтянут бархатом, местами потёртым от времени и многочисленных прикосновений. Пол — отполированное дерево, отражающее свет свечей и ламп; над сценой — вентиляторы, медленно разгоняющие жаркий воздух. Шото переводит взгляд на мягкие кресла у сцены, небольшие диванчики у стены, а также на столики рядом с ними, на которых обычно возвышаются тарелки с фруктами или со сладостями. — Ты привёл меня в бордель, — вздыхает он. — В то, что от него осталось. Изуку улыбается. Он снимает футболку через голову и кидает её на одно из кресел; стаскивает с ног кроссовки, зажимая пятку носком. В углу зала он находит протёртый от пыли граммофон и ставит выбранную пластинку. Шото садится в одно из кресел в самом центре, наблюдая за происходящим. Изуку выходит на сцену, оказываясь среди золотистого полумрака и мерцающего света ламп. Когда музыка начинает звучать, он лишь игриво разворачивается спиной к Шото, проводя ладонью по груди и отбрасывая её в сторону. Тонкие мускулистые плечи, напряжённая спина и горящие глаза — он знает, как выгодно использовать свет в своих целях. Резкие движении бёдер, повороты головы, напряжённые пальцы, цепляющие край кожаного ремня на поясе — есть в этом какая-то история, но Изуку всё ещё очень далеко и не подпускает ближе. Шото смотрит на него, как зритель, и возможно это то, что он хочет сказать. Его тело хочет сказать. О борьбе, о стремлении, о боли и восторге. Каждое движение — слово, каждая пауза — затаённый вздох. Ему подходит эта музыка. Она отличается, И Шото едва бы мог связать с нею Изуку, но теперь он раскрывается по-другому. Он кажется ему чем-то недосягаемым, когда видишь прекрасное, но не можешь к нему прикоснуться. Изуку рассказывает историю об одиночестве, но выглядит так, словно каждый желает быть рядом с ним. Он недоступен и, одновременно, предоставлен любому. Он играет глазами и телом, двигаясь в такт музыке. Он делает шаги, качая бёдрами, и выгибает спину, будто и вовсе не имеет костей. Он выставляет себя напоказ, не забывая игриво улыбаться в зал претворяясь, что тот доверху набит людьми. И в какой-то момент Шото даже оглядывается, чтобы подтвердить себе, что это не так. Он не отрывает взгляд. Следит за каждым движением, разбирает на слои. Он точно бы чувствовал, если бы мог. Этот танец не про то, как Изуку раскрывается, ломает себя и собирает заново, прямо на сцене, ради него. Это про превосходство. Про собственную уникальность, с которой Изуку так хорошо умеет работать. Он показывает, что знает, что делать со своим телом. И что все остальные тоже видят это. Но это всё ещё не история. Поэтому, когда музыка останавливается, Шото говорит: — Не интересно, — он склоняет голову на бок. — Мне не интересно. Изуку улыбается. — Извини. Нужно было видеть, что ты понимаешь. Clean Bandit — Rockabye (feat. Sean Paul и Anne-Marie) Он снова возвращается к граммофону. На этот раз ему требуется больше времени. Шото с интересом наблюдает за тем, как напрягаются чужие плечи. Ох. Изуку явно не хочет этого делать. Но он ставит очередную пластинку и оглядывается на Шото. На этот раз на его лице ни тени улыбки. Мелодия ритмичная, но глубокая, оттого танец Изуку кажется другим. Он кажется… нежным. Откровенным. Шото видит, как сильно Изуку сжимает челюсти, словно боится, что его нижняя губа задрожит. И это его настораживает. Изуку садится в центре сцены. И смотрит на Шото так, будто это невероятно мучительно — чувствовать. Изуку вытягивает ногу и напрягает спину, готовясь к прыжку. Музыка звучит медленно, и он начинает двигаться.

Она работает всю ночь у воды.

У неё стресс, и уже ничего общего не осталось

С дочерью своего отца.

Она просто хочет лучшего для своего малыша.

Она совсем одна, и никто не придет на помощь.

Ей нужно беречь его.

Сначала — плавно, почти бесшумно. Его босые ступни скользят по дереву сцены, бёдра описывают полукруг — не грубо, но мягко, не спеша. Левая рука поднимается вдоль тела, проводя по боку, плечу, шее — как будто он пытается очнуться в собственном теле, изучая его изнутри. Он разворачивается — быстро, одним точным шагом на носке, и снова замирает в профиль к Шото. Грудь вздымается в сбивчивых выдохах.

Она шепчет ему: «Милый, никто не сделает тебе больно,

Я отдам тебе всю свою любовь,

И никто не важен для меня, как ты».

Она говорит ему: «Твоя жизнь ни капли не будет похожа на мою,

Ты вырастешь, и она у тебя будет хорошей.

А я буду делать то, что должна».

Движения становятся рваными — плечи дёргаются, будто он хочет сбросить с себя что-то невидимое. Он делает шаг назад, корпус напряжён, руки в воздухе — пальцы хватают невидимый огонь. Он медленно опускается вниз, касаясь сцены ладонями — мнимая покорность, прерываемая поднятым вверх взглядом с истинным чувством внутри. Он борется. Подъём — резкий, взрывной. Изуку распрямляется сквозь сопротивление; шагает вперёд, выносит ногу и меняет центр тяжести. Тело наклоняется — прямая линия от пяток до макушки и прыжок — воздушное колесо, после которого он тянет ногу в боковом шпагате.

Так что, засыпай, малыш, засыпай.

Я тебя покачаю.

Засыпай, малыш, не плачь.

Ты не один.

Засыпай, малыш, засыпай.

Я тебя покачаю.

Шото пытается уловить выражение его лица, но тщетно. Изуку углубляется внутрь себя и невольно закрывается от всего, что может ему помешать. Он не танцует — говорит, но внутри него тысяча эмоций, которые Шото не способен воспринять. Он лишь отрывается от спинки кресла, наклоняется ближе, смотрит внимательнее и впитывает одиночество глубже. Это он понять способен. Глаза Изуку полуприкрыты, длинные ресницы неподвижны, словно на мгновение он и вовсе перестаёт быть собой. Но на деле он пропускает через себя слишком многое, чтобы демонстрировать иные эмоции. Чувство на его лице — скорбь. О его боли внутри говорят размашистые прыжки, которые он использует, будто хочет освободиться и взлететь. Но он вынужден снова приземляться обратно, сталкиваться с этим снова. Изуку говорит о чём-то невероятно болезненном, но вспарывает это, вытаскивая наружу что-то тёплое и родное, которое не хочет потерять. Которым не хочет делиться, боясь упустить. Но Шото хочет протянуть ему руки так, словно он способен понять. Никакого притворства, никаких масок с улыбками: он обнажён перед ним целиком и полностью. Прямо, как Шото и хотел. И Шото способен принять это за ответ. Он способен счесть это доверием. В финале он кружится — ноги почти не касаются сцены, руки раскинуты, голова наклонена. Танец достигает кульминации. И внезапно — остановка. Резкая. Оглушительная. Настолько неожиданная, что кажется, будто кто-то третий нарочно выключает граммофон, оборвав песню на полуслове. Но это Изуку. Он стоит в центре и тяжёло дышит, прижимая одну руку к сердцу, а вторую опуская вдоль бедра. Он знал, что такое произойдёт. И он сбивчиво шепчет всего два слова: — Без остатка. Шото не успевает осознать, как оказывается с примкнутым к подбородку кулаком. Он смотрит так внимательно, что едва замечает, что всё закончилось. Изуку ничего не говорит. И Шото ничего не говорит тоже. Только выпрямляется на кресле и меняет ногу, снова закидывая её на другую. Он может сложить два плюс два. У Изуку есть ключи от заброшенного борделя. Изуку знает каждый угол в заброшенном борделе. Изуку танцует посреди сцены в чёртовом заброшенном борделе. А Шото сидит в кресле напротив него, возвышаясь так, что Изуку чувствует себя чересчур мелким, чересчур ничтожным, чересчур недостойным. Прямо как на аудиенции у короля. Но так всегда, когда оголяешь самую отвратительную правду. — Моя мать была танцовщицей, — он отворачивается. Требуется время, чтобы вернуть маски на место, и он ещё не готов. Шото поднимает глаза кверху. В борделе нет обычных танцовщиц, но они оба это знают. — Я здесь родился и рос. Просто рос, ничего такого, — Изуку всё ещё не поворачиватся. — Здесь было много женщин, но все они были добры ко мне, так что это не та история. Это история, где шлюха забеременела и решила родить, но не та история, в которой её ребёнка пускали по кругу, как и её саму. Ему это не нравилось, но он называл вещи своими именами. Изуку был достаточно смел, чтобы принять и пережить, в отличие от некоторых. — Твоя мать… — О, я любил свою маму, — он оборачивается, но его улыбка такая же треснувшая, как и всё внутри него. Даже в таком тусклом свете Шото видит, как краснеют чужие глаза. — Я любил её. Она учила меня танцевать, она показала, как это прекрасно — владеть настолько тонким искусством. Она была всем. И заботилась обо мне, как могла. Все женщины здесь заботились и баловали меня. Я любил это место, несмотря ни на что. И мне нравилось здесь. Это был мой дом. Лицо Шото непроницаемо. Лишь его глаза, беспрерывно бегающие по глазам Изуку, выказывают небывалую осторожность, лишь бы не заставить его закрыться вновь. — Я всегда знал, что буду танцевать. Она научила меня. Вечером мы всегда танцевали, и все вокруг говорили, что у меня невероятный талант. Я мог бы стать кем-то и вытащить её отсюда. Вытащить отсюда их всех, если бы они пожелали. Я должен был отплатить им за всё, что они мне дали. — Ты стал кем-то, — произносит Шото. — Он был кем-то первее, — Изуку улыбается. Не прикрываясь, а отчаянно. Со всей безысходностью, что таится внутри него. Он подходит ближе, молчит, будто обдумывает, как продолжить дальше. Шото наклоняется вперёд: он хочет, чтобы Изуку просто говорил и не задумывался об остальном. — Он не знал. Она никогда не говорила ему, что ребёнок его. Она знала, как сильно ему не нужен бастард, поэтому молчала. А он продолжал брать её во время беременности и после неё. Он брал её шесть грёбаных лет. Ему нравилось, как она танцует. И знаешь что? В конце концов, она так гордилась моими танцами, что решила ему во всём признаться. Она решила показать ему меня. Ледяной смех прокатывается по помещению. Изуку, никогда прежде не говоривший об этом вслух, выплёвывает слова с кровью. — Когда он узнал, что у него есть сын, он снял нам отдельный дом на юго-западе, где только старые плантации и болота. Как заботливо с его стороны, подумала она. Теперь мы сможем жить, как нормальная семья, подумала она. Он спрятал нас от всего остального мира, чтобы мы были в безопасности, подумала она. Изуку поднимает руки, демонстрируя Шото свои изувеченные предплечья и пальцы. — На следующий день он запер все двери и поджёг дом. Мне пришлось выбивать стёкла и вырывать оконную раму с мясом, чтобы вылезти наружу. Когда я обернулся, чтобы пропустить её вперёд, половина её лица уже была в огне. Огонь перешёл по её волосам. Она вытолкнула меня, потому что понимала, что я не смогу бросить её. Он опускает руки и долго смотрит в одну точку, должно быть, вырывая воспоминания из памяти. — Мне пришлось идти. Пробираться через болота к ближайшей ферме и сделать всё, чтобы они не позвонили в 911. У меня было ощущение, что этому человеку ничего за это не будет, а значит он с лёгкостью сможет найти меня и закончить начатое. Изуку поднимает голову: — Но он не пришёл. Он даже не проверил, всё ли прошло, как надо. Ему было наплевать. Он не переживал, не думал, не нервничал, даже не держал всё происходящее в мыслях. Он просто увидел муху и убил её, как это обычно бывает. И снова эта сломанная усмешка. — А потом он выкупил бордель и закрыл его, как будто ничего и не происходило. Очередная строка в большом списке недвижимости. Это не должно было привлечь внимания, — он склоняет голову набок: — Но это привлекло. Твой отец нашёл меня. — Почему мой отец заинтересовался тобой? Но Изуку не отвечает. Он знает, что Шото уже анализирует всё сказанное, а может, подозревает об этом с самого начала. Старатель находит Изуку, чтобы взять под своё крыло, потому что у Изуку есть мотив навредить кому-то, кто может представлять опасность для Старателя. Это ничто иное, как выгодная сделка. Изуку не хочет, чтобы машина Шото светилась в этом квартале. Это значит, что человек, который владеет этим борделем, знаком с ним. Шото мысленно шерстит заученный наизусть список предприятий и недвижимости, принадлежащих его семье. — Откуда у тебя ключи от этого места? — вдруг вспоминает он. — Твой папаша подарил. Решил выкупить здание у своего шурина. Он внимательно вглядывается в дома. Они напоминают ему дом Тошинори, и ему это не нравится. — Твою мать, — Шото проводит ладонью по лицу. — Можешь смело принимать меня в семью, двоюродный братик, — издевается Изуку. Шото вздыхает. — Ты же знаешь, что Бакуго мне не родной брат, — он сжимает виски из-за внезапно начавшейся головной боли. — Тошинори брат его матери, а не моей. Несмотря на то, что у отца уже была вторая семья, когда я ещё даже не родился, он познакомил нас с Бакуго только тогда, когда мне исполнилось семь. Он выгнал мою мать и привёл Мицуки. Бакуго тогда уже было пять, и он тоже не подозревал, что у него есть брат. Что ж, теперь, кажется, ему снова придётся смириться с появлением очередного родственника. — Быть двоюродным братом Бакуго не совсем то, что мне хотелось бы получить от жизни, но что поделаешь, — Изуку пожимает плечами. — Деку. — Это всё равно лучше, чем быть ему родным братом. — Изуку. — Да. Он отвечает резко, как будто не хочет слышать то, что Шото собирается сказать ему — он уже натянул маску. Но Шото говорит негромко и безэмоционально. Его губы едва двигаются, но его слова звучат так, словно могут припечатать кого угодно к стене. — Я уничтожу его. Медленно и мучительно. Настолько, что сгореть в пламени покажется ему самым милостивым исходом. — Нет, — улыбается Изуку. — Это сделаю я. А ты разберись со своим папашей, и закроем уже этот клуб отвратительных отцов. И Шото притягивает его к себе так, словно ничего, кроме близости, между ними не существовало и вовсе. Он хватает Изуку за кисть, тянет к себе, желая усадить его на колени. Но на полпути останавливается. Мысли в голове Шото закручиваются в грёбаный тайфун, как будто подсознание нарочно вытаскивает воспоминания изнутри: неглубокие, малозначительные, на которые он едва ли обращал внимание ранее. Тошинори. Тоши — отец Изуку и их чёртов дядя. Тоши любит отдалённые дома и своих племянников. Кая, который всегда знает, как нужно, и никогда не задаёт лишних вопросов. Кейго, который готов на любую грязь за внимание, которое Тоши может предложить. Кейго, который работает на Даби Тодороки. Даби, о котором Шото интересовался, когда пытался разузнать у Тоши о китайцах. «Я думал, мы отпразднуем мой приезд и возвращение Бакуго на волю, но этот мальчик такой капризный, как он мог не прийти? Скажу тебе по секрету, Шото, он не самый любимый мой племянник. Ты, кстати, тоже.» Да вы, блять, издеваетесь. — Какого чёрта он спелся с сыновьями сестры моего отца? Изуку едва успевает отодвинуться прежде, чем Шото встаёт на ноги, позабыв о происходящем. Его зрачки двигаются быстро, словно внутри него хаотичным роем жужжат мысли, а он пытается ухватиться хотя бы за одну из них. — С чего брату моей мачехи вообще возиться с такими дальними родственниками, которые ему и не родственники вовсе? Они никто друг другу. — Он любит семейные приёмы, — небрежно вставляет Изуку. — Если ты становишься частью влиятельной семьи, то должен быть осведомлён о всех её членах. — Он не просто осведомлён, — Шото всё ещё стоит спиной к нему. — Он заинтересован. Он едва ли что-то рассказал мне о китайцах, когда я пришёл к нему, а я принимал любую его информацию за чистую монету, пока он принимал моё доверие как должное. — Похоже на него. — Даби нужен был свой человек здесь, чтобы перевезти всех своих людей и остаться незамеченным. Он получил сведения, прикрытие и кров. Слишком крупное дело для такой мелкой сошки, как Хокс — он ни на что не способен без покровительства. — Так кто же нашёл его первым, Шото? — Изуку наклоняет голову, выглядывая из-за его спины. Он хочет видеть глаза, а не затылок. — Тошинори или Хокс? Шото, наконец, поворачивает голову. — Тот, кому планы по уничтожению Старателя были выгодны больше всех. — Вау, это значительно сужает поиски. — Ты не понимаешь. Когда я общался с Даби, он решительно очертил, что ненавидит каждого из нашей семьи. Но он всё же выбирал из её членов, когда речь шла о пособничестве со стороны. И мне интересно, каковы были критерии? — Критерии нужны, если между кандидатами есть выбор. Но если кандидат всего один, то вряд ли к нему применяются хоть какие-то критерии, — улыбается Изуку. — Подумай только, это же так разумно с его стороны: отыскать Даби, чтобы помочь ему уничтожить всю семью. — Не думаю, что кому-то из нашей семьи выгодно падение всей империи. — Это не будет падением империи. Это будет сменой власти. Даби хочет то, что по праву принадлежит ему, потому что он — истинный наследник. Тоши это понимает. И даёт это ему. Уверен, Даби в долгу не останется. — Хокс, — выдыхает Шото. — Каким боком здесь чёртов Хокс? — Хокс хочет сменить созерцание влажных снов о собственном брате в своей голове. Он ненавидит это чувство вместе с семьёй, которая ему его навязала. У него просто блядский бунтарский период. Пожизненно, — Изуку машет рукой. — Зато у его брата достаточно мозгов, чтобы прикрывать его и себя. Он думает, что ты выйдешь победителем и придерживается твоей стороны. Но ты также должен учитывать, что он достаточно привязан к своему брату, чтобы встать на его сторону. Шото качает головой: — Кай немногословный, но у него есть голова на плечах. Ты сам сказал, что он считает победителем меня. И пока это так — он будет направлять Кейго на правильную сторону. Он сможет его контролировать. Какое-то время. Изуку смотрит на него, и Шото понимает, о чём он хочет сказать: в таком случае, Немури и Секиджиро… — Нет, — пресекает Шото. — Слишком много людей. Кого тогда будет убивать Даби, если все будут ему помогать? Изуку улыбается. — Хочу, чтобы ты знал: ты прав. Мы проверили их. И Хокс действительно единственный гадкий утёнок среди них. Только он и Тошинори. И ни за что не угадаешь, как эти двое сдружились. — О нет, я угадаю. Но Изуку всё равно отвечает вместо него: — Как оказалось, Тошинори не перестал питать слабость к смазливеньким танцорам. Шото устало выдыхает, потирая покрасневшие глаза: — Это, блять, отвратительно, насколько всё становится проще вместе с тобой. — Верно, — кивает Изуку. — Так что предлагаю вот, что: возвращайся в Костал Савер. Вы намного уязвимее в одиночку. Не дай им поплатиться за грехи Старателя. — Это ты — тот, кто сказал мне никому не верить. Изуку вспоминает вид распоротых животов, кишки наружу, лицо с застывшей уродливой гримасой. Он не подаёт виду, но думает об этом слишком часто. — Я хотел, чтобы ты был осторожнее. — Это называется «недооценивать». — Я ошибся. Доверяй мне. И им. Костал Савер — моя территория, и я всегда дам тебе немного перевести дух, чтобы не сойти с ума. Шото приподнимает уголки губ. Это едва ли можно назвать усмешкой. — Но ты же знаешь, что я всё равно сойду. И он оказывается чертовски прав.