Калейдоскоп

— Не трогай, — тихо и внятно говорит Отабек Джей-Джею, когда тот снова пытается её задеть. — А сам чего? — расплывается тот в наглой, пошлой ухмылке. — Робин Гуд или для себя бережёшь? — Просто не трогай, понятно? — повторяет он, смотрит исподлобья. Джей-Джей поднимает руки ладонями вверх, посмеивается в спину, и Отабек сжимает пальцы в кулаки.

***

Юля поднимается по лестнице вполоборота, спорит, соглашается, рассказывает. Её руки летают, как крылья птицы, резкие и выразительные. Отабек смотрит на них, на длинные пальцы, на аккуратные ногти, покрытые прозрачным лаком, узнает обкусанные заусеницы. Отабек идёт за ней, за её голосом, смехом, за её волнующим запахом — духов, одежды, запахом волос, её собственным. На соревнованиях, на гала, на банкете тоже тревожно, но совсем не так, когда она здесь, рядом, живая, подвижная, только с ним. До неё можно дотронуться, и страшно. Юля — сгусток противоречий. Столько бестелесной нежности, воздуха в её движениях, танце, и абсолютная земля в словах, голосе, резкая и крутая. За ней невозможно не идти, как на невидимом поводке из любопытства, интереса, притяжения, желания разгадать эту тайну, приручить, почувствовать. Юля трясёт сумкой, пытаясь найти ключ, хмурится: — Блин, ну вот куда он мог деться? Собака такая. Вытаскивает, открывает дверь, и Отабек заходит в номер, не дожидаясь приглашения. Скрещивает пальцы на удачу, чтобы Юля этого не заметила и не вспомнила, что не звала. Она задёргивает шторы, не прекращая говорить, отвечать, спрашивать, смеяться, шутить — по-своему, остро и с изрядной долей чёрного юмора. Отабеку нравится. Включает настольную лампу, бросает сумку на кровать, кеды — в угол, куртку — поверх сумки. Достаёт стаканы, открывает бутылку воды, между делом кивает, выгибая бровь, мол, будешь. Она смешно болтает воду между щёк, задумавшись, проглатывает и тычет в Отабека горлышком бутылки: — Нет, не сможет. Магнето, конечно, притянет к себе лезвия, но площадь опоры слишком маленькая, ноги перережет нахрен. Отабек садится на палас у кровати, вытягивает одну ногу и подтягивает к груди другую. Юля сначала устраивается напротив на стуле, потом перебирается на кровать, со стоном разгибаясь в измученной прыжками пояснице, и, в конце концов, полуложится рядом, подгребая к себе подушку. Отабек ловит её свисающую руку, как кот, переплетает пальцы, и внутри всё дрожит. Юля молча смотрит на их сомкнутые руки, словно не решаясь поднять взгляд выше, сглатывает.

***

Отабек слишком парень, думает Юля. Злится на него. На непонятные мокрые поцелуи, на руки, которыми он пытается гладить ей спину, плечи, и зачем всё это, так хорошо было разговаривать про фильмы, слушать музыку, смеяться над скупым, тонким юмором из смеси восточной органзы и западной открытости. — Не надо, — с нажимом говорит она, высвобождаясь из объятий. Отабек при встрече аккуратно, как фарфоровую статуэтку, прижимает её к себе, целует в щёку. Смотрит внимательно, так, что Юля злится ещё сильнее, теперь ещё и на себя. — Я не люблю этого. Обнимашки, целовашки, телячьи нежности. Сама подойду, когда захочу. Юля глядит на него сквозь чёлку, обхватывает обеими руками ремень от маленькой сумочки, перекинутой через плечо, одёргивает юбку. Как всё сложно — на льду она задирает ноги и сверкает труселями перед носом судей, а здесь сетка в сто слоёв до колена, и кажешься себе неловко раздетой. — Ладно. Кафе, кино? — Макдоналдс и на «Логана»? — Замётано, крошка, — Отабек подмигивает, протягивает ей руку, Юля шлёпает по ней, переплетает пальцы, размахивает, как в детстве, и, разве что не подпрыгивая, идёт рядом. — Ой, любовь-морковь... У тебя кисло-сладкий? Барбекю? Дай попробовать, — Юля тянется через стол к соусу Отабека, макает наггетсы, слизывает упавшую на ладонь каплю. — Кацуки на прошлой Олимпиаде всё с бутылкой таскался, как неприкаянный. И Витя тот ещё дундук. Знает ведь, что Котлетона тронь, весь расплывётся, чего строит из себя памятник обиженной справедливости. Макаренко, блин. Отабек кивает, пододвигает к ней поближе картофель по-деревенски. — Слушай, а что тогда на финале гран-при было, когда Юри от тебя по углам прятался? Что ты, кстати, вообще делала в мужском туалете? — Ты очереди в женском видел? — искренне удивляется Юля. — Я только ботинки расшнуровать успела, залетаю, а там рыданья на весь тубзик. Распахиваю дверь, мало ли, кого из мелочи обидели. Нет, Кацуки на унитазе с ногами, как птица на насесте сидит, очки в соплях, и ноет в телефон про своё шестое место. И я так на него разозлилась. У меня менстра... Не важно, ты ничего не слышал, — Отабек мелко мотает головой, делает вид, что не в курсе, о чём она, — Коньки жмут, две недели назад заметила, тут носки не успеешь разносить, не то, что ботинки. Эта пизда из финки... Это ты тоже не слышал, — тычет она указательным пальцем, Отабек хохочет, запрокидывая голову. — Нехорошая дама всю тренировку выскакивала перед носом, так бы и долбанула в борт... А он сидит, слёзы льёт, проиграл бедненький. Вставай и ебашь, если хочешь выиграть. А не хочешь или не можешь, зубы стиснул, улыбнулся, не разжимая губ, и пошёл работать тренером или кем там ещё. — Ну ты, мать, грозна. На пути не попадайся. — А ты и не попадайся, — усмехается Юля. Отабек думает, что она удивительно своя, будто сто лет знакомы и ещё больше. Особенно когда Юля забывает притворяться нормальной или наоборот делать вид, что хуже, чем есть. — Как же так, он... — Юля всхлипывает, вытирая слёзы. — Это ведь несправедливо! Отабек ведёт её за руку по лестнице кинотеатра, заглядывает в кафе: — Салфетки есть у вас? Юля, шмыгая носом, расправляет салфетку и шумно высмаркивается. — О-ой. Я и говорю, нафиг эту любовь, одни расстройства.

***

На банкете после Чемпионата Мира Юля садится к нему на колени, расставив ноги, как наездница. Финка рядом нервно смеётся от удивления. — Нравится смотреть? — спрашивает Юля сквозь зубы. Финка пытается улыбнуться, мечется взглядом между нею и Отабеком, надеясь свести всё к шутке. Отабек молчит — он почти умеет справляться с катком Юлии Плисецкой, но не хочет этого. — Пойдём в номер. Твой или мой? Какой ближе и с нормальной кроватью?

***

Юля поднимается из ванны. Отабек смотрит на неё, на сильные ноги, твёрдый живот, маленькую упругую грудь, руки. На волосы, сползающие змеями медузы горгоны на плечи, потемневшие от воды. Она и сама — Медуза. Один раз увидишь, не отвести взгляд. Юля тянется за мочалкой, выливает на неё гель, вспенивает. Отабек опускает взгляд до треугольника коротких, светлых волос в паху. Юлина близость волнует, будоражит по-прежнему. Что-то в ней есть, в этих ногах, крепких и длинных, в этом треугольнике, уходящем в жаркое, влажное, желанное между ними, в подтянутом, не мягком животе, в топорщащихся некрупных сосках, во всей фигуре, так отличающейся от его собственной. Он не может объяснить, почему именно Юля так возбуждает. Не любая женщина, а именно она. Отабек оглаживает её тело от косточек на ступнях до подмышек, ведёт вниз через грудь. Юля делает вид, что взбивает гель на мочалке, не обращая на него внимания, но Отабек знает, что Юле нравится его почти поклонение. Она усмехается одной стороной рта, в глазах пляшут черти, легко толкает ступнёй в грудь, отстраняя от себя. Отабек распластывается по краю ванны, свешивает язык на бок, изображая дохлую лягушку. И Юля ставит ногу на бортик, вытягивает подъём, как на хореографии, и медленно размазывает пену по гладкой коже.

***

Отабек приезжает в Питер раз в несколько месяцев, как на побывку. Выкраивает, вырывает зубами их время, раздавая взамен и подписывая кровью любые клятвы тренерскому штабу и федре. Несколько сказочных дней они гуляют, готовят в четыре руки, смотрят фильмы, спят вместе, любят друг друга. И даже здесь Отабек обзаводится компаниями, зовёт Юлю с собой. Она отказывается, не потому что не хочет, ей на самом деле интересно посмотреть, и круг дом-каток-дом-универ пора разорвать, но всё равно сомневается: — Что там делать? — Мне бы хотелось, чтобы ты со мной пошла, — говорит Отабек фразой из учебника по психологии общения, держит её руки в ладонях, как на подносе, ненавязчиво тянет на себя. Юля наклоняет голову на бок, кокетничая, и переступает коленями по кровати. Юля ходит с пластиковым стаканчиком мимо остальных, садится на подлокотник кресла к Отабеку, отпивает красное невкусное вино. Они слушают странную музыку и узнают Юлю тоже — странно: — Ты это... — девушка показывает на неё пальцем, пытаясь сосредоточится. Юля кивает, подбадривая, ну-ну, я... — Ты Плисецкая! Как её, балерина, во! А та Плисецкая, она твоя мама, что ли? — Папа, — фыркает Юля и уплывает со стаканчиком дальше. Отабек подмигивает, садится за комп, на экране движутся столбики, похожие на диаграмму, из четырёх колонок под самым потолком льётся что-то рычащее, вибрирующее. Девчонки визжат, парни свистят, Юля, улыбаясь, кружится на месте, переступая босыми ногами, и немного ревнует. Они целуются в туалете, Отабек задирает её юбку, залезает нагло и уверенно в трусы, ныряет вниз: — Это что, Микки Маус, что ли? — удивлённо спрашивает он с пола. — Отстань. Бэтмена я вчера постирала, а так бы его надела. Отабек смеётся, дует на то место, где только что был Микки Маус, Юля запрокидывает голову, расставляет ноги шире.