Солнце в зените

      Вэй Ин просыпается среди ночи.       Стоящая вокруг тишина — приятная, нежная, немного сонная, — прерывается мерным стуком капель о крышу, таких едва тихих, что и не заметишь поначалу. Вэй Ин еще находится на грани сна и яви, прислушиваясь к едва различимому и мерному звуку, словно бы колыбельная, но когда сквозь сладкую негу сна прорывается очередное смутное чувство, то все же просыпается.       Сначала не понимает — ворочается на постели, сминая под собой простыни, хмурится, вздыхая невольно и как-то томно-обреченно. Чувство внутри него растет, погружая сознание в легкое непонимание, скребется осторожно и немного робко, будто боится, что не пустят на порог. Он силится найти причину столь явного беспокойства, но никак не может — сознание просыпается очень неохотно, а тело и вовсе расслабленно настолько, что любое движение дается с трудом.       Вэй Ин зевает — широко, открыв рот до неприличия, и хорошо, что не видит спящий рядом с ним Лань Чжань, иначе Вэй Ину вновь стало бы немного стыдно, самую малость, конечно же, но этого бы хватило. Он кутается в сползшее одеяло, подтягивая его до самого подбородка, переворачивается на живот, стараясь прижаться к теплому боку Лань Чжаня, и только тогда до него все же доходит: холодно.       Очень необычно.       Он шарит рукой по остывшим простыням, и когда ладонь не натыкается на препятствие, то открывает глаза тут же, широко-широко распахнув; сон сходит быстрым речным потоком, Вэй Ин щурится, пытаясь разглядеть в почти рассветных сумерках очертания чужого тела, но ничего — в цзинши никого, кроме него.       Очень и очень странно.       Лань Чжань никогда не просыпается посреди ночи –исключения, когда Вэй Ин будит его своими кошмарами, но это время давно прошло. Поэтому Вэй Ин, пытаясь заглушить внутри вспыхнувшее чувство легкой, еще не успевшей пустить корни, тревоги, поднимается с постели и как есть — разморенный, с растрепавшимися волосами, в исподнем, — бредет на выход в поисках, по пути все же пытаясь всунуть себя в верхнее одеяние. Ведь если случилось нечто требующее того, что Лань Чжаня разбудили среди ночи, нарушив как минимум одно из этих скучных правил, то ему стоит выглядеть прилично перед стариком Ланем, иначе того хватит удар, когда Вэй Ин окажется на пороге минши.       Другой вопрос: почему Лань Чжань не разбудил его?       Неужели, по-настоящему что-то ужасное, раз тот ушел впопыхах: найдя, наконец, собственные сапоги, Вэй Ин замечает, что одно из верхних одеяний Лань Ванцзи на прежнем месте, никак не тронутое.       Чувство в груди усиливается, сдавливая и сдавливая легкие, и Вэй Ин задыхается. Бросает попытки выглядеть прилично, — да кому оно вообще сдалось, а? — переступает порог, выходя наружу — свежий, прохладный воздух дождя заставляет его застыть на половине пути.       Вэй Ин невольно вдыхает; капли теплой влаги попадают ему на нос и за шиворот, но кажется он не замечает, оставаясь неподвижной статуей, уцепившей взором очертания застывшей фигуры чуть левее.       Вэй Ин вдыхает — природный аромат дождя оседает приятной тяжестью в груди, заставляя все его тело насытиться мерным и плавным ощущением легкости; он окутывает его всего, словно бы обнимает за плечи и подталкивает вперед — Вэй Ин, наконец совладав с дыханием, делает робкий шаг, едва слышный в этих предрассветных сумерках.       Лань Чжань сидит всего в нескольких шагах от порога, и глаза его — светлые и чистые, как горный родник, — сейчас прикрыты. Солнце еще не встало, и поэтому его лицо в обрамлении чуть спутанных ото сна волос кажется сейчас необычайно уязвимым.       Вэй Ин улыбается, нежно, искренне, и тревога отступает. Вместо нее на месте расцветает ни с чем несравнимая тихая радость — плетет и плетет дивные узоры в сердце, оплетая крепкими стеблями, заставляя его судорожно выдохнуть и привлечь к себе внимание.       — Вэй Ин.       Комок невысказанных чувств мешает ему говорить, он промаргивается, отряхивая капли с волос — они остаются у него в руке холодной влагой, которую Вэй Ин тут уже утирает об одеяние; Лань Чжань смотрит на него, ожидая ответа, немного вопросительно и расстроенно — это не видно, но не для самого Вэй Ина.       — Почему ты не спишь, Лань Чжань? — спрашивает он, подходя ближе. Садится рядом, касаясь чужого плеча, и даже сквозь ткань ощущает, насколько тот холодный. Наваливается тут же, поворачивает голову, всматриваясь в красивое лицо, и замирает.       Замирает — невозможно говорить: крохотные прозрачные бусины воды на темных волосах, словно нанизанные на нить жемчужины, — выглядят красиво, притягательно, и Вэй Ин заворожен настолько, что машинально тянет к ним руку. Касается осторожно, едва-едва, но все равно губительно для столь прекрасной картины — капли исчезают, едва почувствовав чужое тепло, растворяясь в волосах.       Отчего-то он чувствует разочарование. Невесомое и едва осязаемое, но оно заставляет уголки губ опуститься, и Вэй Ин невольно для самого себя поспешно выпаливает:       — Прости, — тихо говорит он, все же совладав с голосом. Он немного хриплый ото сна, щекочет горло сухостью, и немного резок.       Лань Чжань ничего не отвечает, осторожно касаясь его ладоней своими. Они, наверное, сейчас выглядят нелепо и необычно, но кому какое дело, если честно — уж Вэй Ину точно все равно, но вот Лань Чжань…       — Ты замерзнешь, — слышит он, едва уловимо. — Иди в постель.       — Мы пойдем вместе.       Иногда он не может сказать, кто из них двоих более упрям: Лань Чжань в своей заботе может, конечно, и выглядит все еще немного необычно и непривычно для самого Вэй Ина, но и сам Вэй Усянь точно такой же — если уж что-то решил, то не отступит.       Поэтому резко поднимается, молча и ничего не спрашивая — почему-то сейчас ему кажется, что слова лишь могут помешать и разрушить тонкую грань родившегося этой ночью некого очарования.       Лань Чжань следит за ним будто бы равнодушным взглядом, но все же Вэй Ин может различить, как едва заметно тот напрягается. Словно скрывает что-то от него, Вэй Ина, и мысль, проскользнувшая так стремительно в его голове, заставляет Вэй Ина чуть нахмуриться.       Вновь внутри него оживает чувство неуловимой и необоснованной тревоги. Он пытается поймать его, удержать в руках, потому что это же Лань Чжань, он бы не стал ничего скрывать от него, больше нет, они обещали друг другу той ночью три года назад и не нарушали этого обещания с тех пор.       Вэй Усянь переводит дыхание, облизывает пересохшие вмиг губы, ощущая на них привкус дождя. Тот словно бы не замечает никого вокруг — стучит по крышам, половицам, размеренно проникая в каждую частичку всего сущего, задевая их особо крупными каплями, отчего одеяние становится влажным.       — Ты простудишься, — упрямо звучит голос Вэй Ина, когда Лань Чжань отводит от него взгляд, говоря тихое: «я скоро приду». — Пойдем вместе.       Что-то подсказывает ему, что оставить сейчас Лань Чжаня одного — не лучшее решение. Но тот явно не скажет, почему проснулся посреди ночи и вышел на улицу, погруженный в собственные мысли. И не потому что это вопрос доверия, нет — Лань Чжань выше этого, он просто не будет излишне волновать, беспокоясь о чужом благополучии больше своего. Но дело в том, что они — не чужие друг другу люди, уже точно нет, и никогда ими не были, но есть у Лань Чжаня все же эта черта, как и у самого Вэй Ина, делающая их еще ближе друг к другу и такими похожими — заботиться о близких, в ущерб себе.       Мысль об этом не дает ему сейчас отступить. Иногда он действительно понимает, что Лань Чжаню нужно время побыть одному — самому Вэй Ину оно нужно куда чаще, чтобы привыкнуть к тому, что больше не одинок, — но сейчас в дождливой тишине что-то шепчет ему, настойчиво теребит в душе что-то, никак не имеющее названия: нельзя.       Вэй Ин аккуратно и бережно касается заледеневших рук. Лань Чжань прячет их тут же, пытаясь уйти от контакта, сжимает кулаки на коленях лишь сильнее. У Вэй Ина замирает сердце, пропуская удар, а потом он перехватывает сжатые ладони осторожно, будто самую важную драгоценность.       Он смотрит в светлые глаза напротив, всматривается в чуть расширенный зрачок, тянет на себя, и Лань Чжань поднимается, расслабляясь от мягких и неспешных прикосновений — Вэй Ин гладит его ладони подушечками пальцев, шепча одними губами простое «все хорошо», а потом Лань Чжань разжимает одну руку.       — Лань Чжань! — охает Вэй Усянь, всматриваясь в отблески нагретого в ладони металла. Чуть темного, с крохотными потертостями в незамысловатом узоре. — Это…       — Это принадлежало моей матери, — спокойно говорит Лань Ванцзи. И есть в его голосе что-то такое, заставляющее Вэй Ина поднять взгляд и тихо выдохнуть.       Ну, конечно. Теперь ему понятно столь необычное поведение своего супруга. И пусть они не обсуждали, но все эти три года Вэй Ину не нужно подтверждение этого статуса. Как и не нужно и Лань Чжаню.       — Ты думал о ней, — грустная улыбка посещает его губы. — Поэтому и проснулся, да?       Лань Ванцзи не отвечает. Но то, как начинают алеть кончики его ушей, а ладони дрожать — говорит о многом. Вэй Ин возобновляет поглаживания, сжимая ободряюще. Едва-едва, практически незаметно. Затем он подносит руки Лань Чжаня к своим глазам и все так же осторожно, спрашивая разрешение одними глазами, аккуратно высвобождает сжатую тонкими пальцами вещь.       Лань Чжань по-прежнему молчит. Наблюдает за ним, и в его взгляде нет ни капли страха или же какой-то похожей эмоции — лишь чистое спокойствие, словно он уже давно для себя все решил.       Вэй Ину любопытно. Но он понимает, что подобное может быть неуместно — отношение Лань Чжаня к матери очень тонкая и хрупкая тема, которую они затронули лишь однажды.       Тогда тоже шел дождь, было пасмурно и сыро. Они находят приют в одном из постоялых домов Юньмэна, уставшие после ночной охоты и длительного пути. Лань Чжань кутает его в одеяло, пытаясь согреть — отчего-то хрупкое тело Мо Сюаньюя все постоянно мерзнет, будто бы охваченное недугом. Вэй Ин греет руки о теплую чашку чая, благородно улыбается и вспоминает, как шицзе делала ему согревающий отвар каждый раз, когда он еще мальчишкой точно так же мерз. И у него невольно вырываются воспоминания, Вэй Ин говорит и говорит, словно бы плотину прорвало, и никак не остановить эти стремительные воды. И когда заканчивается его поток воспоминаний, болезненных и немного горько-радостных, то Лань Чжань обнимает его за плечи, прямо поверх одеяла, абсолютно не раздевшись, и тоже, тихо-тихо, почти неслышно, говорит.       Она была удивительной, говорит Лань Чжань, и Вэй Ин согласно кивает, понимая, стискивая уже согревшимися пальцами его плечи. Слушает и слушает, запоминая и впитывая в себя все эмоции, что чувствует собственным сердцем. Оно то замирает в звучании ровного голоса, очарованное настолько сильно, что не имеет возможности пустить кровь по венам-сосудам, то заполошно бьется, готовое выскочить из его груди.       Она бы была счастлива познакомиться с тобой, слышит он спустя, кажется, вечность, когда Лань Чжань замолкает, и в тиши этой крохотной комнаты слышно лишь их дыхание. Вэй Ин думает: «Я тоже, ты не представляешь, как я был бы счастлив, Лань Чжань», но вместо слов говорит его тело.       Он обнимает Ланя Чжаня за плечи сильнее, распахивает одеяло, укутывая их обоих, а потом, едва слышно выдохнув, робко касается его щек чуть дрожащими губами. И ничего более, лишь это касание, нежное настолько, что время вокруг них застывает восковой свечой и остается так до самого утра.       Время застывает и сейчас, когда Вэй Ин, держащий в руках явно чужую вещь, наконец осознает, что это такое.       Обычная, ничем не примечательная заколка.Таких не носят в Гусу — адепты этого Ордена привычны к другим украшениям, и подобная вещь могла действительно принадлежать только той, которая никак не имела отношения к этому клану.       Резьба узора плавная, совсем простая — подобные делают на рынках в самых бедных лавочках; Вэй Ин однажды покупал подобную кому-то из Вэней, или быть может не совсем такую же, но похожую — все же память иногда играет с ним злую шутку.       Вэй Ин стискивает пальцы, промаргиваясь — дождь усиливается, становится косым, и его немного холодные капли попадают ему на лицо, волосы, шею. Он чуть морщится, ощущая, как капли стекают по щекам, шмыгает носом и прокашливается:       — Я бы хотел познакомиться с ней, — искренне говорит он Лань Чжаню, стискивая его пальцы свободной рукой. Они уже согрелись, совсем не дрожат, и Вэй Ин тянет его за собой обратно в цзинши — до рассвета еще немного, но им хватит если не на сон, то хотя бы на тихое и безмолвное молчание.       Лань Чжань послушно идет следом, почти неслышно, но Вэй Ин чувствует его всем своим телом, каждой частичкой, и внутри снова появляется чувство тепла и невыносимой нежности. Оно заполняет всего Вэй Ина до самых краев, как кувшин с вином или же водой, переливается через край, заставляя его во все той же размеренной дождем тиши усадить Лань Чжаня на постель, стащить с него влажные одежды и подойти к шкафу, чтобы найти сухие.       Движения его неторопливые, плавные и нисколько не смущающие — Лань Чжань бы сделал для него тоже самое, не робея ни на минуты. Но сам он сейчас — застывший, замерший и задержавший дыхание, смущенный; Вэй Ин касается его бережно, мягко поглаживая, и в этой простой ласке, кажется, сейчас сосредоточена все, что Вэй Ин готов ему отдать.       И, возможно, даже больше.       Дождь по-прежнему стучит по крыше, — кап-кап-кап — через открытую дверь в цзинши робко проникает густой и насыщенный аромат после дождя, и Вэй Ин, вдыхая его полной грудью, прикрывает глаза; ночь неспешно уходит, уступая право новому дню, и он впервые за долгое-долгое время рад, что проснулся.       …утром Лань Сычжуй заметит на его губах абсолютно счастливую улыбку, а в глазах приемного отца — ничем не прикрытую радость; заколка в волосах Вэй Ина смотрится немного непривычно, но правильно.              

Я обещал, что заколка окажется в любящих руках.