Солнце в зените

      Урок физической культуры, наверное, для Ван Ибо, ученика первого года обучения старшей школы, является одним из самых любимых. Скорее всего, дело все в том, что их учитель слишком стар для того, чтобы нормально преподавать, поэтому любезно предоставляет все полтора часа занятий для «самообучения», аргументируя тем, что у них получится намного лучше, чем он, старый и немощный, с радикулитом, будет стоять у них над душой и наблюдать, как весь класс Ибо выполняет упражнения.       Обычно это время сам Ибо проводит на теннисной площадке. Туда мало кто захаживает — его одноклассники, на самом-то деле, и вовсе ничем не занимаются, предпочитая прохлаждаться где-нибудь на территории стадиона.       Теннис, как и любой другой вид спорта, успокаивает Ибо. Он, правда, только самоучка, но держать в руках ракетку умеет хорошо и отбивает подачи явно лучше всех в школе.       По крайней мере, так говорят. Но сам он, конечно же, не проверял и проверять не собирается.       Но сегодня ему почему-то совершенно не хочется настраиваться на игру. Тело вялое, заторможенное и немного сонное — солнце припекает слишком сильно, Ибо забыл взять с собой воды, поэтому не слишком сильно задерживается на корте, сыграв только один сет.       Чужие ноги Ван Ибо замечает сразу.       Он ставит корзину с теннисными мячами на почти расплавленный асфальт — в этом году июнь выдается невыносимо жарким, удушливым, практически без дождей, — поправляет съехавшую с головы бейсболку, заправляя светлые волосы за уши, и прищуривается.       Это, определенно, чужие ноги.       Бледные, обтянутые светлыми гольфами, икры, острые коленки, — Ибо замечает несколько крупных синяков под ними, уже почти сошедших, — скрытые синим хлопком школьных шорт бедра и — небеса всемогущие! –ягодицы. Маленькие, округлые такие ягодицы.       Ван Ибо выдыхает — жарко, градусов, наверное, под сорок, от выступающего пота футболка липнет к телу, задняя часть шеи взмокла, и Ибо, быстро отводящий взгляд от чужих ног, — он смотрит только на ноги, понятно? И нисколько не выше, — проводит по ней рукой, собирая волосы в маленький хвостик.       Чертовски красивые ноги, надо заметить.       Как раз сейчас шевелящиеся, чуть дергающиеся и напрягающиеся, и Ибо делает шаг вперед, пытаясь рассмотреть чем так занят хозяин этих самых невероятно красивых ног.       За зданием одной из раздевалок обычно старшеклассники устраивают что-то в виде тайного места: сюда можно привести девушку, чтобы потискаться, — Ибо передергивает от отвращения, стоит только представить, как чужие руки будут касаться его, а мягкая девичья грудь прижмется так сильно, что не хватит воздуха; тут спокойно можно пропустить так нелюбимый урок — Ибо сам пару раз сбегал с ненавистной истории и литературы, не в силах терпеть монотонный бубнеж учителя Хана; еще в этом месте можно в тайне покурить — Ибо видел, как несколько ребят из его класса в обеденный перерыв, нисколько не смущаясь своего занятия, выкуривают практически половину пачки каких-то дешевых сигарет, а потом заедают все это мятными леденцами.       Но, кажется, что сейчас в этом месте происходит совершенно не то, что обычно. Ибо не слышит ни неприятного запаха, ни чужих томных вздохов, ни девичьего кокетства, — тишина. И вряд ли вероятно, что решивший прогулять урок ученик захочет проводить время на асфальте — как минимум, запачкается.       Так что, подстрекаемый исключительно любопытством, Ибо решительно заходит за угол, чуть не спотыкаясь об эти самые ноги — словно бы чувствуя, что уже не один, хозяин ног чуть поджимает их, преграждая Ван Ибо путь.       Конечно же, не подозревающей о такой подставе Ибо, не удержав равновесия, падает сверху, прямо на эти ноги — будь они уже неладны! — ударяясь локтем об горячий асфальт. И об острые коленки, да.       — Ай!       Острая вспышка боли невольно вызывает слезы, Ибо шмыгает носом, сжимая ладонь…       … на чужой груди.       Хорошо, что плоская, мелькает мысль в его голове. Не девчонка.       Воздух вокруг горячий, искрится и сгущается, сердце Ван Ибо сбивается с ритма, пропускает удар за ударом, трепещет нежно и робко, и когда Ибо вдыхает теплый воздух, он обжигает легкие так сильно, что с губ срывается тихий и судорожный звук.       Ладонь жжется даже сквозь запыленную форменную рубашку, грудь под ней вздымается прямо в унисон с дыханием Ибо — чуть прерывисто, поспешно. Под пальцами, словно резонируя удар в удар с сердцем Ибо, ощутимо бьется чужое сердце.       Ох, думает Ибо, поднимая взгляд выше и чувствуя ответную дрожь, ох.       Кажется, эта родинка под губой будет сниться ему теперь постоянно. Крохотная, совсем точечкой, она напоминает ему маленькую пуговку шоколада на любимых воздушных пирожных — тоже хочется слизать побыстрее, почувствовать, действительно ли она сладкая или же только кажется?       Ван Ибо тот еще сладкоежка.       — Привет?       Ибо поспешно облизывается, переводит чуть заторможенный и потерянный взгляд — чужие глаза следят за ним пристально, чуть сощурившись, — выше, на чуть розоватые губы, и как-то все становится в миг маленьким и крохотным, сужаясь вокруг них плотным кольцом; дышать бы, дышать бы.       Это неловко.       Ибо не понимает отчего такая реакция. Смущение внутри рвется вырваться наружу, он поспешно поднимается, отряхивая пыль с форменных спортивок и смотря куда угодно, но только не на поднявшегося вслед за Ибо парня.       Как же он попал, думается ему, как же он чертовски попал.       И пропал одновременно.       Напротив него, наконец, поднявшись, но согнувшись, дабы отряхнуть пыль с коленок — Ибо цепляется невольно за них взглядом, случайно, просто больше уже некуда смотреть, ничего такого, да, — ученик старше самого Ибо на два года обучения. Его улыбку Ван Ибо может узнать из тысячи других — светлая, невыразимо теплая, она будто бы продолжение палящего солнца, чьи лучи заставляют Ван Ибо морщиться и невольно улыбаться в ответ.       Улыбка, озаряющая целый мир, удивительная, прекрасная настолько, что внутри вновь попавшего в ее плен Ван Ибо разливается теплое, нежное чувство. Обволакивает и несет по волнам, и от подобного ощущения чуткости и эфемерной свободы, в голове проносятся мысли — хаотичные, словно бы осиный рой, они меняют поведение Ибо, выставляя его каждый раз каким-то глупцом или же грубияном.       Совершенно неуместное, между прочим, ощущение.       Совершенно недопустимое.       — Ибо?       Нотки беспокойства в чужом голосе заставляют его моргнуть, сбросить пелену легкого наваждения с глаз; посреди застывшей тишины вдруг раздается пронзительный и оглушающий школьный звонок, и Ибо, вздрогнув от неожиданности, выпаливает:       — Чего раскидываешься конечностями? Лишние?       — Прости. Я тут случайно… кое-чем занимался. Прости, что так получилось.       Старший ученик Сяо — Сяо Чжань, Чжань-гэ, Ибо, ты погляди какой красавчик, перевелся к нам несколько дней назад, пока ты был на своих дурацких соревнованиях, — огорчается. Это видно по его лицу так отчетливо, что Ибо немного стыдно за свои слова.       Он уже было открывает рот для извинений, но, кажется, сегодня все идет не так, как нужно, и Ибо, будто бы позабывший все вежливые реплики на свете на всех известных ему языках, лишь выпаливает:       — В следующий раз занимайся своими грязными делами в другом месте. Это школьный двор.       — Что?       — Что слышал, — бурчит Ибо. Кусает губы, зачем-то лезет стянуть с себя бейсболку — влажные, чуть спутанные волосы лезут тут же в глаза, закрывая на время от реальности; Сяо Чжань издает какой-то глухой звук, и Ибо, окончательно растерявшийся, все же находит в себе силы выпалить короткое «Прости».       — Все… в порядке, — глухо звучит чуть выше. Совсем-совсем рядом, прямо над головой. — Я сам виноват.       Становится еще жарче, видимо, солнце решает убить их окончательно — щеки у Ибо опаляет жаром, воздух в легких стремительно кончается, и он опять потеет; невыносимая жара.       Или же это не жара вовсе?       Он поднимает взгляд, и кажется падает в Бездну. Она приветливо распахивает ему свои объятья, тащит на дно, и Ибо, ученик первого года обучения старшей школы, очень сильно старается не развалиться на части и не осыпаться прямо Сяо Чжаню под ноги.       — Сяо Чжань, — представляется он, протягивая ладонь. — Приятно познакомиться.       Я знаю, Ибо очень сильно хочет пожать протянутую руку в ответ, но, кажется, чувств в нем самом настолько много, что он теряет способность двигаться.       Только и может, что думать: я знаю, Сяо Чжань-гэ, Сынён мне все уши прожужжал про тебя, про твои невероятные способности в математике и истории, почему ты вообще здесь лежал, что ты прячешь, Сяо Чжань-гэ, почему мы вообще разговариваем, ты мне нисколько не интересен, почему я так глупо себя чувствую, ну что ты улыбаешься, прекрати, не надо, не улыбайся мне так, Сяо Чжань-гэ?..       Кажущиеся в солнечном свете необыкновенными карамельные глаза смотрят на Ван Ибо с ожиданием. Ему еще видится в них нетерпение, робкое, зыбкое, почти не ощутимое, на грани любопытства и еще чего-то, чему Ибо пока не знает определения.       И это очень и очень странно.       В голове полный хаос, какая-то куча-мала, и как разобраться с охватившими его мыслями, Ибо не имеет ни малейшего понятия.       Но очень хочется.       Прямо до сильного зуда на кончиках пальцев, до вновь прорезавшегося голоса, той самой неловкости, заставляющей его сейчас нервно кусать свои губы, чуть отфыркиваясь — поднимается небольшой ветер, но от него нисколько не легче. Только волосы лезут Ибо в рот, в глаза, и приходиться их снова спрятать под бейсболкой; Сяо Чжань как-то заметно расслабляется, в зрачки в его глазах сужаются, и Ибо сам будто бы, наконец, оживает — протягивает руку, улыбаясь уголками губ.       — Ван Ибо, — говорит он. Чуть щурится от слепящих глаза лучей солнца, и когда Сяо Чжань вздрагивает, ощущая, как Ибо легонько напоследок мажет мизинцем по его запястью, то хитро выдает: — Приятно познакомиться.       В груди сворачивается в теплый комок новое чувство.              

****

             Как-то так получается, что Ван Ибо начинает испытывать чувства.       Робкие, еще совсем неокрепшие, будто бы только-только дающие росток, они поселяются в сердце Ибо прочно, цепляясь тоненькими стеблями за ребра, оплетая их, словно лианы. Дышать они не мешают, но Ибо все равно каждый раз испытывает легкую боль и дискомфорт.       Особенно если в поле его зрения появляется Сяо Чжань.       А старший ученик Сяо Чжань, скорее всего, решает свести Ван Ибо в могилу. Мелькает перед глазами, будто бы весь мир сосредоточился в этом человеке; Ван Ибо сложно.        — О, Ибо, отнеси, пожалуйста, в студенческий совет вот этот журнал, хорошо? –перехватывает его староста класса, впихивая в его руки толстый и увесистый предмет, и Ван Ибо, буркнув что-то себе под нос, устало плетется в перерыве в соседнее здание.       И угадайте, кого в итоге он встречает на пороге?       Сяо Чжань держит в руках большую коробку с десертами и сладостями. Ван Ибо, чуть не столкнувшийся с ним в проеме, недовольно поджимает губы и внутренне стонет — сверху, покрытые сахарной пудрой, на него смотрят, искушая, маленькие ломтики зефира.       Он глубоко вдыхает, запоздало понимая, что пропал: воздух пропитан сладким ванильным ароматом, Ибо дышит им и не может надышаться — разноцветные, различной формы, вкусные и воздушные, они так и просят: съешь нас, съешь, попробуй.       Как же хочется, думает Ибо, как же хочется, что сил никаких нет.       От дикого желания попробовать сладость у Ибо мгновенно скапливается во рту слюна, он даже, кажется, не замечает, как протягивает руку к коробке, пока Сяо Чжань не останавливает его.       — Бо-ди, — укоризненно и немного возмущенно говорит он. — Что ты делаешь?       Ибо не стыдно, он, наверное, даже и не заметил бы, если бы не крепкая хватка на собственном запястье. Она усиливается, становится жесткой, и Ибо, фыркая, переводит взгляд на застывшее в любопытстве лицо.       — Отпусти, — просит, пытаясь вырваться. Не получается, Сяо Чжань держит его по-прежнему крепко, и когда Ибо пытается высвободить руку, то сжимает лишь сильнее.       — Отпусти!       Кожа под чужими пальцами горит и жжется. От нее по всему телу расходятся слабые импульсы, от которых в груди у Ибо, прямо под ребрами, начинает что-то тянуть, разрастаться в трахее дивно-причудливым чувством; Ибо возмущенно открывает рот, готовый выпалить целую тираду возмущений, но у него не получается — Сяо отпускает чужое запястье и , каким-то чудом быстро подцепив зефир из коробки, запихивает его в рот Ван Ибо.       Ибо сглатывает, сжимая губы на сладости. Смотрит и смотрит на издавшего смешок Сяо Чжаня, и все-все слова из головы вылетают — улыбка на чужих губах слишком заразительна, Ибо снова чувствует боль в груди, не в силах смотреть. Отступает назад, потирая запястье и шевеля губами — зефирина шевелится во рту, тает с каждой секундой, и по подбородку Ибо уже течет сладкая слюна.       — Теперь я могу пройти? — интересуется Сяо Чжань, удобнее перебрасывая коробку в руках. Слышится тихий шорох, а воздух снова пропитывается восхитительным ароматом. — Бо-ди?       Хорошо, что у него во рту что-то есть. Ибо просто не уверен, что в этот раз может вырваться из его рта, какие обидные и глупые слова он может произнести. Поэтому что Чжань-гэ, — от простого сокращения чужого имени что-то в животе Ибо сворачивается в тугой ком — явно наученный предыдущим опытом общения, делится с ним, Ван Ибо, сладостью, даже к лучшему.       Меньше проблем.       Наверное, шепчет сознание Ибо, наверное.       Он в ответ лишь молча кивает, пропихивая зефирину в рот и сыто щурясь. Сяо Чжань дарит ему благодарную улыбку, застывает всего на секунду, чтобы сказать:       — Мог бы просто попросить, — а потом протягивает руку к лицу Ибо и, аккуратно прикасаясь, стирает с его подбородка кусочек сладости и слюну. — Сладкоежка.       И если в конце подмигивает, то это, скорее всего, уже воображение самого Ван Ибо, камнем застывшего посреди прохода.       Сердце его при этом, кажется, даже не бьется.       Кажется, проходит целая вечность — всего-то два часа, как показывают школьные часы, — когда Ибо снова может соображать и дышать нормально.       Анализируя свое поведение и поведение Сяо Чжань-гэ, к нему приходит мысль: ну с кем не бывает, ну подумаешь, ничего такого, просто помог, правда, ничего такого…       Пока это не случается снова.       Ибо чувствует себя совершенно разбитым после возвращения с очередных соревнований. Мышцы приятно ноют, и хоть азарт от победы еще не до конца выветрился из организма, но Ибо устал настолько, что даже лишнее шевеление дается с трудом.       Сил не хватает даже на простое переодевание в спортивную форму, не то что на полноценное занятие, и Ибо, решивший хотя бы день дать отдохнуть организму, растекается бесформенной лужей прямо на футбольном поле позади спортзала. Кажется, он успевает задремать на некоторое время, убаюканный пением птиц и тихим шепотом ветра, потому что в следующий раз он открывает глаза от сильной боли, пронзившей голову.       Белая вспышка мелькает стремительно, Ибо ощущает голыми коленками холод, на ощупь определяя футбольный мяч.       Замечательно, черт возьми.        Реальность вокруг расплывается перед ним огромной бесформенной картиной, Ибо силится не слиться с ней — голова гудит адски, кажется, его даже подташнивает, и когда воспаленного лба касаются прохладные ладони, Ибо благодарно стонет.       — Прости, Бо-ди, — знакомым голосом отзывается хозяин спасительных рук. Ибо невольно дергается, пытается отползти подальше, вспоминая предыдущую встречу. Но, как и в тот раз, он снова попадает в плен к Чжань-гэ.       Ибо думает: только молчи. И тут же говорит:       — Рехнулся? — злобно так говорит, не сдерживаясь. — Это месть за зефир?       Сяо Чжань его не понимает.       — О чем ты? — спрашивает он и продолжает гладить. Руки цепляются к светлым волосам, пальцы касаются ушей — Ибо чувствует, как они горят, самые кончики, и как горит во внезапном смущении лицо, шея.       Или во всем снова виновато треклятое солнце?       Он осторожно приоткрывает один глаз, тут же натыкаясь на жутко обеспокоенное лицо. В темных глазах плещется ничем не скрытая паника, и от этого в Ибо чувствует себя неуютно.       Немного непривычно.       И в то же время прекрасно. Словно бы удовлетворен чем-то, название которому пока так и не нашел; струится и струится у него под кожей легкой волной эйфории это знакомо-незнакомое чувство, навлекая мысли: ага.       — Забудь, — устало проводит ладонью по лицу Ибо. Боль отступает на второй план, но вот приступ тошноты лишь усиливается. Он делает попытку подняться, но она безуспешна: Ибо только спотыкается, путаясь в ногах от легкого головокружения, и если бы не поддерживающий его Чжань-гэ, Ибо снова оказался бы на газоне.       В чужих руках приятно и спокойно. Ван Ибо утыкается носом в чужую шею, вдыхает аромат цитруса — что-то близкое к ананасу или апельсину, Ибо никак не может понять, нужно вдохнуть сильнее, распробовав; вдыхает и тут же ощущает — Сяо Чжань рядом с ним с шумом втягивает носом воздух, кашляет, издав при этом какой-то слабый глухой звук, немного надрывный и с нотками паники.       И Ван Ибо снова думает: ага.       И ведет носом по чужой шее, бесцеремонно и даже нагло, решая, что хорошая выйдет месть. Мягкость чужой кожи, едва уловимый приятно-сладкий аромат немного кружат голову, совсем чуть-чуть, заставляя Ибо невольно прижаться ближе и случайно — ой ли? — мазануть губами по манящей коже.       Внутри Ибо целый ураган: и робость, отражающаяся в смущении, и шок от собственных смелых действий — ладонями он цепляется за чужие плечи, оглаживая их и чуть сжимая, сминая форменную рубашку меж пальцев, — и некий азарт, подстрекающий его на новые смелые действия. Он теряется во всем этом, тонет, словно бы пойманный в шторм и наткнувшийся на рифы корабль, погружаясь на желанную и темную глубину желания сильнее и сильнее.       И, возможно, Ибо совершил бы еще чего, но Сяо Чжань ловко отстраняет его от себя и разворачивает в сторону школьных корпусов.       — Пойдем, — доносится его шепот. — Отведем тебя в медпункт.       Что-то в чужом голосе кажется Ван Ибо странным, но он не может понять, что именно. Ему бы посмотреть, совсем немного, хоть капельку, потому что чувство внутри бушует неистово, словно сорвавшийся с цепи дикий зверь. Грызет и грызет изнутри все нутро, а еще невыносимо жжется, заставляя Ибо дышать чаще и чувствовать легкую боль.       Удается это только в тот момент, когда медсестра, вручающая ему пакет со льдом и усаживающая на кушетку, трогает его лоб снова и снова, причитая о неаккуратности нынешней молодежи. Ибо бросает короткий и, надеясь, незаметный взгляд в сторону застывшего Чжань-гэ — тот сжимает шею ладонью, прямо в том самом месте, где кожи касались губы Ибо, и от этого тот широко улыбается, ощущая, как внутри снова сворачивается в маленький комок незнакомо-знакомое чувство.       Что ж, думает Ван Ибо, все еще не отрывая взгляда от чужого лица, не один я страдаю.       Все лицо Сяо Чжаня красное от смущения.       Ван Ибо чувствует огромную радость по этому поводу.              

****

      А потом это становится похоже на игру, в которой Ибо нравится смущать старшего товарища какими-нибудь незначительными действиями, больше похожими на случайность.        К примеру, опрокинет на него поднос с едой во время обеда, тут же принимаясь оказывать помощь — прости, Чжань-гэ, я случайно, правда-правда, и глаза при этом такие чисто-невинные, он закусывает губу в досаде и смотрит, смотрит на Чжань-гэ, который лишь тяжело вздыхает и согласно кивает.       Или же перепутает факультативные занятия, оказавшись не в том корпусе, что дежуривший по школьной территории президент студсовета в лице Сяо Чжаня провожает Ибо до нужного кабинета — Чжань-гэ, ну я правда думал, что сегодня занятия тут, и невзначай касается чужого предплечья, проводя подушечкой пальца по выступающей вене.       Ибо правда ничего такого и не имеет в виду.       Просто Сяо Чжань-гэ так смущается, что на его красивом лице проступают милые морщинки, по которым Ван Ибо так и хочется провести пальцами, чтобы разгладить. И сказать:       — Чжань-гэ не должен хмуриться, иначе на его красивом лице появятся морщины, оно станет сморщенным и некрасивым. Но даже если и так, то он все равно будет самым красивым.       Просто внутри Ван Ибо так много противоречий, так много чувств, и все они бурлящим потоком сметают его с ног, подчиняя и увлекая в неистовый водоворот; Ибо шагает в эту Бездну не раздумывая.       

****

             Когда Ван Ибо поднимается в библиотеку, — Чжань-гэ согласился позаниматься с ним ненавистной математикой, узнав, что Ибо прогуливает пятый в месяце по счету урок, — то на его пути возникает непреодолимое препятствие.        Оказывается, это кошка.       Маленькая, с короткими лапками кошечка расхаживает прямо посреди школьного коридора, вальяжно размахивая хвостом и утыкаясь своим крохотным носом-кнопкой в каждый интересующий ее уголок.       Просто маленькая кошка.       Ибо склоняет голову на плечо, фыркает, нахмурившись: в школе держать кошек запрещено, насколько он помнит правила.       Так откуда она взялась тут, такая красивая?       Об этом он и спрашивает ее, приседая возле крохотного тельца и протягивая руку. Шерстка у нее нежная, мягкая на ощупь. Ибо чешет кошку за ухом, тихо проговаривая себе под нос всякие глупости. Она ластится к нему, тычется мордочкой в раскрытую ладонь — Ибо, завороженный ее красотой и нежностью, полностью очарован.       — Какая ты умница, — приговаривает он, поднимая кошку на руки. Та сразу же мнется лапками у него на коленях, выпускает коготочки — совершенно не острые, коротенькие, как сами ее лапки, они даже не могут зацепиться за его форменные шорты. — Так ты у нас домашняя, значит, да?       Кошка смотрит на него своими большими глазами, моргает, будто бы в согласии. Маленькие ушки то и дело прижимаются к голове, она смешно морщит носик, когда Ибо, не удержавшись, тычется своим носом ей в мордочку; отпихивает лапкой, вырываясь, и не ожидающий такого Ибо заваливается чуть назад, смешно и нелепо плюхнувшись на задницу.       — Ты! — возмущается он, недовольно дернув ногой. Учебники, что он зажал под мышкой, с громким стуком падают на пол, а конспект и вовсе разлетается в разные стороны. — Кошка, а ну вернись!       На свои возмущенные кряхтения — по-другому и не скажешь — Ибо слышит тихий смех, а потом краем глаза замечает движение слева. Поднимает недовольный взгляд, готовый разразиться гневной тирадой на подошедшего хозяина, — а это именно он, Ибо уверен, кошка бы не сбежала столь резво от него, они же мило взаимодействовали до этого! — но замирает, и улыбка появляется на его губах.       — Чжань-гэ.       — Бо-ди, — Сяо Чжань подходит к нему, держа на руках знакомую кошку. Та ластится к нему, тычется мордочкой в ладонь — точь-в-точь как с Ибо недавно, и до того, наконец, доходит.       — Это твоя кошка, Чжань-гэ, — Ибо хмурится в притворном недовольстве. — Возьми ответственность.       Сяо Чжань заливается громким смехом, протягивает руку и касается светлой макушки. Зарывается пальцами в пряди, поглаживает слегка, и от этих действий Ибо млеет, словно бы став той самой кошкой, трущейся сейчас у ног Чжань-гэ — не хватает только замурчать, упав к ногам Чжань-гэ, обхватить их руками и тихо-тихо шепнуть: мяу.        И ему почему-то не стыдно за столь дикую мысль.       Нисколько.       — Беру, — Ибо ловко подхватывают под локоть, он тут же прижимается к чужому боку. — Орешек, — обращается Сяо Чжань к кошке, трогая ее в розовый носик, — что ты натворила, а? Ты же обещала сидеть тихо.       — Ты же знаешь, Чжань-гэ, — вкрадчиво начинает Ибо, шепча в чужое ухо, — кошкам в школе находиться запрещено.       Сам договаривает и наблюдает, как стремительно краснеет чужая шея и сбивается дыхание. У самого Ван Ибо оно сбивается тоже, но тот, кажется, уже привык — просто делает вдохи чуть глубже, один раз, второй, третий, пока обдумывают ответ на его заявление.       — Знаю, — соглашается с ним Сяо Чжань, поудобнее перехватывая кошку со смешным именем под задние лапки. — Но Бо-ди не выдаст мой секрет?       Время застывает; Ибо смотрит в чужие глаза, облизывает пересохшие почему-то губы и хрипло отвечает:       — Да, но с условием.       Он знает, что балансирует на грани. Опасной и острой грани той самой игры, в которой нет ни победителя, ни побежденного — только что-то среднее, между азартом и провалом; отчего-то он готов рискнуть.       Чувство в груди раскрывается огромными бутонами, задевая ребра, легкие, пуская корни уже в самое сердце. Ибо отдается ему полностью и говорит:       — Если Чжань-гэ купит мне зефира, — и чуть подумав, добавляет: — И сходит со мной на свидание.       Почему-то в тот момент он совершенно забывает о математике, разбросанных конспектах и кошке, когда Сяо Чжань-гэ, чуть пожевав нижнюю губу, отвечает:       — Без зефира. Сахар вреден. Хорошо?