Дороги

Лиловое поле вереска осталось позади колыхаться волнами под дующим с моря свежим ветром. Остался позади и Фастар, ненадолго успокоенный крупицами правды и пустивший белогривого Шторма галопом к городу. Сейчас, когда солнце миновало свой зенит, он должен был приближаться к руинам во главе медленного каравана, едущего латать ходы из подземелий. Кэддар тоже где-то с ним, следит, чтобы ни одна тварь не выбралась из укрытия незамеченной. Скорее всего, прикрыв от чужих глаз плащом, прихватил свой арбалет. Небольшой, с хитрым механизмом, который можно перезарядить одной рукой. Вместе с лошадьми, клинками, рецептами и зельями прихваченный из горящего форта и хранящий на ложе из серого дерева едва заметный след от стёсанного символа Черного солнца. Жаль, что свести татуировку оказалось не так просто. Сеана сжала и разжала пальцы правой руки, почти чувствуя заново, как в кожу впиваются мастерски набитые на дощечку иглы. Тогда, больше девяти лет назад, она мало понимала происходящее. Знала только, что мать умерла, выйдя в метель босиком навстречу зовущим её голосам, а вместе с ней умерли и все связи с прошлой жизнью. Не вернётся ни ушедший три весны назад отец, ни добрый кареглазый человек с подарками. Не приедет никто из родственников матери, переставших бывать у них, едва отец забросил торговлю и стал пропадать в кабаке. Соседка была к ней добра и приютила, но ей с мужем и семью детьми и самим было тесно. А высокий мужчина с редеющими чёрными волосами взял её за руку и отвёз в бревенчатый форт у моря. Там было тепло, и беспризорникам вроде неё давали работу и еду. И обещали, что символ на руке защитит её от всего. Незабудка шла легко, то шагом, то рысью. Подаренная Кэддаром две весны назад лошадка была вынослива и покладиста, хоть и трусовата по мнению охотника. Они миновали три деревни, вокруг которых кипела работа на полях. Лето выдалось тёплым, обещая богатый урожай. Осенью, когда поля будут убраны, после праздника с песнями и танцами вокруг костров, начнут гулять свадьбы. Женится на дочери корабельщика старший сын Торстейна, даже Уна пойдёт к святилищу на берегу, если её последний избранник вернётся с моря с богатой добычей и славой. "Вот увидишь, осенью свадьбу сыграете!" - сулила Вельда, нисколько не сомневаясь в своих словах, почти обещала это, как будто бы в её власти было сломать все возможные преграды, щедро одарить всех счастьем. И сейчас эти слова всё больше облекались плотью, произнесённые лишь раз. То, что раньше казалось чем-то несбыточным и сокровенным, получив право на существование, не терпело соседства с прошлым, теснило его, ставило перед выбором. Клейма и чёрное солнце, скрываемые годами и забываемые под перчаткой и всегда закрытой одежды, теперь ежеминутно чувствовались на коже. Здравый смысл, минуя радужные грёзы о клятвах у моря и священного огня, гнал стыд и напоминал о первой брачной ночи. Когда не удастся спрятаться за перчаткой и одеждой, и пять выжженных на коже солнц заявят о прошлом сами. От мысли, что придётся рассказать всё, к горлу подступала тошнота. Вернулась давняя, отброшенная пять лет назад мысль выпить крепкого отвара сон-травы и облить кожу кипящим маслом, чтобы превратить солнца в сплошной ожог. Тогда она испугалась, памятуя о том, как жалило калёное железо, предпочла забыть под одеждой, не думая наперёд и наивно веря, что этого хватит. Кэддар, глубоко ушедший в себя, тоже не настоял на более разумном решении, заботясь лишь о том, чтобы их положение в доме ярла было прочно. А после предпочёл учить её обращаться с оружием и передавать крупицы своих знаний о тварях Бездны. Молчаливое согласие помалкивать о прошлом родилось само и жило, подпитываемое страхом. Правда, которую она говорила, ещё ничего не сделала лучше. «Я вижу страшные сны» говорила она, разбудив криком десяток других детей, но не проснувшись до тех пор, пока кто-то из охотников не засунул её в бочку с подёрнутой тонким льдом водой. Зубы стучали, но Сеана пыталась выровнять голос, памятуя, как пугали её приступы отца. Тогда ещё их приступы, общие на двоих. Капеллан, седеющий ладрасиец с холодными глазами, не боялся, хоть и хмурился, как над плохо сохранившимся манускриптом или над телом женщины, из живота которой извлекал недоношенного щенка со смутно человеческими чертами в линиях скорченного тельца. Манускрипт он бережно откладывал, позволяя глазам отдохнуть, а после вооружаясь увеличительными стёклами и словарями для перевода. Женщину вместе с плодом сжигал в огромной чёрной от копоти яме за стенами крепости. К Сеане он отнёсся скорее как к манускрипту. Осмотрел, не касаясь руками, под светом солнца и луны, поставив в рунический круг, заставил ночь выстоять на коленях перед каменной статуей Свеалора Карающего. Чужое божество смотрело пустыми каменными глазами: двумя на длинном лице и одним в стальном обруче на высоком лбу. Взгляд изваяния был неприятен, от пола часовни тянуло холодом, но Сеана выстояла, удерживаемая страхом перед огненной ямой. Капеллан сделал несколько записей, а после, для верности наградив клеймом выше запястья, отправил обратно в казармы, к притихшим детям, которые с того дня начали её сторониться. День тянулся долго, плыл перед глазами сосновыми перелесками и долгими дорогами через поля мимо быстрых речек с перекинутыми через них деревянными и каменными мостами. Путники попадались часто, люди тянулись в Скъёлгард в преддверии праздника. Сеана остановилась на отдых с семьёй ткача, едущего в город торговать, поклонилась жрецу с костяным соколом Химмала на груди, с опаской заговорила с худым и заросшим по-волчьи серыми волосами странником. Но ни клыков во рту, ни острых ушей у него не оказалось, да и Незабудка вела себя спокойно, и девушка отбросила тревогу. Волки в человеческой коже здесь не водились, разве что старые саги хранили память об их союзе с людьми Солёного мыса. Сейчас же, когда восточнее по побережью раскидывало острые лучи Чёрное солнце, опасаться нелюдей не приходилось. Охотники на серых лошадях и с серыми волкодавами на цепях хорошо знали своё дело. Так хорошо, что бояться приходилось уже их. Мысли о ладрасийцах всегда вызывали давящий страх. Их глаза всех оттенков льда рождали смутное ощущение, что они видят всё насквозь. Казалось, что даже внешне расслабленный и миролюбивый Ирман уже успел рассмотреть и её татуировку, и клейма, и теперь донёс своим, среди которых каким-то непостижимым образом есть те, кто носит тот же знак. Разумом Сеана понимала, что это глупо. Что ладрасийцы такие же люди, и что нет защиты надёжнее, чем слово ярла Бьёрмунда, давшего Кэддару и ей место в своём доме, и гости, чья вера здесь не имеет власти, не посмеют сказать слово поперёк его воли. Она знала, что Чёрное солнце – лишь один из множества орденов расколовшейся когда-то Церкви Трёх. И что кроме строгого судьи и воина Свеалора есть покровитель знаний Ассирий и милостивая Мейра, столь же уважаемые и почитаемые горцами. И что гости Медвежьего Когтя, занятые политикой, скорее веруют в них, а не в идею, что путь к искуплению лежит по дороге из костей нелюдей. Солнце едва коснулось тёмного гребня дальнего леса, когда Сеана подъехала к святилищу Фрайх. Заяц, лизавший соль с одного из плоских камней, где путники оставляли подношения, поднял голову и без страха посмотрел на девушку косыми глазами. Звери приходили сюда, зная, что никто не посмеет пролить кровь вблизи святого места, и люди чтили этот закон. Фрайх, добрая мать суши, могла и не дать урожая или, осквернённая преступлением, породить из недр отравленной кровью Ругна земли чудовищ. Люди Медвежьего Когтя верили в это, верила и Сеана, привыкшая перенимать традиции так же, как перенимала чужие символы и одежду. Сеана спешилась и, щурясь на солнце, подняла взгляд к деревянному идолу, увенчанному ветвистыми оленьими рогами. Вырезанная из светлой плоти ясеня богиня смотрела глазами из зелёного янтаря, её косы спускались до самой земли, а руки прижимали к груди оленёнка. Раковина блеснула радужным перламутром, ложась у босых ступней Фрайх, и девушка коснулась тёплого дерева кончиками пальцев. - Милостивая мать Фрайх, не откажи мне в защите и не отверни лица своего, когда шагну в тень, ибо в сердце моём свет. Шёпот затих, потерявшись в дуновении тёплого ветра, и несколько мгновений Сеана прислушивалась, боясь услышать отзвук грома, крик совы или вой волка, почитаемые за дурные знаки. Но мир молчал, и богиня не гневалась, даруя надежду на свою защиту. Дорога пустовала, и девушка быстро переоделась, вывернув наизнанку одежду. Дорожной пылью и золой из мешочка на поясе измазала лицо и волосы. Вернувшись в седло, тронула Незабудку к лесу через широкое поле, оставляя позади белеющий тракт. Спешилась она только у самой опушки и бережно, не поднимая взгляда выше своего роста, опустила к корням старой ели яркую лоскутную куколку с бусинами вместо глаз. Она знала, кожей чувствовала, что её видят. Сравнивают её тело с куклой, и по обыкновению отдают предпочтение последней, позволяя пройти. Лес сомкнулся за спиной, окутав тенью и вечерней прохладой. Под копытами Незабудки сминался мох и хрустели сухие ветки, пару раз она спугивала из кустарника птиц и зайцев. Девушка торопила её, опасаясь волков, и до лишённого коры и завёрнутого в кривую спираль ясеня лошадь шла рысью. Лишь обогнув мёртвое дерево по кругу, Сеана с облегчением выдохнула и натянула поводья. Дорога, узнаваемая по заученным приметам, уводила всё дальше, прочь от птичьего гомона и запаха хвои. Ветви поднялись выше по голым серым стволам и сплелись где-то наверху. Стихли голоса птиц и шорохи зверья в оврагах и зарослях, а после пропали и привычные запахи. Неподвижный воздух стал теплее, как будто огоньки светлячков и светящиеся мертвенной зеленью гнилушки грели его. Сеана почувствовала, как похолодели на шее амулеты с рыбкой и соколом. Земли Утны, Фрайх и Химмала заканчивались здесь, как и привычный мир. Тишина и пустота растекались, отпугивая зверьё и даже лесных духов. Остались только светлячки и белёсые, почти прозрачные паучки на тонких паутинках. Их водянистые круглые тела рывками двигались на ломких лапах, растущих в случайных местах, пучки розоватых глаз смотрели слепо. Незабудка шла нехотя, прижимая уши и опустив голову. Серый конь Кэддара в прошлый раз тоже нервничал, хотя был приучен к охоте на оборотней в их истинном облике, который они являли только в свете луны, слепого глаза Химмала. Знакомая поляна показалась впереди, когда небо в просветах сплетённых ветвей обрело равномерно серый цвет без проблеска звёзд и зарева заката. За вытянувшимися ввысь голыми стволами плясал на сухих ветках огонь костра, такой же блеклый и холодный, как свет гнилушек в оврагах. Его блики неестественно медленно растекались волнами на коре деревьев, белизной светились на стенах дома на высоких изогнутых костяных сваях. Дом смотрел черными дырами глазниц, скалился острыми зубами множества черепов, щетинился костяной крышей. Чёрная тень в костяном венце, сидевшая у костра, смотрела тоже, издали чуя приближение гостя, и взгляд её выцветших добела глаз с точками чёрных зрачков был тот же, что и пять лет назад. Сеана спешилась и похолодевшими пальцами достала из сумки острозубый череп, шагнула на поляну и согнулась в поклоне так, что запылённая коса достала до земли, цепляя тонкую и бесцветную траву. - Мать Снов и Теней, прошу, прими подарок и позволь обратиться. - Принимаю и позволяю. – Голос звучал тихо и хрипло, как после долгого молчания. Сеана разогнулась и, подойдя ближе, протянула череп. Чёрные пальцы, сомкнувшиеся на нём, были живые и человеческие, а выше локтя под накидкой из вороновых перьев по светлой коже ползла вязь татуировок. Девушка отвела от них взгляд, помня, что не на все знаки следует смотреть. Особенно здесь, у самой трещины, где через несколько шагов мир тает, и время теряется на грани совсем чужих земель. - Расседлай свою лошадь и садись к огню. До первого света ты отсюда не уедешь. - Спасибо, матушка. – Сеана кивнула и попятилась к лошади, лишь через несколько шагов повернувшись к хозяйке дома из костей спиной. Незабудка с укором косилась голубым глазом, но снять сбрую с себя позволила и осталась стоять на краю поляны. - Прости, надо подождать. Утром пущу тебя пастись на солнышке. И зерно дома дам. И морковку. – Шепнула ей Сеана, поцеловала в бархатный нос, но лошадь только понуро опустила голову к блеклой траве, даже не подумав её щипать. Девушка приблизилась к костру и села, скрестив ноги и избегая смотреть в лицо хозяйки дома из костей. Она помнила его и знала, что Мать Теней не постарела ни на день. И не постареет ни через пять лет, ни через тридцать. Время бежало для неё по иным законам, сжимаясь и разжимаясь, как кольца змеиного тела. - Я помню тебя, девочка с солнцем, у которой сны – не сны, брат – не брат, отец – не отец. Что тебе нужно в этот раз? – Взгляд выцветших глаз видел насквозь, и в вопросе чудилось безошибочное знание ответа. - Амулет. Прости, матушка, я потеряла его. По своей глупости и вине. Не поднесла подарок лесу, отвлеклась, и лес его забрал. Я искала, но он не вернул. Мать Снов и Теней негромко засмеялась, и краем глаза Сеана увидела её зубы. Острые, треугольные и неестественно светлые на фоне чёрных губ и дёсен. Чёрным был и её ненормально узкий для человека язык. - А может, и не надо уже? – Мать Снов и Теней наклонила голову набок и подалась вперёд. На её шее глухо звякнули костяные ожерелья, вместо одежды закрывавшие её покрытую густой чёрной сажей грудь. - Надо. – Сеана покачала головой. – Я не хочу это видеть. И помню, как моя мать потерялась на границе снов и не смогла больше выбраться. Ушла зимой босиком, когда я заснула. Я… знаю, что без защиты тоже однажды сломаюсь. И… знаю, что мои сны опаснее её голосов. И что они не приведут ни к чему хорошему. Я… не хочу быть опасной себе и людям. Хочу жить, как все. - Она замолчала, не смея сказать больше, но чувствуя, что хозяйка уже всё знает. Знает и посмеивается про себя её наивности. Прозрачные глаза смотрели долго. Так долго, что Сеана успела понять, что не слышит треска пламени, хотя огонь и превращал сухие ветви в подёрнутые пеплом угли. Угли вроде тех, что остались в прошлом, на выжженной дочерна поляне вокруг остова горелого ясеня с впаянным в него скелетом. «Я вижу страшные сны» говорила она девушке с волосами цвета ржавчины и глазами, похожими на два чёрных омута. Она была болезненно бледна, её костистые руки огрубели от тяжёлого труда, на скулах и щеках горели краснотой старые следы оспы, но Кэддар взглядом дарил ей красоту. Он привёз Сеану к ней, взяв слово не говорить старшим, обманом вывез из форта на осмотр силков в лесу, но сам пустил коня по неприметной тропинке за деревню. «Хельви добрая. Её отец был знахарем, и её научил. Она не одержимая, я проверял. Она знает, как тебе помочь. Она вообще многое знает, хоть и совсем не умеет читать. Но я учу её понемногу». Хельви и правда умела многое. Амулет, который она вырезала из росшего у её хижины ясеня, запечатал сны надёжнее, чем все клейма Чёрного солнца. Висок рванула короткая и острая боль, и в руке Матери Снов и Теней остались несколько длинных волосков, совсем седых в свете огня. - Что же, если хочешь, я его сделаю. Костей мне не жалко, их здесь вдоволь. – Мать Снов и Теней сняла с пояса кожаный мешочек и вытряхнула на подол юбки из грубой кожи его содержимое. В отсветах огня Сеана различила мелкие бусины, когти, клыки, мотки жил и косточки разных размеров и форм. Некоторые когти, зазубренные и похожие на оплавленные жаром куски мутного стекла, не принадлежали ни одной живой твари, жившей под солнцем, но девушка не задавала вопросов, боясь их цены. - Спасибо, матушка. Тяжело без него. – Сеана потёрла висок, унимая назойливую боль. - Без половины себя тебе тоже тяжело, но ведь живёшь. – Мать Теней ответила, не поднимая взгляда от своей работы. В её пальцах мелькал длинный костяной крючок, оленья жила и тонкая прядь плотно скрученных волос сплетались в сложный и мелкий узор. Слова острым когтём подцепили и вытащили на свет воспоминание о первой встрече, когда единственный заданный вопрос остался без ответа. - Если позволишь снова спросить… - Нет. Про неё – нет. – Длинные чёрные волосы колыхнулись, задевая рассыпанные на коленях бусины. – Ты пришла за другим. И другое получишь. То, что хочешь и что выбрала снова. Мать Снов и Теней говорила ровно, в её словах никогда не было упрёка или одобрения. Люди и то, что лежало за пределами её поляны, мало трогали её. Никто не знал, сколько ей лет, но их было достаточно, чтобы утратить желание судить. - А если… - Сеана ухватилась за призрачную надежду, почти забыв о необратимости отказа, даже подняла лицо и задержала взгляд на лице Матери Теней дольше, чем обычно. Лицо, не молодое и не старое, от густых волос и до середины носа покрытое чернотой, было обычным, пока Мать Снов и Теней не поднимала глаз и не раскрывала рта. Таким же простым и привычным, как многие другие лица, как сам лес, если не объезжать мёртвое дерево и не идти за холодными огоньками светлячков. - Нет. Тебе это не нужно. Иначе не пришла бы ко мне. Спрашивай то, что хотела. – В чёрной длиннопалой руке перекатились мелкие косточки с вырезанными рунами. – То, что про нормальную жизнь, как у всех людей. Сеана кивнула, гоня прочь вернувшуюся тоску и досаду, подыскивая верные слова для вопросов. Правила не менялись, Мать Снов и Теней не принимала смены вопросов, не отвечала на них, если отказала раз. - Моя подруга, дочь ярла Бьёрмунда, просила спросить. Она полюбила моего брата. Он… он равнодушен к ней, но она хотела бы знать, что её ждёт. И… я. Я тоже. Негромкий смех оборвал слова, косточки посыпались на траву из ладоней хозяйки дома из костей. Сеана ниже опустила голову и скомкала подол вывернутого наизнанку кафтана из тонкой шерсти. - Прости, если глупый вопрос. Она просила, но никогда не сможет прийти сама. Если… если вдруг это не тот вопрос, я… - Не бывает не тех вопросов. Я смеюсь, потому что давно ради такого никто не приходил к трещине и не смотрел в глаза моего дома. Неужто все гадания со свечами и венками не сбылись, и заговорённые подарки не помогли? - Не знаю, матушка. – Сеана отвечала честно, не пытаясь кривить душой перед видевшим её насквозь существом. Она догадывалась, что Вельда заговаривала пояс и чашу, что дарила раньше, но даже в своих мыслях молчала об этом. Отчасти в смутной надежде на то, что хоть что-то заставит брата снова жить. - Я… я хотела бы, чтобы всем стало лучше. Но знаю, что не всё возможно. И передам тот ответ, который ты дашь. Чёрная тень склонилась к рассыпанным косточкам, волной волос укрывая от взгляда девушки. - Горе брата твоего, который тебе не брат, скоро закончится. День короче стать не успеет, как боль его улетит вместе с птицами. Ты не спрашивала, но я отвечу, потому что всё связано воедино. А что до подруги твоей, её брата и ваших дел сердечных… В один день вас повенчают море, солнце и сталь. Щедро одарят вас ваши суженые. Волосы её будут в янтаре и жемчуге, руки твои - в серебре, в дар тебе будут морская соль, каменный дом и собака на цепи. Весь город погуляет на празднике, долго будут детям своим о нём рассказывать. Голос замолк, и в тишине приграничного леса единственным звуком остался только стук собственного сердца в ушах. Сеана подняла голову и недоверчиво взглянула в глаза Матери Снов и Теней, не до конца веря в услышанное, ища и не находя в её словах обещание неудачи. - Больше не скажу ничего. Мало дней осталось, всё сама увидишь. Закончу твой амулет – и пойдёшь. У вас рассветёт уже скоро, на заре выйдешь из леса. – Взгляд выцветших до лунной белизны глаз возвратился к косточкам и свитым с тонкой жилой волоскам, пальцы затанцевали вокруг них, сплетая воедино. Сеана сидела молча, протянув руки к костру и не чувствуя жара. Улыбка, чуждая этому месту, растягивала губы, и девушка не пыталась её прятать. Деревенские знахари и ворожеи, не видевшие истинного края мира, наказывали после гадания уходить, не показывая счастья, чтобы по дороге не украли завистливые к смертным духи, но Мать Снов и Теней была другой. Она не гадала, полагаясь на ненадёжное благоволение духов, она заглядывала на самую изнанку, где человеческие судьбы и пути сплетались в бесконечную паутину, и оттуда черпала ответы. Ответы, которые не могли не сбыться, будучи произнесёнными. Слова, связанные с изнанкой, всегда таили в себе силу. «Мы видим страшные сны» - первое признание было общим на двоих, как кровать и игрушки, как девять месяцев в утробе матери. Сеана не помнила, кто это сказал. В начале жизни они не слишком отделяли себя друг от друга, сливаясь где-то за пределами мыслей, на зыбкой границе снов. Она помнила, как мать потом долго читала заговоры над их кроватью, бледными пальцами связывала куколок из сон-травы и серебристой коры священной ивы. Как пела протяжную колыбельную про рыскающего в темноте и холоде волка, что приходит к тем, кто не спит. Они не боялись волка, видя во сне более страшные вещи, но старались притвориться спящими, чтобы не тревожить мать. Она помнила, как хмурился всегда отстранённый отец, вскоре переставший замечать их, как будто бы они уже выпали из мира живых. Отводили взгляд и светловолосые люди с одинаково широкими скулами, родня матери, приезжавшие за товаром по осени и через силу переступавшие порог их дома. Мать, всегда тихая, в дни приезда этих людей выцветала, будто пыталась стать невидимой, и они замолкали тоже. Старались не выходить лишний раз из комнаты, без слов обмениваясь страхами и догадками. Сеана помнила и седеющего человека, что приходился кем-то отцу. Он приезжал часто, дарил безделушки и кукол и один внимал рассказам про ночные кошмары без суеверного ужаса в нездешних карих глазах. В последний раз он приехал и подарил матери золотые монеты и слёзы, а ей - медное зеркальце, как будто бы выменял на подарки то, что забрал. С того дня не с кем стало делить мысли и страхи, а по осени, когда отец ушёл и не вернулся, страхов прибавилось и по эту сторону сна. - Матушка… - Сеана подняла голову к тёмной фигуре на фоне костяного дома. – Я знаю, что не могу спросить сейчас… - И потом тоже. – Мать Снов и Теней посмотрела на неё, сощурив глаза, вслепую сплетая жилы и волосы вокруг оплавленной кости. – Ты уже спросила всё, что хотела знать. И больше не придёшь. Захочешь, но не сможешь. Будешь искать ответы сама. Сеана умолкла и кивнула, не смея больше говорить, помня о том, что каждое произнесённое здесь слово сбудется. Она подставила голову, когда Мать Снов и Теней накинула ей на шею амулет и негромко прошептала слова благодарности и прощания. Беззвучно поднялась и, оседлав Незабудку, покинула поляну до того, как Мать Снов и Теней поднесла череп азоги к стене дома. Она не видела, но знала, что принесённые в дар черепа врастают в стены так же легко, как берёзы пускают корни на крытых дёрном крышах. Она не смела спросить ни у хозяйки дома, ни у Кэддара, ни у себя самой, как это происходит, как не спрашивала о происхождении жил и костей, из которых Мать Снов и Теней плела её амулеты. Как не спрашивала, почему своды костяного дома похожи на чьи-то исполинские рёбра, вросшие в замшелую землю. Она знала, что ответы на вопросы лежат там же, где и истоки её снов, вдали от безбедной человеческой жизни, которая теперь стала близка, как никогда.