С моей смертью покончено

      Уже предрассветная синева светит через окно, когда собака начинает скулить возле двери, чтобы ее выпустили. Дориан высвобождается из кольца рук Каллена и встает, чтобы сопроводить зверюгу, ему тоже нужно помочиться.       Тонкий туман окутывает деревья, влага от дождя медленно испаряется с восходом солнца. Пение птиц звучит сладко и ярко, и он остается во дворе подольше, чтобы им насладиться. В былые времена, должно быть, это было прекрасным местом для жизни. Чересчур сельское и отдаленное от цивилизации, на его вкус, если вспоминать о моментах, когда можно было бы отдавать предпочтение городам. Разве что приезжать сюда в редкие выходные, но это для тех, кто любит природу…       Собака гавкает, единожды.       Вены Дориана сковывает льдом. Он оставил лом внутри. Павус начинает пятиться к двери дома, тая надежду, что Канюк снова появится из подлеска.       Слышны раздающиеся эхом шаги — Каллен становится позади него, прижав ладонь к раненому боку.       — Где?       — Вон там, — замолкает Дориан, указывая на западное поле, где видны очертания крыши то ли сарая, то ли хлева.       На несколько мгновений они застыли, готовые рвануть внутрь, схватить оружие и все забаррикадировать. Со стороны поля туман рассекает резкий визг. Пальцами Дориан хватает Каллена за футболку и тянет в дом.       — Зараженные, — говорит он.       Но Каллен упирается лбом и не сдвигается с места. Когда Дориан в замешательстве поворачивается, чтобы взглянуть на него, уголки его верхней со шрамом губы приподнимаются в улыбке. Вдали слышен очередной визг, на этот раз тише.       — Не зараженные, — говорит Каллен, взяв Дориана за руку и направившись к звуку. — Лошади.       Лошадиное ржание. Точно, ржание. Он тяжело вздыхает и осторожно следует за ним, пока они движутся сквозь деревья, дойдя до места, где часть деревянного забора прогнила в труху. Канюк ложится в высокую траву — гены его пастушьей династии просвечивают так же ясно, как веснушки на его носу — и крадется к трем лошадкам: двух больших особей и маленького годовалого детеныша. Похоже, они ему не доверяют, но и не совсем напуганы. Точно не приняли за волка. Их уши стоят торчком, когда они замечают Каллена, одна из лошадей фыркает.       — Аккуратно, — говорит Каллен, указывая Дориану подойти к части забора, которая все еще не развалилась. Они опираются на нее, наблюдая за животными. Канюк виляет хвостом, словно думает, что перед ним — большие, странные собаки, с которыми он может поиграть, но как только он подходит слишком близко, одна из лошадей фырчит, и кобель даёт дёру, прежде чем Каллен попытался свистнуть.       Лошади степенно уходят пастись на зеленых пастбищах, подальше от посторонних глаз.       — Интересно, смогли бы мы привести вас, если бы были осторожны, — бормочет Каллен. — На самом деле они даже не дикие, они просто… несколько лет были на воле.       — Учитывая, как я на данный момент отношусь к странным людям, приближающимся так ко мне, — говорит Дориан, отступая от забора и смахивая с рук щепки трухлявого дерева, — сомневаюсь, что они были бы слишком сговорчивыми.       Печаль испещряет лоб морщинками над густыми бровями Каллена.       — Возможно. — Он вытирает нос подушечкой большого пальца. — В любом случае, у меня нет узды.       — И шляпы тоже нет, — напоминает ему Дориан. «Стэтсон» стал потерей при побеге из сарая.       — Точно, — смеясь, Каллен качает головой. — Вот черт. Хорошая же была шляпа…       Канюк перепрыгивает через забор, чтобы привлечь их внимание. Какую бы травму ни нанесли ему охотники, он выздоровел. Бодр и в здравом уме. Собакам не хватает необходимых навыков мышления, чтобы уловить последствия апокалипсиса, и будь они прокляты, если они от этого не выигрывают. Счастливое животное башкой врывается в густую траву и через несколько мгновений бросается в погоню за выгнанным из нее кроликом.       Они возвращаются в дом, где Дориан готовит соляной компресс для раны Каллена.       Из-за сада и кладовой они решают остаться на несколько дней. Ручей — хорошее дополнение ко всему прочему: Дориан каждый вечер перед закатом нагревает воду, чтобы они оба могли обмыться из небольшой миски и кувшина. Он до сих пор не может осознать, как же хорошо быть чистым. Еще труднее поверить, как он привык к тому, что постоянно немытый и грязный. Чувствуя угрызения совести, они переставляют часть мебели, чтобы заблокировать входную дверь, и кое-где укрепляют оборону вокруг дома дополнительными досками, найденными в подвале. Удовлетворенные тем, что их усилия позволят избежать большинства угроз, они приступают к важной работе — отдыху.       Каллен много спит. Его бок заживает хорошо, но не идеально. Подсобляют приемы твердой пищи дважды в день, а также покой и омовение раны, но она все еще остается красной по краям, досаждая ему. Ничего опасного для жизни, но лучше перестраховаться и быть предельно аккуратным.       Да вот, по-видимому, не настолько аккуратным, чтобы он не прижимался к Дориану ночью, чтобы они не лежали вместе в медленные золотые часы позднего вечера, дремали обнаженными друг на друге, слишком горячие, но не желающие расставаться.       — Когда это произошло? — спрашивает Дориан однажды вечером, когда они сидели бок о бок на матрасе после ванны. Под пальцами он прочерчивает бледный шрам на внутренней стороне левого плеча Каллена, и такую же едва заметную полоску вдоль его ребер чуть ниже подмышки — рубцы со временем стали гладкими.       Каллен поворачивает голову через плечо, чтобы взглянуть на него.       — Через пару лет после начала Вспышки. Я слышал, что одна или две зоны набирали людей, если те подписались на военную службу. Похоже, у них кончились пушечное мясо для патрулей. Но я был голоден и подумал, что было бы неплохо… — Он пожимает плечами. — Когда я приехал, они уже набрали свою квоту. Короче говоря, то, что ты видишь — результат вежливой просьбы, чтобы тебя пустили в зону карантина. Козел чуть не снес мне руку…       — Ублюдки. — Зажило все неплохо, судя по тому, что видел Дориан. Рубцы минимальны, что говорит о том, что за раной хорошо ухаживали. — Кто тебя залатал?       Он выдыхает через приоткрытые губы.       — Цикады. Нашли меня в паре километров от заградительной стены, истекающего кровью. Их док привел меня в порядок, сказал, что у них мне будет место.       — И ты остался?       Серебряная цепочка на его шее резко контрастирует с веснушчатой кожей обнаженной спины.       — Да.       — Но затем ушел вновь.       Каллен сдвигается, прикрывает порез на боку ладонью. Проверяет боль.        -…да, ушел.       Если он спросит почему, то не получит ответов. Он научился узнавать по положению плеч Каллена, когда мужчина упрямился, и что и происходило прямо сейчас. У него были догадки, но, если честно, это не имеет большого значения. Произошло что-то плохое, погибли люди. Подробности того, как и почему всегда разные, но правда всегда одна. Что бы ни случилось с кем-либо из них, теперь они здесь вдвоем. Обнаженные, в глуши, заперлись в уютном ранчо где-то в двух шагах к востоку от Скалистых гор.       Тихо. Пыльные каскады опадают сквозь последние лучи солнца. Каллен поворачивается в его объятиях, на мгновение становится на колени и кладет мозолистую руку Дориану на бедро. И они растягиваются на матрасе, целуются, погружаясь в медленное тягучее блаженство. Торопиться некуда. Спустя несколько минут непрерывной возни, которой достаточно, чтобы покрыться потом, Дориан может сказать, что Каллен уже на взводе, поэтому сплевывает на руку, просовывает ее между ними, чтобы обхватить пульсирующий член мужчины и довести его до разрядки. Каллена не нужно просить дважды. Тяжело дыша Дориану в шею, он напрягается, и кончает в стоическом молчании, исключая пару резких вдохов. Дориан на мгновение замирает, наслаждаясь чарующими вздохами и тем, как расслабляется под ним доселе напряженное тело Каллена. После, принимается за себя. Как только Каллен приходит в себя, он помогает, зажав одну руку между ног Дориана, лаская его яички и костяшками задевая чувствительную внутреннюю сторону бедра.       Он кончает не так тихо, как Каллен, но не намного — только несколько тихих звуков тихонько вырываются из его горла. Он давно не чувствовал себя в безопасности, чтобы чувствовать себя хорошо. Годы с тех пор, как он мог лежать с любовником и наслаждаться ощущениями после секса. В конце концов, Каллен тянется к их банным полотенцам, они счищают сперму, а затем засыпают. Но когда шевелятся, чтобы получше улечься, то начинаются целоваться, и все повторяется вновь.       Изнуренный, пытаясь отдышаться, Каллен наполовину распластывается на Дориане, лежа на левом боку.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Дориан, касаясь места рядом со швами.       — М-м. Нормально, — доносится стандартный ответ, пьяный от эндорфина.       Дориан похлопывает его по боку.       — Он все еще немного красный. Я собираюсь срезать немного лаванды во дворе и приготовить тебе припарку, — говорит он ему.       Он чувствует, как Каллен усмехается, не меньше, чем слышит.       — Знаю, знаю. Но это действительно поможет.       Утром, когда они решают уехать, грозит дождь над пастбищами на востоке. Дориан подъезжает к дому на джипе, они загружают остатки припасов в кузов вместе с собакой и отправляются в путь.       — Хотел бы я снова увидеть тех лошадей, — говорит Каллен с пассажирского сиденья, обрамленный размытыми деревьями по другую сторону окна.       Дориан кладет руку ему на бедро и легонько сжимает его.