Калейдоскоп

— Тебе надо отдохнуть, — говорит деда. У него слезятся глаза, он много лежит, с трудом выходит из подъезда, и Юлю преследует чувство вины за то, что она оставляет его одного. — Переезжай ко мне, — просит Юля в который раз. Ставит набитый продуктами пакет на стул, открывает холодильник, перекладывает на полки молоко, творог, яйца, сметану, мясо, полуфабрикаты. — Да куда я уже, — отмахивается. Он сидит напротив, опирается на трость обеими руками. — Медалей твоих дождался, муж у тебя хороший, надёжный, теперь бы правнуков увидеть и можно умирать спокойно. — Ну что ты такое говоришь, деда! Юля опускается на корточки перед ним, сжимает в ладонях его руки, шершавые и крепкие. Он заметно сдал за последний год, и Юля запоздало осознаёт, что деда не вечен, что у него всё меньше сил, и его мир словно сужается, уменьшается. Тот деда, который всю жизнь был её опорой, убежищем, другом. И это жестокая в своей взрослости правда, с которой она не понимает, как справиться.

***

Юля выступает в «старсах», получает диплом, помогает Витиному шоу с костюмами, ругается с прорабом, пристально следит за ремонтом в московской трёшке — ближе к деде. Отабек переезжает в начале августа с мотоциклом и кошкой. Юля медленно обходит в утренней летней тишине квартиру, разглядывает полотенца в ванной. Смотрит на пену для бритья, затаившуюся среди её баночек с японскими иероглифами. Возвращается в комнату, проводит пальцами по корешкам книг, которых она не читает, натыкается на очки Отабека в футляре. Открывает дверцу шкафа и смотрит на ровно сложенные футболки, штаны, кофты, мужские трусы, носки. Она не может определить, нравится ей это или нет, но похоже на пузырящееся чувство чего-то нового и яркого, как было в первые встречи. «Ты очки дома забыл. Привезти?» — пишет она Отабеку. «Упс». «Хорошо бы». «После обеда методичку заполнять». «Успеешь?» Юля улыбается, глядя на их переписку. Всего сорок минут и она увидит Отабека. И пока в этом больше хорошего.

***

Юля всё чаще думает даже не о ребёнке, о беременности. Попробовать, что это такое — быть круглой, осознавать свою важность и ценность. Не для общества, конечно, что за глупости. Может, и не для Отабека, для себя самой. Знать, что в ней крохотная, беспомощная, зависящая только от неё целая жизнь. Её по-прежнему раздражают чужие крикливые, плаксивые, непослушные дети. Но свой — это ведь совсем другое? Ей хочется, чтобы деда брал его в большие ладони, укачивал и смешил. И чтобы её ребёнок был похожим на Отабека. Таким же смуглым, черноволосым, стойким, будто секвойя в Мьюирском лесу. Юля уверена, что у неё родится мальчик. Ну какая девочка, шутите, что ли? Отабек то ли благоразумно, то ли испуганно молчит. Забеременеть, когда решилась, оказывается намного сложнее, чем случайно. Она готовится к материнству, как разведка к спецоперации, и всё без толку. Сдаёт анализы на всё сразу, кроме коровьего бешенства. — Врач сказал, что в тот раз получилось бы то же самое, даже если бы я целыми днями лежала, — Юля наматывает макароны на вилку, следом рвутся нити сыра. Ей нужно набрать вес, жировую прослойку для эстрогенов, эндорфинов и запасов терпения. — Что была гимнастка, которая на четвёртом месяце выиграла чемпионат. Вращение на брусьях, прыжки и что там они ещё делают. Отабек изворачивается, дотягивается до холодильника, достаёт аджику, захлопывает обратно. — И что делать? — Трахаться, — пожимает плечами Юля. Отабек хмыкает. Врач так и сказал: «Всё с вами в порядке, Юлия Анатольевна. Больше отдыхайте, чаще старайтесь». — Давай куда-нибудь съездим, — вдруг предлагает Отабек, как будто это так легко с их графиками, контрактами и обязательствам. Юля представляет себе, как она сначала проторчит несколько часов в аэропорту. Потом в самолёте, доберётся до скучного одинакового отеля. Пляж, номер, пляж. Шведский стол для налаживания уровня эстрогенов и душевного равновесия. — Ты уже обо всем договорился, да? — догадывается она, делает кислое лицо. — Опять половину отпуска в дороге? — Это вряд ли. С палатками на Истру и на машине доедем. Юля хрюкает от смеха и шлёпает его по спине: — Если я там залечу, это будет самый неожиданный ход.

***

Юля обещает себе, что будет разумна и осторожна, настраивается на здоровое питание, бандаж и дневной сон, и это оказывается совсем несложно, когда её почти шесть месяцев из девяти держат под капельницами на постельном режиме. — Двойня, чего же вы хотите с вашим анамнезом, — пожимает плечами врач. — Сейчас все болячки полезут, вспомните про колени, спину, почки и сотрясения. Отабек, как ошалевший от счастья аист, носит ей гостинцы в клюве и разве что не пережёвывает. — Мне так говорят про анамнез, будто я наркоманка, а не олимпиаду выиграла, — жалуется Юля, с хрустом откусывая яблоко. — Что у тебя, морс? Не хочу морс, хочу пепси. Сам пей минералку без газа, фу, дрянь какая. Они вместе смотрят на экран в кабинете УЗИ, и врач показывает им на серые пятна: — Видите, ручка, ножка, ещё одна, давайте попробуем посчитать пальчики... Ай, не даёт. Какая скромница. Вам не говорили? Девочки, две девочки. Юля хохочет, и врач растерянно улыбается. — Это нам за всё хорошее: бантики, юбочки, барби и кукольные домики. От скуки Юля смотрит видео тренировок с малышнёй, которые присылает Отабек, слушает музыку, берётся за вязание и заканчивает на следующий день, запутавшись в нитках: — Четверные, блядь, легче прыгнуть, — ругается она под тихий смех Отабека. Тот распускает её неудавшиеся носки, и они пробуют вместе. Лицевая, изнаночная, лицевая. — Крюк, выкрюк, подсечка, — тихо шутит Юля. Отабек поднимает взгляд, они почти соприкасаются лбами, и Юля поддевает его носом. Он морщится: — Щёкотно. Подтыкает одеяло со спины, гладит её по плечу, волосам, целует в висок и в огромный живот. Читает вслух Маршака и Чуковского. Юля зевает, пытается улечься удобнее, гладит заволновавшихся мелких и засыпает под «вот они какие, храбрые портные». Алматинская родня Отабека, оттаяв, присылает мёд, орехи, сухофрукты банками и мешками. Джей-Джей — ароматические масла с запахами имбиря, лимона, гвоздики и резко пахнущую соль. «Первые три, чтобы хорошо дышалось Юлии, а последнее — для молодого отца, когда он зайдёт в родильную палату». — У нас не палаты, тут целый зал для этих целей, — фыркает Юля, пряча страх перед грядущей операцией. — Они так и не поженились с Изабеллой? — Скорее, так и не развелись, — Юля удивлённо поднимает брови. — Там всё сложно и... Мне кажется, Джей-Джей не совсем один, и этот другой не девушка. Джей-Джей приезжал в Москву, они гуляли между цветущих роз Кремля, фотографировались на фоне собора Василия Блаженного, бросали монеты к Георгию Победоносцу рядом с Красной площадью. И Юля рассказывала, как девчонкой залазила в такой же фонтан в Петергофе: ей показалось, что там монета, а вытащила круглую фольгу. Джей-Джей смеялся, сиял, и давно была забытая нелепая вражда. — Ты мне нравилась, вот я и пытался привлечь твоё внимание, как получалось, — признался Джей-Джей, щурясь от весеннего солнца. Юля крякнула от неожиданности, но тогда уже понимала, что если пытаешься задобрить судьбу обещанием жениться, значит, брак для тебя не самое лёгкое решение.